Галчонок (на конкурс)

Женская история в четырех частях

 

Часть 1. Год 1994-й, сентябрь-октябрь

 

            После школы я без особых проблем – хотя и конкурс был приличный, шесть человек на место – поступила на филфак университета в областном центре. Можно было и не уезжать никуда, у нас в городе есть пединститут, но… Самостоятельности хотелось, новизны, взрослой жизни – получила всего, и очень быстро, и сполна. Проучилась я в университете всего полтора месяца, а точнее – десять дней, потому что первый месяц работали мы в совхозе или как он там тогда назывался, убирали хмель, и весело нам там было, и вольготно, и пропахли мы все основательно этим самым хмелем, и дурачились вовсю, переиначивая свои фамилии на «хмельный» лад, и стала я там, соответственно, Хмелева. Мальчишек с нами было всего четверо, и все такие начитанные и понтовитые, что скукотища с ними была до тошноты от ихней заумности. А по вечерам съезжалась со всей округи к нашему стоящему на отшибе совхозному общежитию полупьяная деревенщина – тупые, как валенки, и наглые, как танки – давай, и все! – и гоготали, и матерились, и бренчали на гитарах, и тарахтели своими драндулетами под окнами далеко за полночь. Нам-то еще повезло – на втором этаже жили, и баба Нюра – и комендантша, и кастелянша, и уборщица в одном лице – не пускала никого из этой оравы к нам на этаж, стояла у входа как стойкий оловянный солдатик, только со шваброй наперевес, и материла их так, что у нас уши в трубочку сворачивались – а к тем девчонкам, которым на первом этаже угораздило поселиться, так и в окна лезли, и стекла били… Скучать не приходилось, в общем.

            Повезло нам с этажом – не повезло со второкурсницей Катькой, которая из нас четверых в комнате была одна деревенская, и потому все эти местные изыски ухаживания были ей не только хорошо знакомы, но просто елей на душу или еще на одно место. Дородная деваха с третьим номером бюста, хохотунья и певунья – в основном матерных частушек – она просто обожала выставлять на подоконник свои объемные прелести, при виде которых у местных обормотов слюнки текли, как у котов при виде сметаны, щелкала семечки, сплевывая шелуху прямо на головы толпе ухажеров внизу, и начиналось:

            - Катюха, выходи…

            - А зачем?

            - А то ты не знаешь…

            - Не-а…

            - Покатаемся…

            - А мне с тобой неинтересно!

            - Это еще почему? Вчера было интересно, а сегодня – уже нет?

            -  А потому что ты еврей!

            -  Я?! Я – еврей?! Да какой я еврей?!

            -  Может, и не еврей… Но обрезание тебе точно сделали! И до такой степени…

            -  Да че ты несешь – какое обрезание?!

            -  Да каталка у тебя больно маленькая – никакой радости…

            -  Выходи, пилядь!

            -  Я не пилядь, а честная давалка!..

            -  А со мной поедешь, Кать? – вступал в диалог другой ухажер.

            -  Да ты в зеркало на себя давно смотрел?

            -  А че такое?

            -  А то! Из-под трактора только вылез – и сразу на свиданку, чувырло немытое!

            -  Да ты че, Кать…

            - «Тракториста полюбила, трактористу я дала – три недели потом мылась и соляркою ссала!»

            -  Выходи, лоханка раздолбанная, а то щас окна побью!..

            - Ой-ой-ой, напугал-то как!..

            Тут из окна первого этажа начинала орать баба Нюра:

            - Петька, мать-перемать, я тебе побью окна! Ты еще, засранец, мать-перемать, за прошлый раз не заплатил!

            - Да я пошутил, баб Нюр…

            - Гляди мне, дошутишься, мать-перемать! Как отделаю шваброй – надолго дорогу сюда забудешь!

            - Ниче, баб Нюр – у меня спина крепкая! Замучаешься швабры ломать!

