Не более трех раз кряду (на конкурс)
Не более трех раз кряду (на конкурс повестей).
Сказочная повестушка для взрослых и не очень взрослых читателей.
***
Владимир Семенович Лунев, техник – смотритель ДЭЗ № 18, молодой мужчина, двадцати пяти лет, с отвращением смотрел сквозь пыльное, засиженное мухами окно на блекло-сиреневые, дрожащие, утренние сумерки, неспешно поднимающиеся над Арбатскими переулками.
Крупные снежинки, кружась и вихляя в беззвучной агонии, нехотя опускались на ломкую, промороженную траву газонов и облупленные скамейки, расставленные в ряд в центре двора. На старинные тополя с коротко опиленными сучьями и растрескавшийся серый асфальт в выбоинах и буграх. На побитую молью старуху под кружевным зонтом эпохи Николая Кровавого и приблудную суку желтой, почти канареечной окраски, отзывающуюся почему-то на кличку «Бобик» .
Этот первый, пушистый снег совершил, казалось, невозможное, практически чудо: прикрыв собой, своей нетронутой ещё девственно – искристой белизной всю ту неказистость, грязь и разруху, издавна царившую в этих переулках, почти в самом центре Москвы .
Вот ещё бы сутки подобного снегопада , и во дворе станут практически незаметны ломаные кусты белоягодника, тяжелые, бетонного литья, урны, уродливые кучи земли, вывороченные аварийщиками при замене канализационных труб. Да и сами трубы, в беспорядке сваленные возле озябшего под слоем побелки безрукого пионера невесть, когда установленного посреди двора, превратятся в нечто загадочное и поэтическое. Чем-то схоже с лунными пейзажами в малобюджетных фантастических фильмах.
Протяжно и нудно, словно гигантский, неведомый восточный музыкальный инструмент, запели где-то под потолком трубы парового отопления, за окном звякнула пружиной входная дверь, пьяная соседка за тонкой фанерной перегородкой в сердцах помянула чью-то маму , и вновь наступила почти полная тишина, столь обыденная для подобных дворов - колодцев.
Владимир, затягивая на шее ненавистный ему галстук, тоже помянул чью-то маму, но сразу понять было трудно, чья ж это все-таки была мать: галстука, никак не желающего завязываться в приличный узел, или же того самого собрания правления жилищного кооператива, на которое Лунев, как техник-смотритель, и собирался в настоящий момент.
- Какое скотство (в связи с тем, что данные записки могут попасться на глаза юным, неокрепшим в моральном смысле читателям, автор иногда будет заменять нецензурные выражения своих героев на более приемлемые – прим. автора) - думал он, набрасывая на свои тщедушные плечики единственный, на выход, пиджак.
- Этим старым перхунам, которые, небось, еще в девятьсот пятом с красными флажками по Москве бродили, просто не сидится дома. А тебе перед ними, как шлюхе дешевой приходится выступать, выпендриваться!
Видите ли, они желают знать о перспективах моего первого участка на третий квартал сего года. Суки нафталиновые!
Владимир горько вздохнул, твердо осознавая, что на собрание идти все ж таки придется. Эти самые «старые коммунисты», ныне оставшиеся не у дел, с легкостью смогут добиться его, Лунева, увольнения, и тогда все: прощай, надежды; прощай, Москва; прощай, эта малюсенькая служебная квартирка на Арбате.
- Нет! Этого просто никак допускать нельзя.
С сожалением самому себе констатировал Владимир и поплелся, старчески шаркая растоптанными тапками, к себе на кухоньку курнуть в последний раз.
Кухня в его квартире (в прошлом, дворницкой), представляла собой комнатушку пяти метров площадью, половину из которой занимала большая русская печь, выкрашенная водной краской купоросного цвета, на которой Лунев держал крупы, макароны, спички и соль, мятые кастрюли и кастрюльки и прочий всяческий кухонный хлам, иногда столь необходимый в хозяйстве.
С бутылочным звуком, Лунев выдернул из печки круглую жестяную пробку и, неторопливо прикурив, сладостно и громко выдохнул дым первой затяжки в сторону открывшейся отдушины. Как ни странно, дым против обыкновения не желал заползать в отверстие юшки и покачивающимися пластами повис под потолком.
