Отель Калифорния (на конкурс)

 

1.

Тщетно искала я в сети адекватный перевод этой песни…

Так вышло, что на финальном слове комп сам поправил меня: «перевод этой пенсии». То есть, система решила, что я ищу некий выгодный счет для перевода своей пенсии, однако пенсия у меня такая, что сколько ни накручивай процентов…

И когда мне звонят юные засранцы из «банка», сообщая тревожным голосом, что с моей карты только осуществлен перевод во Владивосток, я не реагирую, потому что на карте с утра оставалось рублей сто пятьдесят. И пускай эти засранцы сами не дотянут до пенсии, сдохнут в корчах от передоза или алкогольной интоксикации, надравшись за деньги, которые умыкнули у наивных пенсионерок вроде меня. То есть они так полагают, что у меня на старости лет поехала крыша, и я запросто куплюсь на их развод.

А то еще стучатся ко мне Вконтакте разные зарубежные личности, предлагая дружбу. Личико у меня на аватарке еще ничего себе, вот они и пишут: «You are very pretty», полагая, что девушки за пятьдесят безусловно на это купятся. А тут еще один американский майор, который якобы сидит в Сирии в составе миротворческих войск, уточнил: «How many years you are?» в смысле сколько тебе лет. А-ха-ха, я так прямо и написала майору по-русски, что товарищ майор, фраза «сколько тебе лет» по-английски звучит несколько иначе. «О, sorry, я допустил глупую грамматическую ошибку». Очень глупую. И выдал себя с головой. Плохой из тебя шпион, товарищ майор. И номер своего ватсапа я тебе по этой причине ни за что не выдам. Потому что никой ты не американский майор, а обычный малолетний засранец, которому зачем-то понадобился мой ватсап, хотя я так и не поняла зачем и что это за вид развода такой через номер ватсапа.

А по-английски я так хорошо рублю потому, что в начале тридцатых годов в Америке действовало бюро, которое вербовало кадры на строительство социализма в CCCР. То есть, мне, конечно, еще не столько лет, чтобы помнить, как океанские лайнеры переправляли рабочих из Америки к нам в Зажопинск, однако в прошлом веке меня учили английскому настоящие американцы, которых некогда детьми привезли сюда. Их родителей впоследствии репрессировали, но дети выжили и даже учредили школу, в который английский преподавали со второго класса. И это в СССР в самый разгар застоя, когда по-английски не говорил никто. Вообще никто из обычных людей в нашем городе, где, по представлению некоторых, даже электричества нет. Только недавно провели, да.

Я еще решила поиздеваться над майором и написала, что, товарищ майор, раз уж мы где-то одного гэ рэ, как ты утверждаешь, –  вот мне интересно, какую музыку слушали в Америке в начале восьмидесятых. У нас тогда было со всех сторон закрытое общество, но зарубежную эстраду мы все-таки крутили, особенно тащились от «Отеля Калифорния», помнишь такую песню?..

Товарищ майор вопрос проигнорировал, потому что вообще не понял, о чем это я. Хотя песня, по-моему, до сих пор жива, и люди даже обсуждают в сети, о чем же она.

Добро пожаловать в отель «Калифорния»,
Такое прекрасное место...

 

Загадочная история случилась со смыслом этой песни. Мы-то думали, что она о романтической любви, когда избранница раю в шалаше предпочитает роскошь дворцов, как и полагается в капиталистическом обществе. А еще – о проблеме гедонизма в Голливуде, когда на пороге тебя приветствуют, все тебе обещают, заманивают, а потом вышвыривают, как использованный презерватив. Хотя презервативы еще не были органичной частью нашей школьной фантазии, и одноразовых предметов вокруг было не так уж много, кроме разве что бумажных салфеток. 