            - А я еще десяток в столярке закажу! За твой счет! А тебя – вот дождешься! – так, мать-перемать, отделаю, что стоялка твоя в висюльку превратится!

            - Ну ты, баб Нюр, изверг…

            - Станешь тут с вами извергом, алкаши недоделанные!..

            И все начиналось по новой: «Катюха, выходи…», и так каждый вечер, с различными вариациями, а уж частушек матерных Катька знала превеликое множество и повторялась редко, и доводила ухажеров до белого каления, на стенку парни лезли в буквальном смысле слова – тащили откуда-то лестницы и на приступ шли, как ордынцы на крепость, и в окно зырили и скалились с одной лестницы и по двое, и по трое, пока Катька – та еще прохиндейка  из села Кукуева – не сдавалась на милость атакующих, то через окно, то через дверь исчезая когда на час-другой, а когда и до рассвета, но возвращалась каждый раз напевая, частенько с запашком вина, и потягивалась сладко и подзадоривающе: «Ох и натрахалась же, девоньки!..» - «Кать, ты нам поспать-то дашь?» - «Поспать… Спасибо скажите, что сюда хахалей не веду – а то бы у меня всю ночь коечка скрипела, а у вас – зубы!» - и хохотала так, что в селе дружно взлаивали собаки и начинали голосить петухи, даже если и было совсем не время. А в свободное от работы и вечерне-ночных заскоков и взбрыкиваний время просвещала нас Катька своим пониманием произведений классиков мировой литературы и их персонажей. Особенно от нее доставалось тургеневскому Герасиму и Дон-Кихоту Сервантеса:

            - Да что ж это такое, девоньки?! Чему нас тут сейчас учат, как учили и в советские времена, и хотят, чтобы и мы тому же потом и детей в школе учили?! Полному дебилизму! Злобная барыня ОТ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ возненавидела герасимову любимицу Муму, и тот, не зная, как быть, взял да и утопил несчастную собачонку! Да насрать ей было с высокой колокольни и на Муму, и на немоту Герасима, и на то, что он крепостной, а она барыня! Просто мужика хотелось  бабе, до волчьего воя на луну хотелось, чтобы без всяких экивоков завалил ее этот тупица Герасим – поскольку она явно знала или даже поднаблюдала, как он своим шкворнем брюхатит дворовых девок, кухарок и горничных, а других подходящих мужиков в окрестностях не наблюдалось – завалил бы где угодно, хоть в светлице, хоть в конюшне, хоть в курятнике, и отодрал бы так, чтоб она от восторга средь бела дня небо в алмазах увидала, и чтобы и потом делал из нее податливую поваляшку, почаще да поусерднее! А он, дубина стоеросовая, этого не понял – не с языком у него были проблемы, девоньки, а с головой!.. А Сервантес что отчебучил?! Сделал главным героем охрененно толстого и офигенно нудного романа не жизнелюба и женолюба, пройдоху и выпивоху Санчо Пансу, а выжившего из ума дряхлого импотента! А я, дура, раз пять эту писанину от корки до корки пролистала, не одну тыщу раз палец обслюнявила, пытаясь найти описание того, как этот ДОН прискачет в конце концов к своей возлюбленной Дульсинее и, изголодавшись от длительного воздержания, к обоюдной радости обоих поимеет ее многократно если уж не на крутящихся жерновах ветряной мельницы – во был бы кайф! – то прямо на земле под вращающимися лопастями, предварительно забросив к херам свои оружейно-защитные железяки в ближайший овраг, а ее юбки, блузки, чулки с подвязками и панталоны - на лопасти ветряка, чтоб крутились они вверх-вниз и трепыхались на ветру восторженными символами торжества любви, страсти, да просто хорошего порева!  Я, пока эту хренотень листала, выискивая подобную изюминку, сама вся извелась почище ста недотраханных Дульсиней, вместе взятых – и не нашла, девоньки, не нашла! Ну не гондон ли этот дон, не гульфик разве штопаный?!..