- Неужто засорилось, сволочь!? Как всегда кстати…-
обиженно сплюнул Владимир и, выбрав из кучки столовых приборов длинную деревянную ложку для варки варенья, с силой пошурудил ею в круглом жерле отдушины. Что-то там, в ее глубине, хрустнуло, зашуршало, и к ногам Лунева упал небольшой прокопченный сверток….
- Ни чего себе!- охнул пораженный Владимир и еще глубже, по самые свои пальцы, засунул ложку в черное лоно печи. С противным, стеклянным скрипом ему удалось вытащить на свет Божий небольшую бутылочку, на линялой этикетке которой тем ни менее легко читалось:
« Съ РАЗРЕШЕНИЯ ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА, СТАРШЕГО ЛЕЙБ – ЛЕКАРЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ - ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО ДЛЯ ЛЕЧЕНИЯ ЗАСТАРЕЛОГО ТРИППЕРА”.
- Н-да!- выдохнул Лунев и, брезгливо отбросив в сторону склянку с явно просроченным лекарством, наклонился за свертком. Это уже было более интересной, таинственной и интригующей находкой. Но если бы любопытный Володя заведомо знал, чем закончится более детальное ознакомление с этим свертком, кто знает, может быть, он бы предпочел одним махом проглотить содержание ранее отброшенной бутылочки. Кто знает? Одним словом, заинтригованный Лунев, бегло взглянув на ручные часы и машинально отметив, что до этого столь не желанного собрания еще более получаса, а значит, ознакомиться с таинственной находкой он вполне успеет.
Включив свет, и зачем-то задернув занавески на оконце, техник-смотритель присел за стол и слегка подрагивающими руками взялся за заскорузлую бечевку, которой сверток был добросовестно опутан.
На куске желтой свиной кожи, величиной не более листка из школьной тетради, кто-то старательно вывел черной тушью несколько, правда, побуревшей от времени план его, Лунева, нынешней квартиры, с заостренными стрелками и жирным крестиком в углу.
А под планом уже менее старательно начертал крупными, слегка наклонными буквами:
- НЕ БОЛЕЕ ТРЕХ РАЗ КРЯДУ!
- Тоже мне, ‘’Пиковая дама’’, какая, - не более трех раз кряду!-
передразнил Владимир автора послания и отчего-то испуганно огляделся по сторонам.
Бывшая дворницкая, а ныне служебная квартира Лунева, расположенная в полуподвале, своими небольшими окнами с неаккуратно заштукатуренными откосами и тяжелыми дверями, сбитыми из толстенных досок, похоже, мало изменилась со времен своего первого хозяина - дворника. Та же печка, все те же голые лампочки, висевшие под округлым, аркообразным потолком и еще массивный дубовый шкаф, стоящий в углу комнаты, возле самого окна.
Если верить плану и стрелкам, изображенным на нем, крестик должен находиться прямо под днищем этого мебельного мастодонта.
Владимир безнадежно прошел в комнату, взялся за угол шкафа и дернул.
Шкаф неожиданно легко отошел от стены и в дощатом, давно не крашеном полу Владимир увидел небольшую крышку люка с кольцом посередине.
- А шкафчик-то с секретом! - Изумился Лунев и резко, словно в омут головой, дернул кольцо вверх.
***
Из подземелья пахнуло сыростью и осенними прелыми листьями. Проржавелые, осклизлые скобы уходили вниз и терялись в плотном сумраке.
- Да гори оно огнем, это собрание!
Громко, (чтобы отогнать подступивший к горлу страх), озвучил свое решение Владимир и, неумело перекрестившись, шагнул на первую ступень.
Как только ноги его коснулись дна колодца, при дрожащем свете газовой зажигалки Лунев с удивлением обнаружил, что оказался в длинном коридоре подземного хода, пол и стены которого искусно выложены темно-красным, влажным кирпичом.
