I’m going to Japan
Леди, дамы, мадам, мадемуазель, скво...
Джентльмены, господа, месье, парни...
доброго дня!
Иногда приходит время, когда возникает настроение вспомнить о былых приятных минутах, часах, днях и даже годах. И переврать их. Так я тут именно об этом.
1
О том, что меня берегут сразу три ангела, я узнал одним летним днём в шестнадцать лет, когда стоял около железнодорожного вокзала на «пирожковой» площади с ведром клубники. Времени было где-то уже после обеда, и я ждал своего друга, который погнал отлить. Стоял я там со своим и с двумя его вёдрами клубники. Итого — три ведра. Ни сдвинуться, ни тронуться. Разве что одно засунуть себе в зубы.
У моей мамы бывали иногда интересные идеи, так что и посыл съездить за клубникой в Спасск был от неё. Эти её идеи, к счастью, бывали не всё время. Вспыхивали и вдруг проходили. Как-то она целый год раз в две-три недели выпекала дома торты «Наполеон», потом ещё полгода жарила пирожки с печенью, а тут вот решила сварить варенье и отправила меня за ягодой в нашу приморскую клубничную столицу. Спасск где-то посредине Приморья, часа три от Владивостока на электричке, там теплее, и влажность с моря не достаёт, поэтому всё растёт лучше.
Вокзал летом — это вокзал летом. Мы с утра три часа добирались до Спасска, купили там что велено: он себе два ведра, я — одно. Три часа ехали назад. Выскочили из вагона. Жарища, влажность, пассажиры шныряют, покупатели у толстых тёток пирожки покупают с китовым мясом, тётки эти пирожки из зелёных армейских бачков достают. Я среди этой карусели стою и щупаю в своём нагрудном кармане сдачу от клубники и жду друга. А он что-то в общественном гальюне задерживается. Жарко, да. Рядом стоят цыганки, штук пять, и к людям пристают, предлагают погадать. Самая старая из них, с космами седыми, носярой здоровенной, как все они, в платье цветном, кладёт руку сзади на моё плечо и, когда я поворачиваюсь, вижу руку её в кольцах, нос здоровый, седые волосы. И она мне говорит:
— Ой, давай, молодой, тебе погадаю, всю правду тебе скажу, всё о тебе расскажу, ни копейки у тебя не возьму!
Я отойти от неё с вёдрами не могу, отпихиваю в плечо и отказываюсь:
— Иди, мать, вон людей сколько, у них зарабатывай.
А она мою ладонь к себе тащит и прямо ошарашила меня:
— Хочешь скажу, золотой, когда ты родился? Смотри, у тебя на руке написано: вот месяц — четвёрка, а вот день — семёрка. Седьмое апреля получается. Или неправду я тебе сказала?
Я тут и замер. Точно же говорит. Благовещенье. И как это она угадала?
А она продолжает:
— Всё, паренёк, у тебя будет: и плохое, и хорошее, и счастье, и невзгоды. Но плохого немного, а невзгоды нетяжёлые. Потому что за тобой три ангела смотрят. Что три их, хорошо: не один, так другой поможет. Но что их три, и плохо: каждый думает, что другой с тобой, на другого надеется. Вот иногда что-то и будет происходить не так, а когда они поймут, то сразу втроём и начинают помогать. Оттого тебе после плохого хорошее будет всегда.
Слушал я её, и как морок какой-то в голове крутился, мозги сонные стали. А тут и друг мой подходить начал. Очнулся я, хотел её отодвинуть, да тут в наши вёдра малые цыганята полезли цапать клубнику своими грязными пальцами, я их гоню. Друг подскочил. Подняли мы свою клубнику и быстрым шагом прочь оттуда к дому. Он от вокзала минут в пятнадцати пешком. Отошли немного, я и говорю ему: «Стой! Давай покурим». Закурили, и я рукой провёл по груди, а там в кармане нет ничего, ни рубля.
Попросил остаться и подождать, да назад. И цыганята там, и цыганки, только моей старухи нет. Плюнул я на это дело, назад вернулся, пошли мы домой. Перед матерью извинился за пропавшую сдачу, но сумма была не самая большая, так что она особо на это и внимания не обратила.
Про ангелов, что цыганка говорила, забыл я на много лет — мало ли что они там говорят.