Нам говорили, что это очень вредная песня. Потому что она о больнице для душевнобольных в штате Калифорния или о Калифорнийском реабилитационном центре для наркоманов. Или о тюрьме, который на американском сленге называется «Отель Калифорния». Или даже о шотландском замке черного мага Алистера Кроули – личности весьма экстравагантной, он был поэт, художник, писатель, а также известный идеолог оккультизма и сатанизма.  Впрочем, это уже более поздняя трактовка. А еще говорили, что эта песня о судьбе Грема Парсонса, исполнителя кантри-рока, который осенью 1973 года скончался от передоза в номере отеля Joshua Tree Inn в юго-восточной Калифорнии, а также об излишествах американской культуры и шатком балансе между искусством и коммерцией.

Так о чем же она все-таки? Или обо всем понемножку?

На потолке зеркала,
Розовое шампанское во льду,
И она сказала: «Здесь мы просто узники,
По нашему собственному желанию».

Ладно, можно допустить, что песня о том, что все мы пребываем в рабстве своих желаний. Лишь однажды мы освободимся, но никогда не узнаем об этом.

Последнее, что я помню,
Это как я побежал к дверям.
Мне нужно было найти как выбраться отсюда
Чтобы вернуться туда, откуда я пришёл.
«Расслабьтесь», сказал сторож,
«Нас запрограммировали принимать гостей.
Вы можете освободить номер в любое время,
Но вы никогда не сможете уйти!»

Так что же такое сотворила с нами группа «Eagles» и почему мы до сих пор так опрометчиво тащимся от этой песни, которая скорее всего попросту ни о чем?

Вот именно ни о чем. И это значит, что ее скрытые смыслы прочитываются в течение жизни, причем каждый находит в ней именно свои смыслы, но вот ответ на свой главный вопрос, что это за зверюга такая, которую постояльцы отеля так стараются убить, а все не выходит, я неожиданно обнаружила только сейчас. Вообще жалко зверюгу, даже если она монстр. Мне всегда в кино монстров в конечном итоге жалко. Дракон же не виноват, что он дракон, он таким родился. Убивать-то зачем?

Кстати, в разнообразных переводах этой песни на русский встречаются слишком уж прямые толкования зверя, вплоть до того, что это свинья на шашлыки. Ну, развлекаются ребята в отеле, проголодались.

И вот по прошествии многих лет с моей школьной юности я поняла, почему им, то есть теперь нам, так и не удается убить этого зверя.

2. Незабываемое

На днях сходила на вечер встречи выпускников. Сорок лет назад мы окончили школу, но до сих пор встречаемся каждый февраль из ностальгии или еще почему. Недалеко от почты есть кафе «Студия», в котором я никогда не бывала прежде, даже не обращала внимания, что оно там есть. На первом этаже сидели какие-то подростки с татуировками и зелеными волосами. И поначалу мне даже показалось, что это инопланетяне, которые незаметно оккупировали мой мир. Мы собирались в «Студии» на втором этаже. Волосы у нас – у кого они остались, конечно, тоже крашеные, но в более естественные цвета, при этом у одних щербатые рты,  как у первоклашек, а у других вставные зубы, и это сильно заметно. Однако будем считать, что у нас только сейчас выпали молочные и наконец режутся коренные.

Когда мы спускались в туалет на первый этаж, разрисованные подростки смотрели на нас как на динозавров, но нам было на это глубоко плевать.

Я сидела вместе со своей школьной подружкой, которую недавно выпустили из дурдома и которая в тот вечер была абсолютно адекватным человеком. Мы держались вместе как существа слегка стукнутые среди вполне нормальных, давно состоявшихся людей. Точно так же много лет назад мы сидели в кинотеатре, прижавшись друг к другу. Нас только что приняли в пионеры – а в пионеры принимали почему-то в кинотеатре «Победа», – и думали, как много важного и большого нам предстоит совершить. Победа! Прием в пионеры был нашей общей победой над возрастом. Пионер – это уже серьезно. Пионер – значит первый. Моя подружка была гораздо первей, смышленей и талантливей меня, однако в обыденной жизни такие люди оказываются не у дел. Нет, если не обладать долей здорового цинизма, можно действительно свихнуться, особенно когда во власти оказывается малообразованное чмо и еще пытается всеми руководить.