Немного подумав, техник–смотритель резко повернул налево, изредка щелкая накалившейся уже зажигалкой. Шел в основном на ощупь, аккуратно выставляя вперед ногу и не отрывая руки от влажной шероховатости стены. Шел он, как ему показалось, довольно долго. Иногда мимо него пробегал кто-то довольно крупный и невидимый, судя по топоту его лап, а может быть и ног.
А иной раз, Луневу казалось, что где-то совсем рядом, может быть, прямо за стеной, пролетают вагоны метро, и чей-то простуженный голос скучно объявляет:
«Следующая станция: « Библиотека имени Ленина», поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны…»
Владимир уже хотел, было плюнуть, и повернуть назад, как вдруг впереди, явственно услышал чей-то хриплый, словно прокуренный, голос.
- А ну, стоять, сволочь патлатая!
Лунев нерешительно остановился, внимательно, во все глаза, вглядываясь в плотную темноту, и, как можно тише, шарил руками и ногами вокруг себя в поисках хоть какого-нибудь оружия: палки или кирпича.
Увы, поиски Владимира Семеновича оказались тщетны: на полу этого странного подземного хода не валялось ничего лишнего.
- Еще шаг сделаешь, - грозно пообещал все тот же голос,
- Врежу промеж ушей, сразу же копыта отбросишь, собака!
…Луневу где-то в глубине души стало стыдно за свой страх и он, втянув шею в плечи и невзирая на невидимого, но надо полагать бесстрашного забияку, шагнул вперед. Прямо над его головой, он увидел небольшую, плотно прикрытую, обитую жестью дверь, с прикрученной к ней самой обычной, тронутой ржавчиной металлической ручкой.
Отсчитав зачем-то до пяти, потом еще раз до пяти, Лунев наконец-то ухватился за ручку и на удивленье легко распахнул дверь.
Сквозь дверной проем, хлынул свежий воздух и Владимир увидел все тот же родной, утренний Арбат. Да и дверь эта оказалась ничем иным, как угольным люком в крайнем доме Серебреного переулка, на котором иногда отдыхал, разложив немудреную закусь, уставший от ежедневного трудового подвига местный сантехник дядя Паша, вызывая своим антисанитарным видом возмущение общественности и пожилого участкового, сержанта милиции , товарища Лазарева.
Владимир облегченно вздохнул, выбрался наружу и уже было поспешил в свой родной двор, как вдруг с ужасом заметил, что рядом с ним, прямо на Арбатскую брусчатку, подняв грязный, серо-белый хвост, чья-то лохматая, запряженная в замызганную бричку, лошадь, никого не стесняясь, исторгала из задницы своей, рыжеватые яблоки навоза. На облучке, подложив под зад потертую бархатную подушку, в драном тулупе неопределенного цвета, сидел отчаянно пьяный возница и, хлопая рукавицами по заиндевевшему крупу своей кобылки, как видно, по привычке громко ругался, густо перемежая обыкновенную и без того грубую речь отборным матом.
- Да что же это такое?
Поразился Лунев осматриваясь.
- Кино что ли снимают?
Хотя сам тут же понял, что ни один режиссер в Советском Союзе, насколько б он не был знаменит и обласкан властью, не рискнул бы снимать подобное. К тому же, если это все ж таки киносъемки, где вся их обязательная атрибутика: где кинокамеры, где раскаленные лампы юпитеров, где баба, кричащая в голос: «Дубль такой-то», где толпы зевак, без которых не обходятся ни одни съемки?
- Где все это?
И что же это такое, если не съемки!?
Почти в голос возопил удрученный техник-смотритель. Испуганная его криком, лошадка вывалила последнее свое яблоко и рванула куда-то вверх, по направлению ресторана «Прага».
Подбитые железными обручами колеса пролетки звонко задребезжали по мостовой, разбрасывая в разные стороны грязную, снежную воду из довольно глубоких луж.
Только сейчас Лунев обратил внимание, что на улице гораздо теплее, чем он предполагал, собираясь на собрание. Снега почти не было, а, если он и остался где, так только в аккуратных, утрамбованных кучах в центре улицы, собранных, надо полагать, старательными дворниками. Кстати, один из них, в подшитых кожей валенках и сером, пусть, и не свежем, но все ж таки фартуке, опираясь на большую деревянную лопату, смотрел, смеясь вслед убегающей лошади.