2
Через годы в такой же летний день мы, четыре экс-балбеса, закончившие одновременно школу и затем разные вузы нашего города, а теперь трудившиеся в различных местах, сидели на пляже бухты Фёдорова, смотрели на набегавшие волны и лениво пили пиво. Традиционно сначала шли воспоминания общего прошлого, затем шуточки о семьях и быте, воспоминания о школьной жизни, к чему подталкивал вид школы, маячившей за спинами на вершине обрывистого холма. В общем, отбивались от приколов друг друга: главный механик большого гаража, рефмеханик на крупной рыболовной плавбазе, инженер-строитель и я, недавно оставивший работу учитель средней школы. Наибольшее число иронических стрел летело в меня, и оставалось только весело от них уворачивался и отвечать тем же. В общем, без обид. Приколы касались в основном мест работы, по которым я прыгал последние два года: возведение металлического складского модуля на берегу другой бухты города, работа охранником, подработки преподавателем русского языка на замену в частных школах и у иностранцев, обычно в конце их рабочего дня. Времена были бестолковые, начало 90-х. Чтобы выжить, приходилось неслабо вертеться.
Мы наконец угомонились, тянули себе пивко из бутылок, слушали шорох волн, и тут мне в голову пришла мысль о том, что можно слегка напрячь голову и сыграть в типа интеллектуальную игру, о которой накануне прочитал у Джона Чивера в одном его старом рассказе. По очереди каждый произносил фразу «Я поеду в...» и заканчивал названием страны. Остальные по кругу говорили, что в этой стране стоит купить и привезти домой. А что? Не напрягает, с одной стороны, и не долго продолжается, с другой. Так и «проехались» в Италию, Францию, Канаду... А потом очередь дошла до меня, и я сказал: «Я поеду в Японию». И понял, что да, я точно хочу в Японию.
3.
— Мальчики, расскажите о своём городе...
Мы, пятнадцать пятнадцати-шестнадцатилетних пацанов Владивостока, летели восемь часов над родным для нас Дальним Востоком, Восточной и Западной Сибирью, Уралом и половиной Европейской части России, приземлились в столице нашей Родины, а Москвы даже и не видели. Переночевали в огромном аэропорту Шереметьево, вернее, не один час проблудили по лестницам, для разнообразия небольшими группами забегая в тамошний буфет, чтобы проглотить порцию сосисок с зелёным горошком, глотнуть кофе, потом ещё до рассвета проехали по тёмным незнакомым улицам и оказались в поезде до Ярославля. Впереди была неделя утренних и вечерних тренировок в местном дворце спорта и пять дней соревнований. Нас заселили в гостиницу, покормили в ресторане через улицу, а потом любопытство подростков оказалось сильнее усталости от дороги: Витька Анисин, Коля Сутормин и я отправились смотреть уже вечерний город. Пошли через площадь у гостиницы мимо какого-то театра, перед которым восхитились памятником какому-то Фёдору Волкову, получившему тут же наименование «голого мужика в пиджаке», вышли на Набережную. Шли и любовались наплывавшей теменью, загорающимися фонарями, привыкали к дыханию нового для себя города, выверяли друг на друге первые впечатления, пока не увидели на лавке под фонарём двух блондинок примерно своего возраста.
Витька всегда был самым контактным, с него начинались все знакомства с представительницами противоположного пола в любой точке родного региона, в котором до того все трое только и бывали. Итак...
— Прекрасные леди, а не могли бы вы быть столь добры, чтобы просветить тёмных инородцев, в какой точке нашей великой Родины они оказались?
Света от фонаря было достаточно, чтобы девушки могли понять, что их не разыгрывают. Мальчики и правда выглядели нездешними, одеты они были в одинаковые футболки с логотипом «Владивосток, Приморский край», а на спортивных куртках были нашиты эмблемы спортивного общества «Буревестник» — длиннокрылая птица над вздымающей вверх волной. Девочки захихикали, и та, что посмелее, предложила:
— Да тут вы всё сами увидите. Лучше расскажите нам о вашем городе.