Поскольку у моей подруги диагноз, она имеет право открыто высказывать то, о чем я сама давно уже думаю, однако вслух не произношу, потому что местная публика далека от обобщений и наверняка перенесет мои сентенции на конкретные личности, тогда как я действительно обобщаю. И если кто-то там на кого-то подумает адресно, так только потому, что тенденция всеобща, обла, огромна, стозевна, ну и так далее. Или, как говорили при социализме, учение Маркса всесильно, потому что оно верно.

Так вот, из социализма мы с подругой вынесли именно то, что умный, образованный человек не должен заявлять о своих достоинствах. Он должен рассчитывать, что когда-нибудь его таланты будут отмечены руководящими органами. Потому что умного человека всегда заметят, особенно когда талант так и прет наружу.

Теперь-то мы понимаем, что правило придумано в интересах серой посредственности, которая имеет шанс всплыть на поверхность только при условии, что талантливую личность слегка притопят. В Советском союзе все ведь были изначально равны, значит, и не должны были существовать сильно талантливые люди. Советский дискурс заставлял молчать, когда вперед перли неучи и бездарности. Потому что талант отличала скромность.

И к чему мы приплыли?  А к тому, что нынче куда ни плюнь – попадешь в очередное руководящее чмо, которое еще убеждено в том, что культурный и образованный человек никогда громко о себе не заявит, не вступит в спор, не разоблачит невежество и –  самое главное – не ответит хамством на хамство. Нет, случаются и такие хамы, которые наскакивают с матерком на интеллигента, а когда он в ответ откроет рот, громко вопят, что во бля, еще образованным себя считает. «Еще шляпу надел», вот-вот, это выраженьице из семидесятых прошлого века, когда считалось, что интеллигент обязан молчать в ответ на хамство пролетария. Потому что пролетарию так будет приятней жить.   

Хотя и ежу понятно, что если вместо лучших вперед прут посредственности, это беда для всей популяции. 

Вообще-то я ничего такого не говорила, я только поддержала свою школьную подругу. А ей теперь высказываться можно: у нее диагноз. И вроде бы никто по этой причине не обратил на ее слова никакого внимания, однако все так решили, что она имеет в виду Колокольчикова, который сумел дослужиться до спикера Заксобрания нашей республики, хотя в школе интеллектом не блистал и никто бы даже не предположил, что он выбьется в такие большие люди. Хотя подруга наверняка говорила о своем начальстве, которое ее со службы выперло по причине диагноза, однако она сама уверена, что вовсе не из-за диагноза, а из-за того, что ее методы лечения этому начальству поперек горла. А метод заключается в том, что больного нужно разговорить на посторонние темы, и тогда он рано или поздно неосознанно назовет причину своей болезни. Потому что каждый человек будто бы эту причину знает, хотя и не осознает. А какой врач, простите, вообще разговаривает с больным на общие темы?

Нет, давайте все-таки поговорим.

Школьные годы – шагающие ровно, монотонно, как опоры линии электропередач вдоль Октябрьского проспекта. Каждую зиму думаю, что если эти опоры украсить гирляндами, получится череда маленьких Эйфелевых башен. То есть это я сейчас так думаю, а тогда я весьма смутно представляла, где вообще находится эта Эйфелева башня, и Октябрьский проспект, в самом конце которого я живу вот уже четверть века, в школьные годы входил в понятие «очень далеко». 

Меня в те годы, кстати, звали Джейн, а мою подружку Нат, то есть Nut, орешек.  Последнее означало, что она крепкий орешек, и это в самом деле было именно так. А еще она задачки на математике щелкала, как орешки. Вообще-то в реальности нас звали абсолютно по-человечески, но в нашей школе такая была манера давать детям иностранные имена, чтобы они, то есть мы, не боялись делать ошибки на уроках английского. Такой вот хитрый психологический ход – ошибаюсь не я, а какая-то Джейн. Наверное, это где-то помогало, и английские клички с уроков перекочевали в постурочное время.