Владимир, отряхнув пиджак и брюки от паутины и кирпичной пыли и робко озираясь по сторонам, прикрыв за собой угольный люк, ступил на Арбатскую мостовую…
...- А вот сбитень горяч! Кипит горяч! Пьет приказный, пьет подьячий!
Молодой, хамоватый мужик с металлической, обмотанной тряпьем флягой на спине, чуть не сбил зазевавшегося Лунева с ног.
- А ну-ка, посторонись, барин, как бы мне тебя не ошпарить!
Крупные, как у лошади зубы лоточника, сверкнули в коротком смешке, а Владимир, жадно и одновременно испуганно озираясь, уже бежал вниз по Арбату, инстинктивно и необдуманно. Бежал по направлению дома, где сейчас его должны были ждать «старперовцы»-активисты - в помещение ДЭЗ № 18.
…Все было на месте: и гранитное крыльцо с литыми, чугунными, окрашенными черным перила, и вековой вросший в землю точеный камень, для уздечек торчащий возле ворот, и пыльный витраж в подъезде - все это было.…Но вот чего не было на фасаде этого старинного, трех этажного дома, так это черной под стеклом таблички с номером ДЭЗ, и бумажного объявления о часах и днях приема населения, пришпиленного канцелярскими кнопками к двери.
А вместо всего этого, над дверью играла золотом и вензелями реклама юридической фирмы.
«БЕЛЬФЕРМАН И ДОЧЕРИ».
- Какой еще на хрен Бельферман!? Какие еще на хрен дочери!?
Володя взвыл в голос и со стоном опустился на крыльцо.
- …А вот это, барин, совершенно напрасно.
Пробурчал швейцар в золоченой ливрее, выглянувший из двери конторы.
- Камень холодный. Гранит –с. Не дай Бог, простудитесь или геморрой-с заработаете. Шли бы вы домой. Сегодня суббота, а по субботам они не принимают.
- Да-да, конечно, я уже ухожу.
Скороговоркой проговорил удрученный техник–смотритель и, отряхивая брюки, поплелся дальше, в сторону дома с рыцарем на фасаде.
По правую руку, в витрине зоомагазина, где всегда красовались чучела птиц и животных и где белка, задрав свой облезлый хвост, часами носилась в прозрачном, плексигласовом колесе, сейчас отчего-то, всего этого вышеперечисленного не было, а было зеркало, на котором двоилась красная надпись, выполненная старательной вязью:
«КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ. Чай, кофе, имбирь, табак и прочыя».
А зоомагазина, как ни странно, и не было.
Дом был, витрина толстого стекла была, а вот магазина, как такового, и не было.
Лунев остановился напротив зеркальной вывески и, тупо уставившись в собственное отражение, раз за разом перечитывал рекламу о колониальных товарах. Чем дольше он торчал перед магазином колониальных товаров, тем меньше и меньше он нравился Владимиру. Особенно слово «прочыя» в конце рекламы , и особенно буква «ы», в конце слова.
Тот Лунев, который смотрел на странно видоизмененный Арбат из толстого венецианского стекла, выглядел еще более-менее приемлемо: мало ли чудаков бродит зимой по улицам первопрестольной, в пиджаке и штиблетах на тонкой подошве. Этот же, который настоящий, ощущал себя, мягко говоря, несколько не в своей тарелке, и этой тарелкой были явно не промокшие туфли и не костюм “ на выход”, несколько неуместный на фоне зимнего Арбата.
Нет! Тут было что-то другое, и это другое находилось где-то совсем рядом: казалось, брось взгляд, и вот он, долгожданный ответ, вот он...
И Владимир бросил этот взгляд...
Рядом с ним, остановился приличного вида гражданин (Лунев непонятно отчего сразу же мысленно назвал его господином), в распахнутой богатой, енотовой шубе на черной, шелковой подкладке и енотовой же шапке. В правой руке его, вместе с кожаными перчатками покоилась массивная трость, а вот левая держала явно свежую, отчетливо пахнувшую типографией газету, с жирными и черными буквами на заглавии, которые упорно не желали складываться в слова, в глазах побелевшего как снег техника–смотрителя.