            Не скучно, в общем, было нам в этом хмелесовхозе, а зачастую весело. А когда уезжали, Катька, напевая: «На деревне, девки, я – первая красавица – мужикам я всем дала – очень это нравится!», кивнула на высокое деревянное строение сушилки и посоветовала не пить пиво местного производства: «Мы же там, девочки, и трахались, и в туалет ходили и по-маленькому, и по большому в этот хмель…». И почти всю дорогу до города распевала своим звонким голоском матерные частушки, лишь иногда заменяя скабрезности прозрачными намеками или более-менее подходящими по смыслу или рифме звукосочетаниями: «Я жила на Колыме, там, где моют золото, если б не было мохнушки, умерла бы с голоду!», и мы то прыскали, то откровенно хохотали, поглядывая на пунцовые уши сидящего к нам спиной на переднем сиденье молодого преподавателя в очках, который, говорили, преподавал как раз то ли фольклор, то ли древнерусскую литературу. После очередного Катькиного куплета, от которого наш пожилой хохочущий водитель снова едва не свалил свой новенький «ПАЗик» в кювет («Во дает девка!»), преподаватель, не оглядываясь, прикрикнул по-мальчишески звонким голосом:

            - Старосельцева!

            - Я за нее, Борис Петрович… - скромненьким тоненьким голоском, опустив шальные глаза долу, хотя преподаватель так и не оглянулся, ответствовала Катька.

            - Хватит паясничать!

            - Да какое ж это паясничанье, Борис Петрович?! – почти искренне изумилась Катька. – Это же самый что ни на есть настоящий фольклор, истинно народное творчество, а не какое-то педерастическое и кастрированное советское фуфло! «Мы железным конем все поля обойдем, соберем и посеем, и вспашем!». Нормальные люди сначала пашут, потом сеют, а уж потом собирают – а у нас все через задницу!

            - Надо было тебе в сельхозакадемию идти, Старосельцева…

            - Не-е, Борис Петрович, я же фольклор ну просто обожаю… Хотя и от механики я тоже тащусь, особенно на практических занятиях по наступательно-возвратному движению-скольжению хорошенького поршня в цилиндре… У-ух!..

            - Катерина, может, возвратно-поступательному?..

            - Что вы, Борис Петрович! Я же не о двухтактных двигателях внутреннего сгорания речь веду, и даже не о паровозиках старинных, хотя паровозы к теме намного ближе… Возвратно-поступательное как-то мелко, дохло, неинтересно и даже пошло! А наступательно-возвратное – это… Это совсем другое! Главное, чтобы шатунный механизм оправдывал свое название, чтобы шатал он исправно и подолгу, чтобы поршень был вполне соответствующих размеров и надлежащей степени закалки – и тогда это сила, мощь, красота,  дрожание земли, стуки, грюки и скрип настила, жара, пот, раскаленные котлы, механизмы и организмы, высокое давление во всех трубопроводах, жилах и жилочках, зашкаливание эмоций, мозгов и стрелок, и воздухозаборники-носодырники уже не справляются со всасыванием живительного азота с кислородом, а клапана не успевают выпускать отработанную паро-газовую смесь, и тогда, чтобы не взорвалось все к херам от избыточного внутреннего давления, уже не какой-нибудь жалкий свист получается, едва-едва колыхая воздух, не болезненно-старческое сопение и сипение, а звериные рыки, вскрики, всхрипы, всхлипы, чмоки, ахи, охи, визги, стоны, мычание, стенание, завывание, царапанье, кусание, землетрясение, яростное кипение, бурление и громыхание вулкана, плещущее извержение горячего спермогейзера – и блаженное умиротворение… «Тракторист да тракторист, да положи меня под низ, свой кардан мне покажи, про сцепленье расскажи!» - «Че сопишь, как паровоз, будто тащишь в гору воз? Цепче ты меня держи да сильней меня…гм-гм…люби!»- «Мой милок – ну прямо бес! Утром на меня залез… Уже полдень на дворе – а он все еще на мне!..».