Семидесятые прошлого века – не столь уж далёкое время, а вот вспоминаются смутно, как сплошной серо-синий поток бесструктурного бытия. Скорее безвременье, чем эпоха. Бунтарство шестидесятых успели вытравить подчистую, а вместе с ним и надежду на «светлое будущее». Хотя нам в школе все еще говорили о неминуемой победе коммунизма, но как-то  в это не верилось. Может быть, по причине двойных стандартов и оголтелого вранья, которое лилось из радиоточки, телевидения и т.д. А родители между тем простаивали драгоценное время своей жизни в очередях за молоком и колбасой. Сыра мы не видели вообще, кроме плавленого, а гречку выдавали дяде Васе по килограмму как диабетику. И все-таки дома меня наставляли, что на уроках нужно отвечать так, как написано в учебнике, потому что от этого зависит средний балл в аттестате, а от него соответственно – поступление в вуз. А когда я этот вуз окончу – о, это светило только где-то далеко в бесконечности бытия, – вот только тогда проклюнется что-то похожее на настоящую жизнь. А пока надо просто терпеть, говорить и думать так, как положено. Потому что дети вообще не имеют права на какие-то собственные мысли.

Нат, к сожалению, так и не смогла избавиться от светлых идеалов социализма – я это без иронии говорю – и в результате, едва выскочив на пенсию, оказалась в дурдоме. Меня спасло, наверное, чувство юмора. Ну еще здоровый цинизм. Он спасает в ситуациях, казалось бы, безнадежных.

И вот, бродя после работы по супермаркету и наполняя свою продуктовую корзину, я иногда думаю, что наши родители – покажи им картинку из ближайшего будущего – точно бы решили, что этот гребаный обещанный коммунизм все-таки наступил, потому что разве можно представить в свободной продаже зеленый горошек, майонез и настоящий индийский чай? Про колбасу и мясо я уже не говорю.

Невиданное лакомство нашего детства – вишневый джем. В девятом классе наши одноклассницы Люси и Барбара (Надо ли уточнять, что в жизни их звали Люда и Варя) однажды подрались из-за ложки вишневого джема и даже школьные фартуки порвали друг другу.

Фартуки –  как же мы ненавидели их в старших классах. Вообще школьную форму. Потому что зимой приходилось носить уродливые рейтузы, а весной и осенью – колготки, вечно бывшие в дефиците. Мама, например, не могла мне их покупать, потому что они стоили семь-семьдесят, как сейчас помню, целое состояние, а рвались буквально на второй день. Я как-то приспособилась носить мамины старые чулки, целый клубок которых нашелся под антресолями. Они тоже быстро рвались по причине ветхости, однако кое-как спасали. После школы, естественно, я сразу влезала в штаны. Сперва, конечно, в какие попало, перешитые из папиных, а в старших классах – в джинсы советского образца, сшитые из ткани, больше напоминающей брезент. Потом, когда советская власть наконец поняла, что – несмотря на множество исторических побед над внешним и внутренним врагом – джинсы ей все-таки не победить, появились джинсы «Тверь». Их тут же переименовали в «Тварь», однако носили, предварительно отпоров предательскую этикетку.