Еще бы: ведь, в конце концов, он все-таки прочитал заголовок, с трудом веря собственным глазам.
«МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ. 1884 годъ.”
Лунев уже хотел обратиться к человеку в шубе, спросить о чем-то, может быть, даже выпросить у того его газету, но тот опередил Владимира.
- Милостивый государь, если вы надумали покупать табак в этом магазинчике, откровенно не советую. На Тверской и дешевле, и суше, а значит и легче. Да и продавец там из крещеных, не то, что этот, христопродавец!
Но если вы пришли сюда за чаем, то вы не ошиблись. Чай здесь, честно говоря, все ж - таки получше будет, да и сортов здесь по более, чем в других местах.
Как ни как, прямые поставки из самого Китая напрямую через Челябинск. А впрочем, как хотите, воля ваша. Долгие раздумья на грех наводят. Ну-с, всего вам доброго.
Господин в шубе слегка поклонился и, не торопясь, проследовал за соседний угол дома.
- 1884 год…. Прошептал Лунев и вытер ладонью в раз вспотевшее лицо.
-Так значит сейчас Владимиру Ильичу Ленину, всего четырнадцать лет исполнилолсь!? Четырнадцать!?
Ухватившись обеими руками за высокий , витой столб газового фонаря, Владимир безвольно сполз вниз.
***
…Владимир Семенович Лунев, 1963 года рождения, техник-смотритель ДЭЗ№18, брел по Арбату конца девятнадцатого века, без копейки денег (пять рублей мелочью - какие деньги, тем более, если в оборот они вступят не ранее, чем лет через сто), без зимней одежды и в промокших туфлях на тонкой подошве, а главное - без единой мало-мальски путной мысли в голове.
Так, просто шел себе и шел, отмечая на ходу, что воздух в этой, прошлой Москве несравненно чище, чем в его, «Луневское время», разве что иной раз пахнёт резко конским потом или свежим навозом, но к этому запаху Владимир необыкновенно быстро привык. Что-то было в этих ароматах свое, давно забытое, исконно Русское.
И еще… В Москве 1884 года, на улицах ее, было несравненно тише: редкий цокот подков, далекий перезвон колоколов да обрывки разговоров прохожих. Да разве ж это шум по сравнению с вечным, неумолкающим гулом Калининского проспекта? Правда, мальчишки с газетами, с их пронзительными голосами, несколько донимали.
– Купите, барин, купите газету!
- Рад бы купить, от чего же и не купить!?
Но, когда Лунев попытался рассчитаться за прессу медным пятачком выпуска тысяча девятьсот семьдесят шестого года, такой хай, подняли, что Владимир поспешил вернуть газету крикливому пацаненку и скрыться за углом дома с рыцарем на фасаде.
Пробежав по инерции еще несколько шагов, он постарался остепениться и успокоиться, тем более, что правая подошва его туфлей , зацепившись за выступающий булыжник мостовой, предательски крякнула, и холодная, грязная вода радостно и свободно ринулась омывать уже, давно, наверное, посиневшие от холода Володины пальцы.
Было чертовски холодно и неуютно.
Лунев пошарил в кармане, выудил смятую сигарету и, закурив, привалился к кованой оградке, окружающей небольшой особнячок веселого, голубого цвета...
Неожиданно совсем рядом раздался громкий , отвратительно громкий свист и мимо Володи проехало нечто запряженное в пару небольших, но надо полагать довольно выносливых лошадок.
Это нечто очень напоминало самый обыкновенный трамвай. Те же чугунные колеса, точно такие же рельсы, вот только впереди, там, где у современных трамваев находится застекленная кабина вагоновожатой, сейчас под небольшой, выступающей вперед крышей, небрежно поигрывая вожжами, стоял дородный мужик в длинном черном плаще и форменной фуражке с кокардой. Рядом с ним стоял второй , надо полагать контролер. Именно он-то и свистел в большой жестяной свисток, то ли отпугивая зазевавших пешеходов, то ли наоборот зазывая их на борт этого транспортного средства. Скорее всего в связи с зимним периодом, деревянные скамейки на крыше экипажа пустовали, зато вагон, как успел заметить Владимир сквозь окна экипажа, был заполнен основательно. Сам вагончик, был выкрашен яркой синей краской и лишь ниже целого ряда окошек, белыми , крупными буквами светилась странная надпись.