            - Ох, Старосельцева…Психушка по тебе плачет с отделением сексопатологии…

            - Не обижайтесь вы на меня, Борис Петрович, и меня не обижайте… Я, может быть, под вашим чутким руководством диссертацию кандидатскую по песенному русскому народному творчеству уже на втором курсе защищать буду! А то и сразу докторскую! А что? Очень даже сможем, если постараемся! Ахнем, бабахнем и херакнем так, что сначала весь ученый мир старых пердунов от изумления вздрогнет, а за ними вслед и все остальные от восторга закачаются! «Наконец и к нам дошла эта перестроечка, и у нас теперь скрипит посильнее коечка!» - «Целу ночь и он, и я в космосе летали – так состыковалися, что утром не рассталися!» -  «Опа да опа, зеленая ограда, девки трахнули попа – так ему и надо!..».

            - А без мата никак нельзя?

            - Так куда ж совсем без него-то, родименького, миленький вы наш Борис Петрович?! – снова почти искренне изумилась Катька, а у молодого преподавателя после ее «миленький вы наш» уши стали совсем багровыми. - Без него ведь, пусть и грубого, но такого веселого и точного, наш великий и могучий русский разговорный язык – опять же почти сплошь и рядом гнусное лицемерие и фарисейство!  Как сказал то ли Тютчев, то ли Фет, точно я, экскюз ми, миль пардон, не помню, да это и не важно: «Мысль, изреченная без мата, есть ложь!». Или вы, забивая гвоздь и попав молотком по пальцу, говорите нечто нежное, трогательное и офигенно литературное?

            - Долялякаешься, Старосельцева, так и вынудишь меня докладную декану писать…

            - Ну вот и вы фарисейничать стали… - огорченно констатировала Катька. – Хотели ведь другое слово сказать, с теми же префиксом, суффиксом и окончанием, но с более выразительным корнем, однако ваша так называемая образованность и интеллигентность не позволила вам этого сделать, снизойдя до пошленького ляляканья… Что ж потом удивляться, когда лицемеры рангом повыше чистят от мата и стихи незабвенного гусара-партизана, ухаря, хахаля и бухаря Дениса Давыдова, заменяя после словосочетания «эскадрон гусар» его очень точное и выразительное определение этих бравых вояк, любителей и любимцев женщин на выхолощенное  и кастрированное «летучих», да и самого Пушкина Ляксандра свет Сергеича почистили в строках о соломинке и бревне, да и не только там… А что касается декана, так он ведь сам рассказывал, как во время его учебы в аспирантуре Новосибирского университета его коллега, молодая, прелестная и незамужняя девица двадцати шести лет от роду с блеском защитила на очень закрытом заседании старпёров из ведущих универов страны свою диссертацию под названием «Происхождение и развитие русских матов с древнейших времен до наших дней», и, нисколечко не смущаясь охрененно представительного сообщества обалдевших слушателей исключительно мужеского полу, роду и племени, все по полочкам разложила, что, отчего, как и почему… Что существительное из трех букв, означающее понятно что, произносилось ранее как «хув» и было оно напрямую связано с древнерусским глаголом «хоувати», сохранившемся в украинском языке как «ховать», то есть прятать. Понятное дело – эту причиндалину уже тогда никто открыто не носил, разве что полные идиоты… И что словосочетание с упоминанием матушки до прихода на Русь татар, для которых слово «мать» священно,  вовсе не имело того оскорбительно-негативного смысла, который существует и поныне – встречаются, к примеру, два племени, скажем, древляне и кривичи, что-то там между собой не поделили – то ли землю, то ли девок, то ли еще какая-то у них байда - дело уже до драки доходит, и не просто кольями, а мечами, копьями и луками со стрелами, но тут пригляделся один наш предок, постарше да посолиднее который, глазки слезящиеся для верности протер и орет  другому нашему далекому родичу, молодому заводиле-супротивнику: «Эй, ты, рожа косорылая да конопатая, ты из чьих-то будешь?». Тот тоже за словом в портки не лезет, ответствует с достоинством: «Ну, ты, пердун старый, за базаром-то следи… Криворотовы мы!». «Ба! – радостно кричит старый. – Так я ж твою мамку!..».  «Тю! – радуется и конопатый. – Так мы ж, считай, родня! А чуть с дури кровушку друг дружке не пустили… Айда к нам всей братвой в городище, отметим это дело, как на Руси полагается!» - «А опосля вы к нам!..» - «Лады!..». И пошла веселуха с медовухой и дальнейшим породнением племен сначала в одном поселении, потом в другом, и там и там по неделе гудеж столбом, питво рекой и сладостное пыхтение от зари и до зари где кто кого сгреб, и нету никому дела и до скотины некормленой и не вовремя доеной, и что жито в поле неубранным осыпается – зато мужики довольные и бабы с девками счастливые… Короче, матерщинка та еще звучала в стенах прославленного вуза, особенно потрясная оттого, что она очень даже изящненько излагалась звонким девичьим голоском.  Для образованного и усидчивого филолога с даже поверхностным знанием древнескандинавских, тюркских и староевропейских  языков тема ведь была не такая уж и сложная, но практически совсем не освоенная из-за своей щекотливости даже умудренными старцами от филологии с их учеными званиями, степенями, заслугами и обосранными от страха штанами, что какой-нибудь вышестоящий Иван Иванович из Академии Наук или ЦэКаэсэсовский Пидор Пидорович могут не так все понять, возьмись они за эту тему…

