1

2005, Москва

К утру и без того молчаливая Олеся совсем сникла. Она покачивалась на кухонном табурете, смотрела на Павла, наклонив голову, и по временам порывисто промакала уголок глаза изрядно измятой салфеткой. Олесины сжатые губы подрагивали. Павел сдвинул чашки и лениво насыпал в них по три ложки кофе. В свою чашку бросил кусок сахара, а в Олесину — квадратик чёрной шоколадки.

— Слишком крепкий, хватит уже, лучше чаю, — умоляюще поморщилась Олеся.

— Пора мне, Олесь, — Павел звякнул чайной ложкой о блюдце и встал, — пора, надо ещё билет купить.

— Я провожу. — Олеся подскочила, легко, как упругий резиновый мячик, и скрылась в ванной.

Павел вяло возразил, мол, незачем, но, видя Олесину решимость, смирился.

Утреннее солнце насквозь прошило лучами утлую однушку на окраине Москвы. Три шага, и Павел оказался в крохотной комнатушке. «Девичья светёлка», — умилялся он вчера вечером, войдя сюда впервые. У одной стены — диван для дюймовочки. На нём горка подушек и подушечек. Напротив — открытые книжные полки — Булгаков, Довлатов, Евтушенко, «Ветеринарная фармакология». Посреди них маленький плоский телик. У окна, задрапированного серебристыми шторами и молочно-белым тюлем, узкий столик с ноутбуком и стаканом под карандаши. И повсюду фотографии — по стенам, на полках, на подоконнике. Животные, животные. Львица Сидоровна из самарского зоопарка Павла. И на весь фотозверинец одно человеческое лицо. Павел щёлкнул по носу свой портрет и тоскливо посмотрел на диван: так он и простоял без дела всю ночь.

— Я готова.

Павел обернулся. У двери стояла Олеся. Свежая, как это летнее утро. Тёмно-синее платье в белую полоску, жёлтые босоножки и жёлтая косынка поверх чёрных волнистых волос до плеч. «Останусь!» — разлилась в сердце Павла тёплая нега.

— Тут тебе в дорогу, — Олеся протянула пластиковый пакет.

— Зачем... — Павел не стал спорить и взял. — Спасибо!

«В дорогу! Да, решил уже!» — он твёрдо отмёл уютные фантазии и поднял с пола оранжевую дорожную сумку.

***

Пока Олеся запирала дверь, Павел уже спустился на один пролёт. На площадках бодро торчали из массивных горшков кустики растений с кожистыми листьями. Во влажном запахе свежевыкрашенных стен угадывалась горечь табачного дыма вперемешку с ароматом сдобы — на нижних этажах невидимый заядлый курильщик и неведомая хлопотунья стряпуха уже начали свой день. «Я хочу сюда возвращаться, — Павел почувствовал слабость в коленях, — каждый день».

По притихшему подъезду будильником прозвенели ключи. Клацнул замок Олесиной сумочки, и по ступеням зацокали каблучки-гвоздики. Павел обернулся и увидел силуэт Олеси против яркого окна.

— Идём, а то ещё уедет, — тревожно поторопила она.

Сердце Павла застучало телеграфом: «Вернуться, бросить сумку и в Сокольники, в Лужники. Накормить Олеську мороженым, выпить пива и целоваться, целоваться. Сейчас нужна скамейка под тополями или сиренью, а не такси на вокзал». Но Павел только кивнул и послушно поплёлся вниз.

 

***

— Казанский? — уточнил таксист, очнувшись от дрёмы.

— Да, как заказывали. — Павел сел вперёд, поёрзал и вышел. — Пересяду, — крякнул он и плюхнулся назад, к Олесе.

— Воля ваша, — пробубнил водитель, настраивая навигатор. — Минут сорок ехать, ещё выспаться успеете.