Витьке же пришлось и затягивать байку про сказочный город:
— Смотрим мы сейчас на Ярославль. У вас город большой, краёв не видно. А у нас маленький — пять улиц и одна школа. Мы все там учимся. У вас большие дома, пятиэтажные, девятиэтажные. Даже не понимаем, как это вы из камня их строите. А у нас маленькие, одноэтажные, из дерева. Только краевой комитет партии большой — два этажа. Но он тоже деревянный. Вижу, тут у вас собаки бегают, а у нас собак нет, их тигры съели. Поэтому мы вместо собак тигров держим, чтобы волков гоняли. А у Кольки, вот этого, дома медведь живёт. Машины у вас по дорогам ездят. На таком транспорте у нас никуда не доедешь. В соседние города ездим мы на грузовиках или на вездеходах. Ещё у вас тут река течёт. Волга, да? А у нас в городе есть Первая речка и Вторая речка, но это не реки, а ручейки. Кинотеатр у нас один, «Уссури» называется. А за ним распадок, куда мы ходим соболя бить. Ну, это обычно в зимние каникулы. А так всё остальное нормально...
— Мальчики, — загорелись глаза у одной из подружек, — а вы в Японии бывали?
— Конечно, бывали, — продолжил трёп Витька. — Мы родителей заранее предупреждаем, чтобы не волновались, а после уроков спускаемся к морю вечерком перед выходным днём, берём яхту и компанией туда плывём. Чего там ходу: вечером вышел, а утром уже на соседнем берегу. День по Японии погулял, а новым утром опять дома. Месяц назад как раз все трое сходили за джинсами.
Не поверить парням было невозможно: все трое были одеты в одинаковые «вранглеры».
Прихватив девочек, мы отправились с ними в ближайшее кафе, угостили мороженым и молочными коктейлями и, проводив до дома, вернулись к отбою в гостиницу, договорившись, что встретятся вечером следующего дня на Набережной после тренировок.
4
Я часто рассказывал эту историю своим друзьям. У нас вообще любят, когда ездят на Запад, — а для нас это не Европа, а именно Европейская часть нашей страны, — рассказать о странных, с нашей точки зрения, фактах о Дальнем Востоке: о космических зарплатах, о многокилометровых дачах в тайге, о невообразимой дешевизне жизни, о сумасшедших уловах рыбы в море и на реках и, конечно же, о тиграх, которые ходят по улицам города, и ещё о доступности Японии.
Как я уже сказал, в день, когда мы встретились с друзьями попить вместе пива на берегу бухты Фёдорова, я понял, что хочу поехать в Японию, и поехать не туристом. Хочу пожить там, хотя бы год. И тут мне вспомнилась история с цыганкой, случившаяся много лет назад. И не важно, верил или не верил я в трёх ангелов, но я про себя попросил их: «Ребята, если вы есть, хватит бездельничать. Вы слышите? Я хочу в Японию! Сделайте же что-нибудь!» Уже на следующий день мне передали приглашение из университета поработать в Школе русского языка для иностранных студентов. И я проработал в ней только год. В этот же год как раз появился проект открытия филиала нашего университета в Японии. Шанса попасть туда просто не было: почти весь преподавательский состав пришёл в Школу раньше меня. Но чудеса случаются. Меня вызвали в ректорат и предложили готовиться к командировке. И теперь я вспоминаю о том, как летел туда, тогда, в октябре 1994 года:
Блин! Чтобы я ещё хоть раз согласился привезти для кого-нибудь чего-нибудь! Ну любит Валерка манную кашу! Но это же его проблема. Пусть он и набивает сумку хоть двадцатью килограммами манной крупы. Пусть он и объясняет, что это такое, прямо в эти ярко-красные ухмыляющиеся губы российского таможенника.
Из нас, троих летящих, я оказался единственным, прихватившим с собою этот злополучный килограмм — целлофановый пакет с бело-серо-желтоватым порошком. А когда взгромоздил свой чемодан на стойку перед бдящим интересы нашей страны человеком, он этот пакет и выхватил, брезгливо подтянул к глазам:
— Эт-то что?
— Манная крупа.
И голос мой под недоумевающе тяжёлыми взглядами окружающих — так на даунов смотрят — дрожал и провизгивал на гласных.
— Где гарантия, что не наркотик?
А и правда, где? Для Валерки это, может, наркотик. Как сало для хохла.
— Честное слово, не...
— Ну, не знаю, как У ТЕБЯ С ЯПОНСКОЙ ТАМОЖНЕЙ БУДЕТ!