            - Ты-то об этом откуда знаешь, Старосельцева? Насколько мне известно, Геннадий Семенович об этом только парням со старших курсов рассказывал, да то в довольно узком кругу…

            -  Тайна сия велика есть, Борис Петрович… - по церковному протяжно и низким голосом молвила Катька, и мы в очередной раз прыснули, зажимая рты ладонями, чтобы не захохотать в полную силу, и мне вдруг стало так жаль этого молодого очкастого преподавателя то ли фольклора, то ли древнерусской литературы, до которого, похоже, дошло, от кого и при каких обстоятельствах озорная до полной безбашенности Катька могла почерпнуть подобные сведения, и не проронил он больше ни слова…

            А буквально через неделю после возвращения из хмелесовхоза в университет в шикарном нашем общежитии квартирного типа тормознул меня Игорек. Я как раз от девчонок со второго этажа из душа поднималась – у нас ни в квартире, ни во всем крыле почему-то не было горячей воды – халатик на мне, тапочки и тюрбан на голове из полотенца, а он спускался, рыжий, губастый, смешной, веселый и наглый, глазищами своими раздевает прямо сразу – и с ходу:

            - Привет! Ты с филфака?

            - Да…

            - Английский хорошо знаешь?

            - Более-менее… А что?

            - Да бумага мне одна по электронной почте пришла от немцев, и по-английски, и по-немецки, а я и не спикаю, и не шпрехаю… Поможешь?

            - Можно… Если текст не очень специфический…

            - Да вроде нет… С меня шоколадка!..

            И пошла я, дуреха, в его 307-ю «б», и познакомились уже на ходу:

            -  Я – Игорек с четвертого истфака!

            - Галя…

            - Оч-чень, как говорится, приятно! Какой шоколад больше любишь?..