Взгляд Павла коснулся подола Олесиного платья над коленками. «Целых сорок минут на передумать, — подсказала неожиданно приятная надежда, — точка невозврата ещё впереди». Павел отвернулся к окну. Сонные кварталы барахтались в молодой листве, как в зелёной пене. Чистые автобусы блестели и отражались в стеклянных павильонах остановок. Фигурки ранних прохожих у пешеходных светофоров терялись на просторах проспектов и площадей, оттеняя размах и масштаб города. «Столица, — Павел останавливал глазами городские пейзажи, запоминая штрихи и краски, —  ничей город, город-общежитие, ты всегда здесь будешь только гостем».

***

От стоянки такси до касс вокзала шли молча. У дверей Павел обернулся и, не скрывая раздражения, рубанул воздух ребром ладони:

— И не надо плакать. Что, мы с тобой первые?

— Я не плачу, — Олеся виновато улыбнулась.

Павел отшагнул в сторону, развернулся и закивал:

— Мы же взрослые люди. Мы же понимаем. Ну не срослось. Бывает! Чему удивляться?!

— Я не удивляюсь, — пожала плечами Олеся.

— И не звони мне каждые пять минут, — Павел развёл руками, — чувствую себя подростком, честное слово.

— Я не звоню, — Олеся потупилась.

Павел уверенно распахнул дверь и вошёл. Олеся прошмыгнула следом. 

Павел оглядел пустое помещение и растерялся. Взгляд, привыкший сравнивать длины очередей и выбирать самую короткую, прыгал с одной кассы на другую, пугаясь свободных окошек, как калькулятор деления на ноль.

— Вот свободно, — Олеся плечом слегка подтолкнула Павла вперёд.

— Слишком что-то свободно, — пробурчал Павел и навалился грудью на узкий пластмассовый подоконник: — Один до Самары, будьте любезны. Купе. На сегодня.

Короткостриженная кассирша, девушка лет двадцати пяти, в белоснежной форменной рубашке облокотилась на стол, положила щёку на кулак и спала над толстым справочником с набранными мелким шрифтом таблицами и формулами.

— Девушка! — Павел нетерпеливо постучал костяшками пальцев по стеклу кассы.

 Книга соскользнул на пол, кассирша встрепенулась и презрительно посмотрела на Павла.

— Самара. Купе. Сегодня, — нарочито сдержанно повторил Павел.

Девушка нехотя, но ловко пробежала пальцами по клавиатуре компьютера и с усталым удовлетворением выдохнула:

— Кончилась Самара.

— Что ж такое! — Павел стукнул кулаком по подоконнику. — Посмотрите ещё раз, девушка, может, завалялся где билетик, а?

— Где завалялся, — кассирша кисло скривилась, — в компьютере?

Павел повернулся к Олесе:

— Видишь, вот... Ну что ты смотришь?

— Я не смотрю. — Олеся отвернулась.

— И никто, конечно, не виноват! — У Павла в висках застучала кровь.

— Я не виновата. — Олеся потянула Павла за локоть. — Пойдём домой.

— Домой... Леся... Домой... — прохныкал Павел, запрокинул голову, разглядывая потолок, и вздохнул: — Скоро будем ездить, как в Бангладеш, на подножках и крышах вагонов.

Позади отворилась дверь. Павел повернулся на звук и невольно тяжело сглотнул. В их сторону от входа шёл молодой мужчина. Ростом выше среднего, подтянутый, широкоплечий. Манерно уложенные русые волосы отливали золотом в солнечных лучах, бьющих сквозь пыльные окна. «Ишь, красавчик, — озлобился Павел, оглядев безупречно сидящий на вошедшем кремовый летний костюм, и украдкой взглянул на Олесю. — Так и знал! На такого, конечно, кто ж не посмотрит?!» Ранимое мужское эго Павла запаниковало и выбросило белый флаг.

— Простите, господа, — обратился к ним красавчик бархатным баритоном, — могу я сдать билет?

— А у вас докуда? — выпалил Павел и тут же мысленно высек себя за «колхозную» интонацию.

— Разве не по всем направлениям есть возврат? — чарующе дипломатично уточнил красавчик.

— Да нет... — растерялся Павел, — вот касса.