В моде были батники с удлиненными кончиками воротничков, напоминавшими крылья истребителей, вельветовые штаны, клетчатые пиджаки, жилетки и водолазки. Кое-что наши родители привозили из поездок в соцстраны. А кто-то  периодически ездил к родственникам в Финляндию и одевался соответственно, в джинсы и фирменные кроссовки. Боже, как же мы любили запретный Запад! Не только мы, сопливые подростки, а вся советская страна. Ну мы же любили без памяти и зарубежную эстраду, и настоящие джинсы, и французские духи. Любовь вообще может принимать странные, экзальтированные формы. Наша вековечная любовь к Западу при социализме вылилась в товарный фетишизм, и все-таки это была любовь. В конце концов проговорился же Блок: «Мы любим все – и жар холодных числ, и дар божественных видений. Нам внятно все: и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений». И вот мы дружно полюбили песню «Отель Калифорния», причем от нее тащились даже те, кто не понимал в ней ни слова. А мы, жертвы школьного тщеславия и снобизма, над ними еще посмеивались, что те по-английски не рубят, хотя вроде бы их в школе тоже английскому учат.

Я так подозреваю, что подлинную любовь и группа «Иглз», и «Битлы», и «Абба» встретили все же у нас в СССР. Мы отдавались им  беззаветно, бескорыстно, даже не лелея надежды на взаимность. И теперь их песни вызывают чувство чего-то навсегда утраченного, может быть, первой любви и школьных друзей. Это сейчас принято любить всех подряд, девочки любят мальчиков и девочек тоже любят, мальчики любят равно девочек и мальчиков. А вот у нас за редким исключением принято было дружить. Любовь откладывалась на невыносимо долгое время вперед, года на три-четыре-пять. И если мы в школе в кого-то и влюблялись, так это было простое выпускание пара…

Например, был парень, который нравился всем. И по его поводу случалась всякая дичь в виде долгих обсуждений по телефону, уговоров: «Пойдем туда, где он», редких романтических моментов и всепоглощающей драмы.

А еще был Юджин Грей, страдавший подростковой гиперсексуальностью. Впрочем, страдал не он сам, а окружающие. У него была густая кудрявая шевелюра, пухлые «негрские» губы и смугловатая кожа. Вероятно, в его роду действительно был негры: бабушка Юджина приехала в СССР из штата Бостон в начале тридцатых, ее звали Ингрид, и это было ее настоящее имя.  Ингрид Иваровна, а в паспортном столе ее записали как Ингрид Ивановну, Юджин сам об этом рассказывал, что бабушка Иваровна, а не Ивановна. А в СССР она могла приехать именно потому, что была квартеронкой,  ну, это я так предполагаю. В Америке же в те годы всячески притесняли негров, а у нас совсем наоборот, их всем сердцем любили. Смотрели фильм «Цирк»?

Однажды в школьной постановке Юджин играл дядю Тома из «Хижины дяди Тома». Постановка была на английском, и Юджин весьма удачно вписывался в роль. После спектакля завуч даже неожиданно его похвалила, что, мол, ты вовсе не такой уж конченый человек, как я думала. А думала она так потому, что однажды в его тетрадке по алгебре обнаружила презерватив, причем импортный. Где он только его достал, тогда и отечественных в продаже не было. Однако Юджин был связан с фарцой, а что. Тогда абсолютно все, кроме самых упертых коммунистов, покупали шмотки с рук, потому что иначе их было вообще не купить.

Так вот, именно Юджин принес в школу «Над пропастью во ржи»  и сказал, что это про него. Случилось это еще классе в восьмом, то есть до презерватива. Тогда эта книжка Сэлинджера считалась апофеозом буржуазной морали – с одной стороны, с другой стороны – разоблачением этой самой морали, иначе бы ее не стали издавать на русском. Заслуга Юджина состояла в том, что он первым ее прочел, хотя герой Холден Колфилд отнюдь не совпадал по психофизике с Юджином. У героя было обостренное чувство справедливости, а также острое чувство фальши. Юджина справедливость как раз не интересовала, он был занят исключительно собственной персоной и так полагал, что реализоваться эта его персона сможет только в свободном мире, где джинсы и диски крутятся в свободной продаже… Вскоре, кстати, убили Джона Леннона и убийца на суде цитировал Сэлинджера.