            В общем, закапал он мне мозги сразу и основательно, и в комнату его я входила уже без всяких опасений, почти как с себе домой, а войдя – обалдела: у стены кровать не двуспальная даже, а скорее трехспальная, высокая, бархатом красным застелена, и подушечек аж четыре атласных, и зеркала горизонтальные с двух сторон в стенах на всю длину и ширину кровати, и шары с блестками, как на дискотеке, под потолком крутятся – блик, блик – и музыка приятная играет, а не крикливая попса, двухкассетник с наворотами, и стол компьютерный со всеми причиндалами, и телевизор большой импортный, и холодильник двухкамерный новенький – не хило четверокурсничек живет, папаня у него явно богатенький Буратино… Усадил он меня в кресло уютненькое под торшером розовым, листочек с письмом электронным дал: «Уважаемый мистер Пупкин, мы готовы сотрудничать с вами в плане производства и распространения известной вам продукции…», а Игорек уже из холодильника «Кока-колу» достал, в стакан налил и коробку начатую с конфетами шоколадными на столик поставил, и все такое вкусное, я «Колу» выпила и все четыре конфетки, что в коробке оставались, слопала, и еще «Колы» попросила – а уж пила ли еще, не помню.

            Я так и не узнала, что же он мне подмешал и куда – в «Колу» или в конфеты – наверное, какой-то наркотик, потому что алкоголем и не пахло, а закайфовала я в момент, капитально и надолго, и лежала я уже голенькая на спине на красном бархате высокой постели, и плыла, и летела куда-то в то нарастающем, то затихающем звоне в голове, таком приятном, таком обалденном, и смотрела в зеркале на стене удивительное кино, где рыжий и на кого-то похожий парень, наклоняясь над постелью уже в одних плавках на завязочках, целует, улыбаясь, ножки какой-то тоже знакомой девочке, все выше и выше, и я внезапно осознала, что это Игорек меня целует своими большими губами, и это было очень приятно, и не было ни сил, ни желания противиться происходящему, а потом он добрался до самых сокровенных мест, и это был такой балдеж, такой отпад, вот только смотреть на все это в зеркале было почему-то неприятно, стыдно как-то, и я закрыла глаза, и, помню, подумала, какой невероятный и чудесный сон, и не сразу поняла, о чем он спрашивает: «Можно без резинки?», а когда поняла, меня тронула его забота обо мне, и я зачастила: «Да, да, да!», потому что желание давно ожидаемого было уже намного сильнее естественного страха, и он, подложив под меня мой же халатик, чтоб не испачкать ничем красный бархат, неторопливо овладел мной все так же стоя возле постели – так вот почему она такая высокая -  сначала очень изумленный, а потом очень довольный, что оказался моим первым мужчиной…

            Чудесный сон продолжился кошмаром, потому что самодовольного и в общем-то нежного Игорька тут же сменил хищно оскаленный и откровенно грубый Вадик, его друг и однокурсник, а потом снова был Игорек, а затем опять Вадик, они от меня и в квартирной душевой не отставали, и мое действенное знакомство с позициями и позами в сексе завершилось оргией втроем. Я приплелась в свою комнату, не поднимая глаз на встреченных в коридоре студенточек, которым, конечно же, сразу было понятно, откуда и после чего можно вот так плестись в изжеванном халатике и с черт знает чем на голове от нечесаных волос, и мозги пухли от мыслей, как же теперь быть и что делать, ведь эти скоты наверняка раструбят всем сексуально озабоченным уродам, какая Галочка в постели, и до слез было жалко оставленное в 307-й «б» мое любимое банное полотенце с аппликациями в виде милых  ушастых щенков по краям, за которое после всех их вытираний и взяться было противно,  и молила боженьку по пути, чтобы девчонок в комнате не было никого – но Светка со второго курса была, и только глянула на меня, как протянула понимающе и сочувствующе «О-о-о-о-о…», и я, не глядя на нее, сбросила с себя на пол  любимый свой халатик, на котором, слава богу, все следы были с изнанки, и который теперь тоже не годился даже на то, чтобы мыть им пол, и надела легонький сарафанчик, и плюхнулась в койку, и разрыдалась, заталкивая в рот угол подушки, чтобы не завыть на всю общагу - Светка  молча сидела напротив на своей постели, дожидаясь, пока я наревусь, потом сказала тихо и печально:

            - Надо было мне тебя предупредить – да только откуда я знала, что ты так быстро попадешься этим скотам на глаза? Кто там был – Игорек? Вадик? А Мишаня? Ну, это тебе еще повезло – обычно они втроем обожают, как сами говорят, пилить скрипку в три смычка…

            - Ты… тоже?..