— «Да-нет», — заворожённо повторил красавчик, голубые глаза его сверкнули, а от улыбки на щеках завязались ямочки. — Обожаю этот язык. Мадемуазель, — обратился он к девушке за кассой, — могу я сдать билет до Самары?

— Ой... — кассирша глупо разулыбалась, то ощупывая бобрик над ухом, то проверяя пуговицы на рубашке. — Конечно! Передумали ехать?

— Трудно расстаться со столицей, знаете ли, — красавчик протянул в окошко кассы паспорт, — пьянит дух свободы.

— Понимаю, — кивнула девушка и тут же строго уставилась на Павла: — Мужчина, вот тут... Сдаёт господин... Билет брать будете?

От пренебрежения в слове «мужчина» Павел даже поперхнулся. Он хотел возмутиться, но в бесплодных поисках хоть малейшего превосходства над молодым человеком самооценка потерялась в мрачных глубинах самоуничижения. Павел сконфузился и сунул паспорт в окошко:

— Буду-буду! Вот! — Он кашлянул и снова покосился на Олесю. Она безучастно изучала расписание поездов. Павел удовлетворённо кивнул. 

Красавчик забрал свой паспорт и, пряча документ во внутренний карман пиджака, посмотрел на Павла с хищным обожанием:

— Счастливого пути!

Павел едва удержался от книксена.

— Да-да, спасибо! — поблагодарил он и отвернулся, стремясь поскорее избавится от психологического гнёта альфа-самца. — И вам... Счастливо оставаться! На свободе...

Парень грациозно удалился, оставив в глазах юной железнодорожницы грустный отпечаток встречи с прекрасным.

— Юсенков? — голос кассирши прозвучал по-командирски строго.

— Там неразборчиво напечатано? — съехидничал Павел.

Девушка не ответила, хладнокровно вбила данные и распечатала билет.

***

— Ну, Леся, вот и всё. — Павел не удержался и коснулся Олесиной руки. — И не надо прощаться...

— Я не прощаюсь, — оживлённо вставила Олеся.

— ... так мучительно долго! — закончил фразу Павел и устало добавил с прохладцей: — Иди домой, пожалуйста. Прощай! Прощай!

Он поправил на плече ремень сумки и, не оглядываясь, направился к выходу на перрон.

2

2005, Москва, Казанский вокзал

Антонина Макаровна Попец к своим пятидесяти четырём слыла легендой не только среди проводников Куйбышевской дороги, но и по всему бывшему Советскому Союзу. В далёком шестьдесят девятом она студенткой записалась после первого курса в комсомольский отряд проводников, лето проработала, да так и осталась жить на железке, в институт больше не вернулась. По всей карте СССР, среди гор и пустынь, по шумным городам, степным ветродуям и лесным глухоманям, разбросаны Тонины годы. Мужа встретила зимой семьдесят четвёртого, на станции Лихая. Тогда два поезда столкнулись. Ждали долго. Мимо всё маневровый тепловоз шастал. То кран к месту аварии подгонит, то платформу с покорёженным металлом оттащит. Открыла Антонина дверь вагона, угольную пыль вымести из тамбура, а тепловоз встал аккурат напротив — команду ждал. Из кабины на площадку вышел молоденький машинист. Облокотился на поручни и важно закурил, поглядывая искоса на Антонину. Затянулся несколько раз, выпрямился и крикнул, будто извинялся:

— Такая вот судьба...

Смотрела на него Антонина, и судьба обретала для неё ясные, человеческие очертания.

Старшего Антонина родила в Хабаровске, среднего в Махачкале, а младшую в Москве, прям на Киевском. Последние два года работала Антонина в бригаде поезда Москва-Самара. Пенсию ждала. Квартиру в Новосемейкино они с мужем лет двадцать как получили, там и дети жили, пока не выросли и не разъехались кто куда. Какой бы рослой и сильной не казалась Антонина, поизмоталась она, поизъездилась. Осядет, думала, в дому, да внуков станет нянчить. Но, бывало, нет-нет, да и «дозаправится» Тоня из блестящей фляжки величиной с ладошку, глянет вдоль состава, и засосёт под ложечкой, и запросится душа в дорогу, как в молодости.