Значит, полечу! Не заворачивает! Бог мой, да спасибо тебе за то, что выпустил! И на здоровье тебе мои пять пачек «Кэмела», которые ты забрал из блока за провоз килограмма этой дурацкой манки!
Я сидел в кресле, большой и неловкий, и, подсчитывая наличность в кармане, мотал головой на любезные предложения стюардессы чего-нибудь налить:
— Чай? Кофе? Сок? Минеральная вода?
— Нет, нет, спасибо.
Я не знал, что это — халява. С третей попытки решился на кофе. Сосед сообщил, что всё бесплатно, то есть даром. Я нервно глотнул и обжёг нёбо, дёрнул локтем и опрокинул стаканчик себе на колени. На брюках расплылось уродливое и позорное мокрое пятно...
... В ушах ещё стоял послепосадочный гул, а я, закутавшись в пиджак, как в юбку, чтобы не видно было передней части нижней части моего корпуса, опять взваливал злополучный чемодан на стойку перед японским коллегой моего русского мучителя. Жест «откройте». В сторону без интереса отодвинута тщательно завёрнутая в газету колбаса (без вакуумной упаковки!), замаскированный под бутылку «Спрайта» родной приморский мёд... МАНКА! Но японский таможенник с интересом рассматривает другой пакет. С гречкой. Которая не по заказу, а для себя.
— Со-ба-ко, — внятно втолковываю я. — Соба, вакаранай?
Собу, лапшу из гречневой муки, знает, кивает, а собье зерно видит в первый раз. Щупает, нюхает, трёт между мальцами. Российский народ в очереди уже катается от смеха: во, придурок, в Японию прикатил с манкой и гречкой! Япония ж как Греция — тут всё есть. Реакция моих соотечественников оказывает положительное влияние на японца. Он тоже начинает весело улыбаться, а потом, не рискуя взять на себя ответственность, кивает в сторону стойки в углу, где сидят другие стражи японской границы, только потолще и постарше.
Иду. Теперь уже пожимают плечами они.
— Нани? Нани?
— Соба-ко! Соба-ко!
От улыбки сводит челюсти. Начальники знакомятся с моими документами.
— Сенсэй дэс ка?
Совершенно правильно: учитель мы, едем учить великому и могучему, а с вашим могучим не совсем, мягко говоря, знакомы.
Таможня даёт добро: кивнув, ставят на пакет печать и возвращают к чемодану. Застёгиваю его и почти бегом в вожделенную Страну восходящего солнца... С завязанными рукавами сзади, чтобы задняя часть прикрывала нижнюю часть тела. И как-то уже всё равно.
Нет в Японии манной крупы. Не видел. А колбаса сладкая. И рыба копчёная, кстати, тоже. А вот гречку мне японцы позднее презентовали. Лущёную. Шлифованную. А вот есть её, когда я им сварил, не стали. Не соба. Курице на корм разве. Вот мёд, да. Лучше японского. Вы китайский ели? У них такой же. Без вкуса, цвета и запаха. Наши японские друзья и студенты потом приморский мёд ели и сильно уважали. И сало, от которого презрительно отворачивались вначале. А борщ стали есть со «сметаной», которую мы приспособились сочинять из йогурта и сливок. А вот гречку ни-ни. Рис вкуснее. Он сладкий. Про манку не знаю. Я её Валерке отдал. Это же его наркотик.
Про меня же, слышал, в Восточном институте ДВФУ до сих пор рассказывают на лекциях. Как какой-то чудак контрабандой провозил в Японию гречку и манку. Или я не один там такой был?
В аэропорту нас встречали милая семейная пара, Андрей и Люба, а с ними их друг Вадим. Закинув вещи в микроавтобус, мы понеслись по Ниигате. Андрей рассказывал о том, что мы проезжали, а Люба повествовала отдельно для женской части нашей группы, как нужно, наметив себе вещь, которую хочешь купить, ждать сейла, чтобы она обошлась тебе дешевле.
А за окнами мелькали вывески, цветы, деревья. По улицам шли непривычные внешне и по одежде люди. Мне казалось, что мы никуда не едем, просто стоим на месте, а улицы текут мимо, огибая нас с двух сторон и исчезая где-то за спиной. Не нужно было даже вертеть головой, потому что глаза умудрялись схватить ставосьмидесятиградусный сектор обзора.