Это я к чему говорю-то? А к тому, что вот, кстати, не помню, чтобы в школе кто-то был влюблен в Колокольчикова. Теперь я тем более не понимаю, как в него можно влюбиться. Хотя рассказывают, что теперь у него сразу четыре или пять любовниц, что, конечно, сомнительно. Потому что  он спикер заксобрания, а на такое количество любовниц нужно  потратить уйму времени.

Вот сегодня он едва выкроил время, чтобы прийти на встречу выпускников. Хотя никто до последнего не верил, что придет, потому что сильно занят. Но он сам так сказал, что едва выкроил время и тут же произнес зажигательную речь… То есть, это он полагал, что речь зажигательная, тогда как сам произносил банальнейшие фразы типа того, что замечательное было время, да. Беззаботное по сравнению с последующей жизнью, веселое, полное открытий. Мы не стеснялись быть искренними и эмоциональными, мало было фальши во взаимоотношениях. А неприятные моменты, связанные с невыученным стихотворением или плохо помытой партой – мелочи в сравнении с нынешними проблемами, ну и т.д. Причем было понятно, что вот хочет человек сказать действительно что-то теплое и искреннее, а получаются у него все равно казенные фразы, потому что в голове уже ничего другого и не осталось.

Нет, в старших классах Гарри Колокольчиков был еще вполне живым человеком. Однажды он сильно опоздал на химию, и в наказание химички оставила его после уроков на полчаса мыть колбы в химическом кабинете. А вместе с ним мыл эти колбы еще один парниша из параллельного класса, и тоже в наказание. И вот за мытьем этих колб они заметили, что прямо над столом в потолке есть люк на чердак. И когда ребята наконец исчерпали свое наказание и их отпустили домой, они проникли на чердак с центральной лестницы, открыли  люк над столом в кабинете химии и основательно этот стол обоссали. А химичка, наверное, решила, что это растекся по столу какой-то реактив… В общем, им за это ничего не было, потому что никому и в голову не пришло, что реактив на столе химички – самая натуральная моча. Класс у нас считался продвинутым, передовым, к тому же парням было уже семнадцать лет, а в таком возрасте вроде бы уже пора задуматься о главном, то есть о послешкольной жизни, а моча в кабинете химии могла серьезно подпортить характеристику, хотя никто бы, конечно, в характеристике так прямо не написал, что, представляете, из чувства мести обоссал с чердака стол в кабинете химии… И что это было выступление против школьной системы, тоже бы никто не написал.  И даже такого выражение как «деструктивное поведение» никто и не знал толком, это сейчас мы все подкованы насчет социально-психологической дезадаптации. А тогда советский народ уверенно шел вперед к коммунизму, а если кто-то шел не в ногу, то подвергался всеобщему осуждению,  исключению – ну, откуда его можно было исключить…

Об этом происшествии Колокольчиков нам, кстати, сам рассказал на таком же вечере встречи лет двадцать назад. Тогда ему уже ничего не грозило, он все так же уверенно шел вперед по карьерной лестнице, и детские шалости с сияющей высоты его карьеры выглядели вот именно как детские шалости. И ссал он теперь на все с этой своей высоты.

При социализме в нынешнем кафе «Студия» была детская больница. Или, точнее, кафе «Студия» размещается в здании бывшей детской больницы, в которой я даже однажды лежала с воспалением легких. Теперь масштабы этот домика вызывают удивление: как в такое маленькое пространство вмещались процедурная, палаты и боксы изолятора? Хотя скорее всего больница переехала из этого домика только потому, что в ней стало слишком тесно. В этом специфика маленького городка – каждое место тянет за собой ворох воспоминаний. В данном случае мне сразу же вспомнилось, как мы с Нат по дороге из школы пробегали мимо этого места закрыв глаза, потому что однажды зимой в этой больнице лежал эксгибиционист, который дежурил у окна и при нашем появлении неизменно спускал штаны. Теперь на том самом окошке, в котором  стоял эксгибицинист, висит красиво оформленный плакатик с виньеткой: «Не стоит мешать людям сходить с ума» за подписью А.П. Чехов. Это до сих пор актуально и даже вдохновляет.