— Что, Макаровна, не идут твои? — Толстый усатый милиционер поставил чемоданчик на асфальт, зажал подмышкой резиновую дубинку и приставил к уху часы на запястье. — Нормально... Пять сорок по Москве.

— Здравствуй, Петрович! — Антонина поправила на левом лацкане серого пиджака новенький бейджик. — Ты никак с нами в рейс?

— Ага, — Петрович покрутил завод часов. — Если что, я у начальника.

Петрович перехватил дубинку, поднял чемоданчик и вразвалку двинулся к штабному вагону.

Перрон мало-помалу оживлялся. Загремели тележки носильщиков, загалдели многодетные семьи. Мальчик лет восьми с глупой улыбкой и водяным пистолетом бегал, шлёпая по лужицам, и всё норовил проскочить между Антониной и вагоном. Проводница шикала на него, и малец уходил на очередной вираж.

— Здрасьте! — Мешковатый мужчина плюхнул на землю оранжевую дорожную сумку, поставил поверх неё пластиковый пакет, безрезультатно пошарил по карманам джинсов, агакнул и достал билет из кармана коричневой ветровки.

— Здравствуйте! Паспорт, — привычно произнесла Антонина. — Угу, Павел Сергеевич. Проходите, четвёртое купе, шестнадцатое, верх.

Мужчина поблагодарил, суетливо подхватил пожитки и скрылся в вагоне. «Первый мужчина — это к добру», — ухмыльнулась Антонина и взяла билеты у молодой пары с девчушками-близняшками в голубых платьицах. — Второе купе, проходите, пожалуйста, — ласково сказала Попец и только успела подумать, что для таких она и работает, как грудной женский голос с хрипотцой заставил пассажиров расступиться.

— Граждане, да Боже ж мой! — выкрикивала под аккомпанемент чемоданных колёсиков плотная рыжеволосая тётка в зелёном платье с пуговицами спереди. Пол-лица скрывали дорогие солнцезащитные очки. — Дайте женщине уехать!

Дама поравнялась с Антониной, сняла очки и оказалась вовсе не тёткой. Возраст едва тронул благородные черты лица, оттенив обаяние женской зрелости. Старили даму высокая причёска и заносчивость. Пассажирка не глядя сунула проводнице билет.

— Паспорт, — снисходительно вздохнула Попец.

— Вот, извольте, — тётка раскрыла документ в дорогой замшевой обложке. — Мальчик, отойди от края! Свалишься под поезд, не дай Бог, отправление задержат, — крикнула она мальчику с пистолетом.

— Так-так, Хаханян... Угу... — Антонина сверила записи. — Проходите, Татьяна Михайловна. Пятнадцатое, нижнее место. Четвёртое купе.

— У вас бельё хоть сухое? — пыхтела Хаханян, убирая паспорт в сумку на плече.

«Оп! Всё-таки это ты — борзая! — Антонина сдержала улыбку. — Какой же рейс без таких?»

— У меня сухое, — доверительно наклонилась она к Татьяне. — Всегда. Но спасибо за беспокойство.

— Проверим! — заверила Хаханян и царственно вошла в вагон.

Малец прицелился сзади в Татьяну и прыснул из водяного пистолета. Кривая грязная струя не долетела, и капли проявились на серой юбке Попец.

— Ах ты, сорванец, — вскипела Антонина и дёрнула подол юбки, чтобы рассмотреть масштабы диверсии.

— Добрый день, Антонина Макаровна! — невысокая женщина неопределённых лет, улыбаясь одними губами, протягивала ей билет. Строгий тёмно-синий брючный костюм подчёркивал спортивную фигуру. Взгляд женщины царапал, словно рыболовные крючки втыкал в кожу.

«Что-то не припоминаю», — Попец вопросительно посмотрела на пассажирку. — Добрый день! Часто ездите!

— Бывает, — повела плечом спортсменка. — Вот паспорт. А поменяться можно будет, если что?

