Гениальное достижение, или Великая глупость
Гениальное достижение, или Великая глупость
— Не надо, пожалуйста! Я не хочу умирать снова! — неистово кричала молодая женщина на пороге очередной смерти. — Патрик, ты же вернёшь меня опять, правда? — с надеждой смотрела она на седовласого мужчину.
Патрик молчал, его тонкое, бледное как бумага лицо больше походило на гипсовую маску. Притупившиеся всего за несколько лет эмоции не позволяли сочувствовать жене, как раньше. Он будто дремал наяву, с открытыми глазами, отсвечивавшими пустотой и затаившейся скорбью.
— Патрик! Ответь мне! — требовала женщина, старательно не замечавшая, как изменился её муж. Она знала, что ещё одна жертва станет для него последней, но страх смерти заставлял её добиваться своего. Эгоистично и расчётливо.
— Я что-нибудь придумаю, Лизи, — монотонно выговорил Патрик.
Женщина резко перестала голосить и содрогаться, во весь рост она некрасиво растянулась на асфальте. Патрик уже не пытался поймать тело жены, как делал это в прошлый раз, когда в его движениях читались любовь и нежность. Он просто смотрел, как дочка, златокудрая малышка лет пяти, вцепилась худыми ручонками в блузку матери. Иногда, горько всхлипывая, она гладила женщину по серой щеке и блёклым волосам.
— Папа, папа, хочу, чтобы мама была с нами! — суетливо дёргал отца за рваные джинсы мальчик, может, на год постарше сестрёнки.
— Я что-нибудь придумаю, — машинально повторил мужчина и направился к жене, чтобы занести её тело в дом, а после — вызвать СС, службу сохранности.
***
Я смутно помню другую жизнь, бабушка называет её правильной. С тех пор, как почти пятьдесят лет назад учёные разработали возвратный онтогенетический системный код, сокращённо ВОСК, многие забыли о том, что когда-то всё было иначе. Нам с сестрой об этом постоянно напоминает бабушка — единственная родная душа, которая нас и вырастила.
Родители разбились, когда мне было всего три, а сестре — шесть. Вылетели с трассы. Катрúн иногда выдаёт какие-то воспоминания о них, хотя бы проблесками заполняет брешь, пробитую ранней утратой. Я же собираю информацию о родителях извне: по фотографиям, маминому дневнику и бабушкиным историям.
Подростком я сильно сердилась на бабушку за то, что она не обратилась в лабораторию «ВОСК.решение». Она не просто дала родителям умереть, она позаботилась о том, чтобы и мы не смогли их воскресить, кремировав тела вместо аренды камер в Хранилище.
Сейчас я понимаю, почему она приняла тогда такое решение. Оно, к слову, далось ей нелегко. Но четырнадцать лет назад, в пору начавшихся девчачьих проблем, гормональных вспышек и первой влюблённости, я не могла её простить: мне очень нужна была мама. Сестра же не простила бабушку до сих пор. Она не хотела принимать её позицию и свято верила развешенной кругом рекламе, гласившей, что «ВОСК — решение ваших проблем и избавление от главного страха».
Я же, сначала жадно глотавшая воспоминания бабушки о прежнем мироустройстве просто из детского любопытства, теперь понимала, сколько истины в её словах. С глаз спала пелена, и изъяны системы стали чётко проступать из-под прикрытой саваном лжи, которая звучала со всех сторон. Нам обещали беззаботное бессмертие, счастливые семейные посиделки, победу над болезнями и воскрешение без последствий.
Но последствия были, и были они непоправимыми и ужасающими: пожалуй, каждая семья ощутила их сполна. Ведь мы замахнулись на сами законы мироздания, решившись бросить вызов смерти. Вновь и вновь отбирая у неё веками принадлежавшее ей право совершать естественный отбор, пировать на костях для того, чтобы мир жил, а Земля продолжала вращаться. Мы думали, что нашли ключи от времени, но даже если это и так, то попали они не в те руки.
С появлением ВОСКа изменились не только сами люди, но и их отношение к жизни, смерти и друг другу. Богатеи находили себе доноров, которые за кругленькие суммы от безысходности добровольно превращались в расходный материал. Иногда и ради забавы: когда «мажоры» возвращали с того света не себя или близких, а свои пернато-мохнатые игрушки. Попугаев, кошек, собак, мышек и прочую живность.
Звёзды не брезговали пользоваться жертвенной привязанностью фанатов и занимались творчеством, скорее, уже не ради самого искусства, а ради вечной жизни.
Жизнь для известных и богатых вообще потеряла всякую ценность: они растрачивали её направо и налево и не стеснялись пускать в расход других.
Владельцы «ВОСК.решения» бессовестно наживались на скорбящих, переступая все границы этики и человечности. Уж им-то были известны все «побочки» как для тех, кто шёл на процедуру как донор, так и для самих воскрешённых. Вместе с гигантскими суммами они забирали у первых годы жизни, здоровье и эмоции. А у вторых — право на таинство смерти. Воскрешённые возвращались с того света со знаниями о том, как они умерли. Ожидание повторной смерти сводило их с ума: те, кто попал под машину, теперь панически боялись переходить дорогу; те, кто подавился пищей, боялись есть; кто умер во сне — боялся спать... Они знали, что опять уйдут, что им придётся умереть заново. Они не жили, а ждали своего часа, который неизбежно наступал через год–полтора после воскрешения.
Давало ли это кому-то счастья? Ну, приглядитесь к семье Патрика и Лизи. Она умирала от лейкемии уже трижды, проходила всё те же мучения, понимала, что её ждёт, корчилась от боли. Перестала ли она бояться смерти? Нет, мысль о конце приводила её в ужас, заставляя требовать от мужа невозможного. За три года её сверхурочной жизни он отдал пятнадцать лет. Ещё одна «ходка» — и он сгинет сам. А кто будет поднимать детей?
Дети — вообще история отдельная. Я видела, как матери возвращали младенцев. Пытались насытиться проведённым с ними временем, налюбоваться ими. Но отпускать взрослеющих на твоих глазах малышей было ещё невыносимее. И они донорствовали снова и снова, шли на процедуру как наркоманы за дозой. Дети становились всё более вялыми и неуравновешенными, а матери — всё более слабыми и безэмоциональными. Они могли дать детям дожить максимум лет до десяти — и уходили сами. Это не было счастьем, это было отчаянием. Одни возвращались другими, другие ими становились...
***
Всё это нужно остановить. Ежедневно я пытаюсь раскрыть людям глаза на гениальное достижение, которое стало великой глупостью. Но прозревают единицы: даже сестра и муж не в их числе.
Эти единицы делают на обеих руках специальные татуировки, запрещающие их воскрешать. Такая есть у моей восьмидесятитрёхлетней бабушки, которая готова встретить смерть, потому что прожила достойную жизнь: позволяла времени залечивать боль утрат, смирялась с потерями и радовалась каждому мгновению. Она умеет ценить то, что имеет, и научила меня этому. Поэтому завтра две татуировки покроют и моё тело: такова моя воля. Я не хочу, чтобы меня воскрешали, хотя иногда с внутренней дрожью задумываюсь о том, как поступлю я, если что-то случится с моей дочкой.