            Она кивнула, помолчала и добавила:

            - Особенность в том, что они все, что там делается, от начала и до конца снимают на камеру…

            - Как?!

            - А так. Думаешь, зря там зеркала горизонтальные вдоль всего сексодрома? С секретом зеркальцы-то – с той стороны сквозь них очень даже хорошо все видно. Оттуда и снимают происходящее в разных ракурсах. И в душевой объективчик маленький в углу под потолком. Потом монтируют все на компьютере и продают. Спрос на порнуху, особенно свеженькую, приличный – как у нас, так и «за бугром», особенно в Германии…

            - А… как же…

            Светка хмыкнула:

            - Милиция? Да ей по барабану. Как говорится – все куплено, все продано, ребеночек не наш. Это же мафия самая натуральная. И менты, и комендантша, и в университете кто-то из шишек. Думаешь, просто так им позволили все это оборудовать в общежитии и ничего вроде бы не замечать, хотя регулярно по комнатам с проверками ходят?

            - А… что делать?..

            - Не знаю. Думай теперь сама. Не сегодня, так завтра появится здесь Тамара – она у них главная по уговорам. Принесет твой первый гонорар за активное участие в съемках без твоего ведома и предложит продолжить съемки уже не скрытыми камерами, а заодно и периодические выезды к заинтересованным клиентам – и на дом, и в сауны, и просто на природу. Желающих нуворишей в городе немало…

            -  А ты… как…

            Светка криво усмехнулась:

            - И я так… Когда соглашаюсь, когда отказываюсь, ссылаясь на всякого рода недомогания, но, сама понимаешь, слишком часто это не прокатывает… А куда денешься – они и уговаривать, и шантажировать умеют, и угрожают не просто так, не красного словца ради… Да и денежки платят хорошие, не скупердяйничают, особенно если очень постараешься, да с выдумкой и артистизмом… А мне и приодеться хочется, и в приличном салоне красоты регулярно поприсутствовать, чтобы селючкой не выглядеть, и в бассейне побултыхаться, и в тренажерном зале форму поподдерживать, и в приличную кафешку сходить нормальной пищи вкусить, а не только в нашей бурсовской столовке питаться, гастриты с язвами уже в юном возрасте зарабатывая – а у родителей на это денег нету, да и брат еще младший в школу ходит. В современные времена предки мои не вписались, как некоторые – все еще в прошлом до сих пор, с идеями, но без денег…

            По гороскопу я Весы, натуральнейшие и до того очень стабильные, которые ранее просто невозможно было вывести из блаженного равновесия – но тут они качнулись, и очень сильно, и зафиксировались в новом, вздернутом и не сразу привычном положении, и я, слушая вроде бы сочувствующую мне Светку, вдруг с холодной отчетливостью поняла, что – все, наивное детство кончилось, началась взрослая и отнюдь не всегда  радостная жизнь, в которой за все придется платить самой и по полной программе, и еще не знала, что я буду делать дальше, потому что вляпалась я с ходу не просто сильно, а с головой, и я спросила Светку, входит ли в ее обязанности таким вот милым образом склонять к дальнейшему пилядству наивных глупышек вроде меня или она это делает по собственной инициативе – чтобы купаться в этом дерьме не одной. И угадала – Светка сначала рот открыла в глубочайшем изумлении от моей наглости, а затем выпалила: «Да пошла ты!..», и хлопнула дверью сама, и почти сразу нарисовалась – хрен сотрешь - эффектная девица явно со старших курсов,  по-хозяйски размашисто плюхнулась ко мне на постель, так что я волей-неволей дернулась, чтобы дать ей место присесть, забросила ногу на ногу и сказала весело и чуточку насмешливо: «Привет, Галочка, привет, звездочка! Я – Тамара, менеджер по продажам, бухгалтер и кассир в одном лице», и эффектно вытащила из нагрудного кармашка импортного жакета пухлый квадратик вдвое сложенных невиданных мною раньше сотенных баксов, и плавненько, неторопливо положила мне на живот по одной три бумажки, и пригладила их ладонью, а заодно и живот: «Думаю, тебе уже известно, что все твои кувыркания в 307-й «б» снимались на видео. Так что с удачным дебютом тебя в крутом порнофильме. Считай, что это аванс.  Сколько получишь еще – зависит от продаж. Но должна тебе заметить, милая – я, правда, пленочки только отрывочно просмотрела – что зрелищно, и весьма. А что целочкой оказалась до сих пор в наши-то времена – так тебе за это отдельная премия полагается», - и изящно добавила две зеленые бумажечки, и опять пригладила их ладошкой, и уже откровенно не столько их, сколько живот, а затем целенаправленно скользнула рукой выше и легонько стиснула мою грудь: «Ну что, милочка, будем работать дальше?», и томно провела язычком по своим умело напомаженным губам: «Я и сама с тобой с удовольствием покувыркаюсь…».