— «Если что» — это что, например? — насторожилась Попец.

— Я доплачу, — заверила пассажирка, не ответив.

— Узнаю, конечно, если хотите, есть ли свободные места, но... — Антонина поняла бессмысленность беседы и открыла паспорт: — Мелкова Валентина Александровна.

— Ой, а купе не у туалета? Если да, то я не буду меняться, — продолжала перебирать варианты Валентина.

— Четвёртое купе. Тринадцатое место, низ, — твёрдо объяснила диспозицию Антонина. — Проходите, всё решим, и с туалетом, и с обменом.

— Ой, спасибо вам, Антонина Макаровна, — улыбка наконец коснулась и глаз Мелковой. Тут она увидела вооружённого мальчика и посерьёзнела: — Мальчик, где твои родители? Детям запрещено находиться на перроне без присмотра.

Валентина погрозила мальчику пальцем и шмыгнула в вагон.

«Надоели вы мне хуже всякой редьки, — вздохнула Попец. — Сколько вас перевидала разных, а всё без сюрпризов не обходится».

— Ой, Тонечка, испачкались. — Женщина в полосатой — чёрное с белым — блузке и красной плиссированной юбке поставила две набитые до отказа сумки и принялась отряхивать форменную юбку Антонины, ещё больше размазывая следы мальчишеских проказ.

— Женщина, билет давайте, — пристрожила заботливую пассажирку Попец.

— Да-да, вот! И паспорт, пожалуйста!

— Так... — Антонина отодвинула от лица документ. — Чукаленко... Есть... Проходите, Ирина Григорьевна. Ваше место в четвёртом купе, четырнадцатое, сверху.

— Спасибо, Тонечка, спасибо! — расчувствовалась Ирина, поймала мальчика с пистолетом, вытерла ему нос и, приседая под тяжестью сумок, протиснулась в вагон.

На соседний путь подошёл поезд из Оренбурга. Проворнее загрохотали носильщики, закипела засидевшаяся в пути толпа пассажиров. Припекло солнце. Время подошло к отправлению. Антонина достала жёлтый флажок и напоследок оглядела вагон снаружи.

— Привет, маманя! — Перед Антониной выросли два молодящихся, но порядком заезженных жеребца в белых футболках, бежевых брюках и голубых брезентовых туфлях.

«А вот и дебоширы, — Антонина посмотрела на маленькие саквояжи, смахивавшие на дамские несессеры. — Весело поедем, значит. На Игорёшку моего похожи, шалопуты. Но эти-то постарше. Вон седина на висках».

 Антонина остановила прилив материнской нежности.

— Так, сынули, ну-ка сбавили обороты! В ресторане спиртное не продают, милиция в штабном вагоне. Чуть что, пикнуть не успеете. Уяснили? Билеты, паспорта показываем!

— Смотри, мама-джан, — дебоширы послушно протянули документы.

— Так... Бедаш и Сотников. Есть такие, — вынесла оправдательный приговор Антонина. — Пятое купе, бегом марш!

— Мамань, — наклонился к Антонине Бедаш, — мы пикать не будем, соорганизуемся шито-крыто и чики-пуки!

— Да иди ты, — Попец хлопнула парня флажком пониже спины.

Молодые люди заскочили в вагон и растворились в темноте тамбура. Антонина шагнула в вагон и выставила наружу жёлтый флажок.

 

3

2005, Поезд Москва-Самара

В глуховатом уюте пустого вагона Павел обернулся. Посмотрел, не идёт ли за ним Олеся. «Ещё не поздно сойти и вернуться», — назойливая мысль жалила снова и снова. Так сигарета появляется в руке бросающего курить и заставляет вожделеть себя. Павел шагнул из залитого солнцем коридора в сизое необжитое купе. Поднятые верхние полки, продолговатый столик с кружевной салфеткой и пластиковой вазочкой. Павел отдёрнул розовую занавеску. За окном поблёскивали рельсы соседнего пути, между шпал на ржавом гравии жирные голуби дрались за огрызок яблока, по перрону напротив уборщик в оранжевом жилете гнал перед собой метлою обёртки от мороженого и бумажный стаканчик.

