Когда руки перестанут трястись

      Весна. Полуденное яркое солнышко. Дед Матвей в фуфайке и ондатровой шапке сидит на лавочке, постукивает костылём о землю и любуется огненным «диском» в синеве неба.

— Да, — говорит он. — Солнышко в силе. Конечно, оно постареет со временем и никуда не будет годится.

Дед переводит взгляд на улицу и видит мчащегося двадцатипятилетнего Васю Крыпака.

— Что-то случилось, а что? — забеспокоился дед.

Вася подбегает к нему и начинает носится вокруг лавочки.

— Да уймись ты, Васёк, — лопочет дед. — Сядь. Расскажи, что произошло?

— Беда дед, ох, беда.

— Грошей нэма, чтоб купить самогонку и выпить?

— В нашем посёлке, если беда, то валят на гроши и самогон.

— Так у нас, когда мужик вокруг лавочки бегает — это значит — выпить хочет, а грошей нэма.

— Да плевать на гроши, самогонку. Маринка.

— Что? Умерла.

— Она и меня, и тебя переживёт. Тебя точно, а меня ещё посмотрим.

— Загуляла?

— Да она мужиков от себя так гонит, что тикают без оглядки. Только меня не гонит. Собираемся жениться.

— Хорошая дивчина. И что с ней случилось?

— Да с ней ничего. Со мной. Сказала, когда руки у меня не будут трястись.

— Не понятно. Ты парень не пьющий, работник дуже добрый и защитник нашего отечественного хозяйства. Было два комбайна. Глава один продал, гроши себе в карман положил, ты ему за это морду набил. Из-за тюрьмы трясутся? Так мы тебя санкционированным митингом отбили. Хотят посадить?

— Да нет.

— Не ясно. Дуже не ясно. Отчего это у тебя руки должны трястись или не трястись? Не пойму.

— Дед. Так руки могут трястись не только от самогона, работы, тюрьмы...

— Побил Маринку?

— Она сама кого хочешь побьёт.

— Украл что-то? Так ты не вор. Лидер посёлка. Организовал нас — мы дачу главы разнесли, потому что он её на наши гроши построил.

— У тебя дед не личные, а общественные рассуждения. Всё обычное, да обычное, а тут необычное случилось. Всех мужиков касается.

— И меня тоже, — забеспокоился дед.

— Тебя, наверное, нет. Хотя кто его знает. Посмотрим. Вспомни свою молодость.

— Ну, вспомнил и что?

— Скажешь, что руки у тебя тогда не тряслись.

— Я стахановцем был.

— А у стахановцев что не тряслись?

— Ты говори толком, — вскипел дед. — На месте стоим, не продвигаемся.

— Толком, толком. В голове муть.

Вася садится на лавочку.

— Встретились сегодня я и Маринка. Поговорили. Когда свадьба, как, ну и другое. Под конец Маринка и говорит: Вася ты должен быть настоящим джентльменом. Я её спрашиваю: почему? Она в ответ: у них руки не трясутся.

— Постой, постой, а откуда она знает про джентльменов и что руки у них не трясутся. — сказал дед. — Она что, за границу ездила?

— Да какая заграница. Это тебе не Отечественная война, а перестройка. Разве на тракторе туда доедешь. А откуда знает. Так это же Маринка, она всё знает.

— Так, так, — с любопытством погнал дед. — Что она еще сказывала?

— Говорила, что у меня руки трясутся, когда я смотрю на её грудь.

— Да, — с восхищением бросил дед. — Грудь у неё арбузная. Первое место в посёлке держит. — Он облизнулся.

Завёлся, разогрелся, фуфайку и шапку скинул. Горбом сидел, выпрямился, грудь колесом пошла, дыхание зачастило.

— Говорит мне Маринка. Ты, Василёк, в женщинах не разбираешься. Не понимаешь, что Бог.

— Не спеши, не спеши, — перебивает дед. — Я со своим ухом не догоняю твои слова. Откуда она Бога знает? У нас и церкви нет. Вернее, была, а потом в перестройку сделали в ней вино-водочный ларёк.

— Что ты откуда, да откуда. Она всё знает.

— Понятно, понятно. Давай дальше.

Не отступает дед, обороты набирает.

— Она и понеслась: Бог предназначил женские груди в первую очередь не для мужских рук, а для того, чтобы кормить детей.

— Не согласен, — рубанул дед. — Ну это я ей лично в лицо скажу. Не останавливайся, языком не тормози, при не как товарняк, а как курьерский. Что дальше? Не тяни.

— Ураганом пошла. У тебя, Василёк, не только руки трясутся, когда ты мои груди видишь, а и коленочки, когда на них смотришь. руки тоже трясутся, а что выше коленочек — гиблое дело. Оно, конечно, нужное, чтоб детей рожать и отдыхать, но в меру.

Вася замолчал.

— А потом, потом, что говорила? Что было? — закипятился дед.

— Оно тебе не надо.

— Как так не надо? — взорвался дед.

Сорвался с любопытства, другое подпёрло. Осветился, словно солнышко, взвился с лавки и метнулся во двор.

— Ты куда, — в голос Вася. — Фуфайку и ондатру возьми.

— Некогда мне их брать. Бабка курицу общипывает и на огне жарит, нужно помочь, да и боюсь я, как бы она дом не спалила, спешить нужно, а не лю-лю с тобой разводить, а фуфайку и шапку постереги.

— А сколько времени вы будете общипывать и жарить курицу?

Молчок.

— Ай да и дед. У него и кур-то нет.

Захохотал Василёк и осёкся, когда со двора донёсся оглушительный бабий голос.

— Ты что? Одурел старый дурак.

— Finita, — бросил Вася.