            Я, не глядя на Тамару, медленно отвела от себя ее руку, затем, задавливая на корню рвотный позыв – вряд ли, конечно, Игорек с Вадиком вытирали этими баксами свои дела, как вытирали их моим любимым полотенцем, но мыслишка такая появилась и не исчезала – взяла с живота  зеленые бумажки и неторопливо просмотрела каждую на свет, как будто что-то в них понимала, аккуратненько их сложила и сунула в кармашек сарафанчика – хоть и в дерьме заработанные, но могут пригодиться, не дарить же их этим скотам – и спросила: «Будем подписывать контракт?».  Она заметно растерялась, ее хватило лишь на то, чтобы натянуто улыбнуться: «Да какой контракт в этом деле? О чем ты говоришь? Все на доверии!», и вильнула глазами в сторону, и занервничала еще больше, порывисто вытащила пачку «Мальборо», щелкнула изящной импортной зажигалкой, нервно затянулась, успокаиваясь, и, вероятно, вспомнив, что лучшая оборона – нападение, опять стала насмешливой и наглой:

            - Ну ты же не хочешь, девочка, чтобы и фильмик с твоим участием, и пачечку крутых фото в придачу мы послали в твой зачуханный Мухосранск, или как он там называется, твоим бедненьким мамочке и папочке? А заодно и всем вашим знакомым, чьим мнением ты, такая порядочная девочка, дорожишь. Тете Зине, например. Или тете Любе…

            Работала ли Светка на этих сволочей в беседе со мной или не работала, но спасибо ей – подготовила она меня ко встрече с Тамарой, а иначе добила бы меня эта стерва своими словесами и поглаживаниями и морально, и физически, и оставалось бы мне только два пути, и оба неприглядных – либо подчиниться им полностью, либо покончить с собой от стыда, оберегая себя тем самым от дальнейшего падения и унижений. А так – еще и выхода не нашла, но выводила Тамару из себя, заставляя нервничать и ошибаться. Даже не ошибаться – просто она сама, упомянув и тетю Зину, и тетю Любу, давних маминых подружек, подсказала мне выход, сама того не зная – да, круто у них все схвачено, действительно мафия, менты определенно под ними или над ними, потому что о маминых подружках они могли только через нашего участкового узнать, и за тот месяц, что мы на хмелю дурачились, прошерстили если не всех, то значительную часть первокурсниц на предмет, кого можно сразу пропускать через сексодром 307-й «б», а кого лучше пока не надо… И второкурсница Катька, та еще оторва,  ведь определенно не зря и не за просто так целый месяц ну очень усердно изгалялась перед нами, дурочками, в хмелесовхозе  – и озорными частушками, и трепотней, и разнузданным поведением з