— Ну, как тебе?
— Как в телевизоре во время «Клуба кинопутешествий». Влез и смотрю.
Позднее я ребят понял. Когда привыкаешь к тому, что тебя окружает, к этой жизни, этому быту, когда в этом просто живёшь, одновременно сознавая свою временность во всём здешнем, и одновременно с комфортом чувствуешь какую-то недодуманную тоску по оставленному дома, когда одномоментно как-то интуитивно понимаешь, что когда уедешь, то не найдёшь ничего из того, о чём грустил, а с тоской будешь вспоминать всё, что тебя окружало, вот тогда начинаешь любить всех новоприбывших: встречая их, смотришь на окружающее их глазами, переживаешь их эмоции. Потому что они ещё не за рубежом, не за гранью.
Вадиму нужно было заправить микроавтобус. Заправки мелькали одна за другой, маня непонятными для меня надписями, но он вёл машину куда-то мимо, к своей. Когда наконец-то свернул к одной, с громким криком подскочили парень и девушка в зелёной униформе, получив приказ, забегали, засуетились, делая всё отработанно точно. Парень, сняв шланг, зашумел сбоку у бака, девушка обошла автобус по периметру, протёрла стёкла, куда-то унесла пепельницу, вернула её уже с какими-то разноцветными мелкими шариками вместо окурков. Незнакомый приятный запах стал вытеснять никотиновую кислоту в салоне. Парень взял деньги за бензин, а девушка протянула Вадиму маленького медвежонка-игрушку:
— Аригато годзаимашита!
— Дикий капитализм, — улыбнулся Вадим, — борьба за клиента.
Андрей на правах хозяина поинтересовался, не желают ли гости пообедать. Есть, честно говоря, не хотелось, но вот любопытство требовало немедленного насыщения.
— Чего-нибудь японского можно?
— О чём, ребята, разговор? Рыба? Мясо?
— Конечно рыба!
По лицам Любы и Андрея пробежало облачко разочарования. Вадим засмеялся:
— Хоть бы один из тех, кого мы встречаем, захотел мяса. Все за рыбу. Нам её за этот месяц приходится есть уже четвёртый раз. Ну, ладно. Суси?
— Если можно.
Боюсь, что интонация у нас была виноватая.
Ресторанчик помещался в небольшом домике прямо у дороги. Мы оставили автобус на стоянке, окружённой по периметру кустами, и вошли. На что-то необычное намекал уже запах. Был он непривычен, как-то резко-стерилен и казался не имеющим ни малейшего отношения к чему-либо съестному. По всему залу шла высокая стойка, над которой размещались небольшие тарелочки и чашки, перед каждым из нас стояли небольшие ёмкости с, как объяснили наши гиды, пакетиками с зелёным чаем, соусом и имбирём. В бутылочке был соевый соус. Мы положили по пакетику зелёного чая в чашки, налили горячей воды из краников, которые также были на стойке перед каждым, в маленькие чашки накапали соевого соуса и положили по розовому стожку имбиря. Желающим принесли ещё пива, по небольшому горшочку крабьего бульона и... мучение началось. Ох уж эти палочки-хаси! Когда ими берёшь сусь слегка, он выскальзывает, когда хватаешь чуть сильнее, он рассыпается. Палочки постоянно выскакивают из ладони и... в общем, лучше есть руками. К такому выводу мы и пришли после минут двадцати непомерного усилия. Лента конвейера подтягивала к нам очередные блюдечки, на каждом из которых лежали по два рисовых колобка с кусочками рыбы или моллюска сверху. Мы макали их в соевый соус, отправляли в рот, причмокивая от удовольствия, и запивали. Бульоном, пивом, зелёным чаем.
Когда передо мной стояло уже с десяток блюдечек, смутное воспоминание заворошилось в голове.
— Андрей, а как рыбу для суси готовят?
— В смысле?
— В смысле, что с ней делают?
— Её режут.
Вот тут я окончательно вспомнил, что суси — это рисовые колобки с сырыми морепродуктами! Несколько минут я сидел неподвижно и переваривал уже этот факт, потом вздохнул и... протянул руку за следующим блюдечком. Я чувствовал себя как на Небе!
И ещё: может, есть они, эти ангелы-хранители, и, может, они действительно оберегали меня всю жизнь?