Вот Нат после дурдома решила заняться собой и даже посетила салон красоты. Признаться, увидев ее сегодня, я очень удивилась, потому что косметологи, видно, действительно хорошо работают. Вот так никогда не скажешь, что человек только что из дурдома.  Это первое. Второе – что она все еще позволяет себе пирожные. А еще она сказала, что теперь ей почему-то интересно говорить о политике, хотя прежде за собой такого не наблюдала. Только вот говорить о политике теперь не с кем. Не с мужем же. Он с ней разговаривать вообще ни о чем не хочет.

Нет, однажды он долго распространялся, что уезжает в командировку далеко и надолго, на целых десять дней, собрал чемодан… А когда вернулся, телефон у него не смолкал до поздней ночи, и он все с каким-то Василием Петровичем разговаривал в коридоре, якобы производственные вопросы решал.

– Ну, банальнейшая история! – Нат восклицает слишком громко, и все на нас смотрят, тогда она почти перешла на шепот: – Потом, конечно, у нас был секс, и он после него сразу уснул. А я слышу, телефон в коридоре опять звонит. Я решила посмотреть, действительно звонит Василий Петрович. Нажала кнопку ответа и молчу. А там женский голос: «Миша! Миша!», ну я и говорю: «Только я не Миша, я его жена».

В общем, оказалось, что муж не в командировке был, а на горнолыжном курорте с этой дамочкой из оберточного цеха. И дамочка еще к ним заявилась на такси и скандалила во дворе. А через месяц муж опять намылился в командировку.

– Я его убить готова, так ненавижу! И он еще говорит, что я ему надоела!

А я, честно говоря, своего тоже иногда убить хочу. Именно потому, что он все время есть просит. Приходишь с работы – и сразу нужно к плите…

– Нет, в тот день я даже подумала, не придушить ли его подушкой, – продолжает Нат, поедая пирожное. – Подергается и затихнет.

– Да, пожалуй, это самый гуманный способ. По крайней мере, без крови.

– Но все-таки лучше, если б он на работе умер, как бы сам по себе. Иначе что делать с трупом? Тебе чаю еще налить?

– Давай.

Чай необычно терпкий, с кислинкой, и я с вожделением смотрю на развалины ее пирожного. Нат это замечает.

– Пирожное, кстати, вкусное, – говорит она. – Хочешь? Попробуй.

Я подцепляю ложкой небольшой кусочек безе с кремом. Пирожные носят психоделическое название «Незабываемое» – а это прямая отсылка к навязчивым, почти галлюцинаторным воспоминаниям, которые никак не удается вытеснить в бессознательное. Уйди уже, утони в пучине моего темного Я, обрасти перламутром, как паразит в раковине. Нет, оно прет и прет, заставляет заново переживать давно прошедшее.

– Диетическое? – пасуя перед пирожным, спрашиваю я.

– Надо надеяться. У них тут все диетическое.

«Незабываемое» оказывается с кислинкой и таяло на языке, пробуждая забытые воспоминания о том времени, когда можно было поедать сладкое горстями, не заботясь о висцеральном жире. Но в то далекое время в продаже случались только вафельные торты и овсяное печенье. И чай пили исключительно с дачным вареньем, намазывая его толстым слоем на булку, и были удивительно стройными. А теперь муж каждый вечер напоминает мне, что у меня такие живот и задница, что я не влезу ни в одни джинсы. Ну, предположим, при желании влезу, да еще как.  Но за джинсы мне тоже хочется его убить.

– Помнишь, в этом домике раньше больница была? – спрашиваю я.

– Больница? – Нат задумалась. – Вроде бы да.

– Ну как же, – тут в одну зиму еще эксгибионист у окошка дежурил, нас поджидал… Ну, парень, который в стекло стучал и сразу спускал штаны. Неужели не помнишь?