«3 Ко и не тря».
- Похоже конка.
- Владимир проводил взглядом странный экипаж и только сейчас заметил, что на торце особнячка, возле которого он остановился, краснеет крест под скромной вывеской.
«Гомѣопатическыя аптѣка мадамъ Урванцѣвой».
А еще ниже, мелом на небольшой черной дощечке аккуратным почерком выведено:
«Поступилъ въ продажу германскiй кокаинъ ‘’Марк’’,- дѣшево и заборiсто!»
- Ну, ни чего себе, монархия! Что б я так жил…
Вскричал Владимир и вдруг почувствовал дразнящие обоняние запахи жареного мяса, пива и тушеной капусты. В соседнем доме, из настежь распахнутой двери, надо полагать, чайной, появилась необычайно колоритная парочка.
Он, совсем еще мальчишка, со светлыми, вьющимися волосами и легким первым пушком на бледных щеках, одетый в нечто подобное коротенькому полушубку, она - светловолосая красавица в длинном, до пят черном пальто, черной же шали, наброшенной на плечи, и странно-пунцовыми пятнами румянца на щеках, по-азиатски слегка высоковатых. Даже беглого взгляда хватало, что бы заметить необычайное сходство этих людей.
- Брат и сестра.- Решил про себя Владимир и во все глаза уставился на них.
Пацан в это время снял черный тряпичный футляр с громоздкого прямоугольного предмета, и пораженному взору техника-смотрителя открылась необычайно красивая, вся в каких-то золоченых финтифлюшках, шарманка. Установив ее на членистую ногу и просунув кисть левой руки за ремень, укрепленный сбоку своего сверкающего инструмента, он правой, не спеша, начал крутить изогнутую, сверкающую рукоятку. Послышался трагический, глубокий выдох, и вдруг шарманка ожила, зазвучала неожиданно чистым и глубоким, несколько, правда, металлическим звуком. А девушка, посмотрела на брата чистыми, зеленоватыми глазами и, поймав такт, запела негромко, но очень выразительно и красиво:
- «У церкви стояла карета, там пышная свадьба была,
Все гости нарядно одеты, невеста всех краше была...»
Лунев, позабыв обо всем на свете, слушал эту песню, столь трогательную в этом ее наивном, почти детском исполнении но... Господь - свидетель, до чего же хорошо она пела, и до чего же она была и сама хороша...
«... Напрасно девицу сгубили,
И вышел я вслед за толпой...»
Песня закончилась, и тотчас же Лунев увидел несколько человек, стоящих возле чайной и, так же как и он, сосредоточенно слушающих девушку.
- Молодец, Наташка,– вытирая крупные, пьяные слезы обшарпанным рукавом полинялой шинели, прорыдал крупный, совершенно лысый мужик и высыпал в подставленную братом певицы шапку несколько глухо звякнувших монет.
- Всю душу, ты во мне перевернула, сучка!
Он высморкался, еще раз вытер покрасневшее лицо и вновь вошел в чайную. Остальные слушатели тоже, как могли, одарили медяками мальчишку и вернулись в теплое нутро питейного заведения.
Младший брат Наташи, уже было направился к Луневу, предполагая, что и он внесет какую-то свою лепту, но в это время сильный и резкий приступ кашля, словно сломал пополам девушку: она резко побледнела и, выпустив из рук шарманку, выхватила из рукава светлый, в темно-красных пятнах, платок и прижала его ко рту.
И Владимир, и мальчишка почти одновременно подбежали к Наташе. Лунев суетился, не зная, чем и как помочь больной девушке, пытался поддержать ее, враз превратившимися в неуклюжие руками. Бормотал что-то несвязное горячими, высохшими губами, обещая вылечить ее, Наташу, там, у себя, в его времени, где туберкулез, мол, - и не болезнь, дескать, а так… Что-то вроде насморка...
Когда пыл его несколько поостыл, он заметил, что и ее брат, и сама девушка, которой уже стало значительно лучше, внимательно смотрят на него, робко и недоверчиво улыбаясь. А в глазах паренька, так же зеленых, Владимир явно увидел откровенное недоверие.
- Хорошо, хорошо, - пробормотал сконфуженно техник-смотритель, несколько обиженный их недоверием.
- Дайте только срок, я здесь получше осмотрюсь и обязательно отведу вас туда, где чахотка лечится, и очень даже просто!
- Это точно!- Пробормотал парнишка, усмехаясь,
-Ино плюнешь, да и то на лету не перехватишь. А уж обещанье бросить... Уже год, как в первопрестольной поем, и то на приличного лекаря не насобирали. А в бесплатных клиниках долго не держат - неделю другую подлечат и вперед, опять на улицу.
- Так вы что, на улице ночуете!?
Поразился, скорее даже возмутился Володя.
- И это с Наташиной–то болезнью!?
- Да нет, барин…
Проговорил мальчуган, поднимая с брусчатки оброненную девушкой шарманку и горестно разглядывая покарябанную, витую ее ручку.
- Мы у Шмелева, что на Самотеке, комнату снимаем. Без жилья нельзя. Никак нельзя. Особливо, если зима такая гнилая. Да ладно, сколько можно болтать? Вы, барин, дадите копеечку, или как?-
Лунев засунул руку в карман и, вытащив всю мелочь, протянул ее мальчишке.
- Я бы вам все свои деньги отдал, но вот только боюсь, что с ними у вас могут возникнуть определенные проблемы. Не примут их нигде, да еще и в полицию, того гляди, потащат...-
Недоверчивый парнишка покопался пальцем в луневских медяках и, повернувшись к Наташе, тихим голосом, почти шепотом произнес.
- Смотри сестренка, какие деньги странные. И вроде бы надписи-то русские, да чудно как-то...
- Я вижу, Юрок. – Наташа взяла тонкими, почти прозрачными пальчиками пятикопеечную монету, перевернула ее и тихо ахнула.
– Господи, и орла на них нет, листики какие-то, молоток и серп. Знаешь, Юрок, барин правду говорит. Нельзя эти деньги брать. За них, любой урядник в участок поволочет. Да еще и статью припишет.
Она положила монетку на ладонь Владимиру и почти приказала ему тихим своим голоском.
- Спрячьте их, пожалуйста, подальше. Боюсь я что-то. Как бы с вами плохого не случилось. Мне отчего-то кажется, что вы человек очень добрый, только какой-то не такой как все... Блаженный что ли?
Она повернулась к брату и спросила его, улыбаясь кротко и как-то уж очень по-детски.
- А что, братец, может, угостим барина обедом? Что-то мне его платье доверия не внушает, да и ботинки у него без калош. Боюсь, что озяб он топтаться-то возле нас, бедолага.
Лунев попытался гордо отказаться от угощения, но Наташа все еще держала его за руку, а из чайной вырывался такой вкусный и сытный запах чего-то мясного и сдобного, и... одним словом, Владимир согласился.
Юрок хотел, было снова съязвить, но, взглянув на сестру, передумал.
…Несмотря на плотные слои табачного дыма, пара и чада подгорелого жира, в чайной было по-своему уютно. Но главное: там было тепло.
Две голландские печи, стоящие в противоположенных углах большого зала были жарко натоплены. И у той, и у другой в углу лежали небольшие березовые чурки, сияя завитушками бересты.
Пол, мощённый красным кирпичом под елочку, во всем зале был обильно засыпан желтовато-белыми опилками. Вдоль столов, грубых и тяжелых, с большими чайниками носились половые, в темно-красных, мокрых от пота рубахах и белых, залапанных фартуках. Отовсюду слышался монотонный звук стука ложек о тяжелую, керамическую посуду, звон стаканов, бульканье водки, наливаемой из высоких, волнистого стекла, штофов, сытная отрыжка и гомон, гомон, гомон...