– Да… слушай. А я будто и совсем забыла. Нет, надо же. Мы с тобой пионерки с галстуками, все такие правильные, и тут вдруг настоящий эксбиционист. А почему ты вспомнила?

– Так, посмотрела на это окно и сразу же вспомнила. Нет, я вот все думаю. Почему наши родители так просто выпускали нас погулять в соседний двор, без присмотра, до самой темноты?

Однажды за мной в телефонную будку парень залез, и я его трубкой ударила по голове. После этого долго не могла преодолеть отвращение. К мужчинам вообще. А может, не после этого. Однажды на биологии я в микроскоп заглянула в лицо червяку. С тех пор я их страшно боюсь. Вот и давайте, девочки, ищите фрейдистские мотивы. А вообще эквивалент полового члена есть даже у нематод, правда, только один из тысячи таких червей – настоящий самец, остальные гермафродиты.

– Эксгибиционист – это как-то даже честнее, – наконец отвечает Нат.

– В смысле?

– В смысле, что человек откровенно вываливает свои намерения напоказ, а не строит из себя примерного семьянина. Закажем еще чаю?

– Давай. Чай у них вкусный. И еще по пирожному…

– Ну да… а он ведь еще требует, чтобы рубашка каждый день была свежая. Нет, когда его любовница позвонила, я на следующий день обед ему готовить не стала. Он домой приехал, а ничего нет. Как это, говорит, у нас теперь и обеда не будет?..

В общем, в итоге жизнь нам обеим показала большой и толстый, то есть гораздо больше, чем у парня в окошке. Но главное, что ведь от него теперь никуда не убежишь, как в детстве, закрыв глаза. 

– Вот самое сложное знаешь что? – облизнув ложку, говорю я. – Ну вообще в этом во всем?

– Что?

– Незаметно избавиться от трупа. Проще всего, конечно, – разрубить тело на части и спустить в унитаз. Но это не эстетично.

– Точно, – воодушевленно отзывается Нат. – Потом, может забиться канализация, тогда  полиция сразу выйдет на след.

– Нет, можно еще мясо срезать с костей, перемолоть на фарш и скормить бродячим животным. Никто ничего не заподозрит.

– А кости?

– С этим сложнее. Можно их просто сложить в мешок и закопать на кладбище. Поехать будто бы проведать могилы родственников. Никто даже не обратит внимания, если ты с лопатой приедешь на кладбище. Кстати, очень легко сделать вид, что сажаешь на могиле декоративный куст.

– Нет, а почему в самом деле не посадить там куст или даже дерево? Важно знаешь что?

– Что?

– Надеть наушники, включить позитивную музыку и думать именно о том, что сажаешь дерево. Или вообще даже не нужно ездить на кладбище. Можно дерево посадить в любом другом месте. Например, на заднем дворе. У меня там уже крыжовник высажен вдоль забора. Купить еще саженцы, подсадить в ряд…

– А когда этот крыжовник укоренится и подрастет, с ним можно будет даже разговаривать. Например, о политике.

Главное, мы ведь совсем немного выпили. По паре бокалов красного. Это наши парни успели каким-то образом накачаться, хотя на столе вроде и водки не было, только коньяк. А, ну еще пара бутылок виски. В СССР виски не было, но все хотели попробовать, потому что на Западе, по слухам, пили исключительно виски мелкими глотками и при этом вели экзистенциальные разговоры за жизнь. И вот наконец мы сидим прежней компанией, пьем виски, и разговорчики за жизнь у нас ничего себе такие.   

– Девочки, улыбнитесь! – нас ловят телефоном неизвестно зачем.

Я не люблю фотографироваться. В детстве я откровенно не понимала, почему у всех людей при улыбке видны нижние зубы, а у меня нет, и очень переживала по этому поводу. Поэтому старалась улыбаться, выпячивая вперед нижнюю челюсть и широко скаля зубы. Поэтому на всех школьных