Юрок занял свободный стол, стоящий возле небольшого оконца и, пошевелив пальцами поднятой вверх руки, присел рядом с сестрой, напротив Владимира.
- Чего изволите-с?
Проговорил проворный половой, подбежавший к столу и отчего-то, как показалось Луневу, неодобрительно посмотревший на его внешний вид. Засаленным полотенцем шестерка быстро провел по столу, якобы сбрасывая с него крошки на пол, но провел так ловко, что полотенце, практически не касаясь поверхности стола, вновь оказалось у него за поясом.
Юрка, посмотрел на сестру, окинул взглядом разомлевшего в тепле техника-смотрителя и, обстоятельно загибая пальцы, заказал:
- Щи с зайчатиной - на двоих, рубец, жаренный с картошкой - на двоих, хлеба - малый каравайчик, киселя молочного - на двоих и... (мальчик, вновь бросив взгляд на бледную сестру, продолжил),
- молоко кипяченое со смальцем, ватрушку с творогом и медом для Наташи. Но молоко, что б обязательно горячее и с пенкой.
Половой понятливо тряхнул кудрявой, до сального блеска намасленной головой и бросил почтительно, уже убегая.
– Сей момент-с.…Будет-с исполнено-с!-
***
Лунев сытно откинулся и, проглотив остаток дрожащего, остывшего, молочного киселя, неожиданно прочитал на обнажившемся дне кружки, надо полагать актуальную в эти времена надпись ’’МУЖ НЕ БЕЙ СВОЮ СУПРУГУ!’’
- Да если бы эту кружку, да что там кружку, если бы всю эту посуду, да в наше время, да в комиссионный магазин, что на Кутузовском...
Сверкнула у него в голове пока еще полностью не определившаяся, не созревшая идея, но она, эта его идея, влекла за собой столько радужных надежд, открывала настолько широкие, можно сказать, безграничные перспективы, что возбужденный Владимир, окинул своих новых знакомых ревнивым взглядом собственника, словно сомневаясь, а не проговорился ли он сейчас, пока обдумывал и обсасывал эту свою идейку.
Но нет. Ничего не говорило ему о том, что он мог невзначай, сгоряча озвучить свои мысли.
Мальчишка крепкими, чистыми, незнающими табаку зубами вгрызался в лохматый, отваренный с чесноком рубец, нгарезанный крупными кусками. Смачно, с брызгами, пережевывал очищенную луковицу и шумно, с всхлипами и уханьем запивал все это сладким, тягучим киселем.
- Здоров бродяга!
Восхитился невольно его аппетиту Владимир.
- Маленький, маленький, а мечет так, словно весь день кувалдой махал.
Он обвел взглядом чайную, уже более внимательным, сытым взглядом, и не мог не обратить внимания, что порции, разносимые половым по столам, по размеру значительно отличались от тех, к которым Владимир привык видеть в столовых современной Москвы. Раза эдак в четыре отличались, и не в пользу последних...
Заказы на головы половых сыпались часто и, казалось, были очень разнообразны, но Лунев не заметил, чтобы хоть кто-нибудь из этих расторопных шестерок пользовался карандашом или блокнотом. Сначала техник-смотритель поразился такой необыкновенной памятью официантов дореволюционного общепита, но, заметив висевшую на стене темную доску, на которой мелом были расписаны все подаваемые в этот день блюда, он понял, что особого интеллекта здесь и не требуется: меню особо не поражало широтой своего ассортимента. Но мясо присутствовало практически везде, за исключением разве сладких пирожков с клюквой и репой, и цены на мясо были просто смехотворны, даже для Москвы той поры.
- …Зима, барин, вот мясо и подешевело. Оно в это время завсегда дешевеет, тем более, что пост только что прошел, скопилось его изрядно...
Словно прочитав мысли Владимира, пробурчал Юрко, проглатывая последний кусок рубца. Развешанные по стенам газовые фонари сквозь матовые стекла плафонов светили неярким, ровным, слегка дрожащим, желтоватым светом, и лицо мальчика показалось Луневу отчего-то очень взрослым и усталым.
- …Ес