Павел опустил свою лежанку, провёл по ней ладонью и осмотрел пальцы. С такой запылённостью он готов был мириться. Павел вытащил из багажной полки матрас и закинул на его место сумку и пакет. Расправил матрас по лежанке и прощупал его и подушку. Комковатость Павла тоже устроила.

На нижних полках лежали четыре комплекта белья в целлофановых пакетах. Павел надорвал один, вытряс содержимое на матрас и принялся жмакать, будто ведёт обыск. Влажность тоже оказалась приемлемой. Павел виртуозным движением надел наволочку на подушку, расстелил простыню, повесил полотенце, а пододеяльник сунул обратно в пакет и закинул его на полку-гамачок.

В коридоре шумели пассажиры, хлопали двери купе, гомонили дети. Павел повесил ветровку на крючок, ослабил ремень брюк и вскарабкался на своё место. После бессонной ночи голова блаженно погрузилась в подушку. Белые прожилки текстуры на пластиковой стене напомнили полоски на Олесином платье. «И теперь ещё не поздно», — кольнула всё та же подлая мысль. «Не поздно!» — Павел сел и хотел уже опустить ноги вниз, но в купе вошла женщина с пышной рыжей причёской. «Не может быть!» — Павел как будто лбом на стену налетел. Он медленно лёг, отвернулся к стене и замер, обратившись в слух.

Хаханян подняла нижнюю полку и принялась запихивать вещи в рундук.

— Вот же ж мужик нынче! — пыхтела Татьяна, и Павел спиной чувствовал её гневные взгляды. — Придёт, завалится — носки наружу, а мы — хоть убейся.

Чемодан наконец угнездился, и Хаханян, явно нарочно, хлопнула лежанкой.

«Точно она!» — Павел резко поднялся, но ударился головой о потолок и снова лёг.

— Да я же не буквально... — сочувственно призналась Татьяна.

— Салют попутчикам! — В купе вошла Мелкова.

«Что? — По спине Павла скатилась капля холодного пота. — Валентина? Я, наверное, заснул».

— Храпите? — строго спросила Татьяна.

— Только если надо, —  заверила Валентина. Павел так и видел её лукавую улыбку — с неё, обезоруживающей и умилительной с виду, начинался не один разгром самых крепких и изящных прокурорских позиций.

— Хватит нам солиста, — обречённо сказала Хаханян.

— А что?.. — Мелкова не договорила, но Павел понял, что говорят о нём.

— А что, нет? —  От раздражения в голосе Татьяны Павла бросило в жар. — Все одинаковые.

У дверей на пол с шуршанием и бряканием опустился тяжёлый багаж.

— Доброе утро, соседи! — пропел нежным колокольчиком вкрадчивый голос.

Мозг Павла наотрез отказался признавать его знакомым. «Нет-нет-нет! — Павел упёрся кулаком в стенку. — Я буду каждый день менять воду моржам, коронки тиграм поставлю из чистого золота. Только, пожалуйста, верните меня. Я что-то съел? Альцгеймер?» Павел вывернул голову и одним глазом выглянул из-за складки наволочки.

— Вот это вьюк! — присвистнула Хаханян. — Да уж, знатная коммуналочка подобралась.

— Добрый день! Ставьте под мою полку, у меня нет вещей, — дружелюбно предложила Валентина, похлопав по маленькому чемоданчику цветом в тон её костюма.

— Ой, спасибо! Меня Ира зовут! — Вошедшая волоком затащила сумки в купе.

— Валя, очень приятно!

— Татьяна.

Началась возня, охи и причитания, но вскоре под руководством Хаханян сумки осели в рундуке. «Чукаленко? Нет, щипать меня бесполезно. — Павел не сразу понял, что глаза у него болят, потому что вот-вот выскочат из орбит. — Скиньте меня с поезда!»

— У меня тут цветок, — Ирина положила на стол что-то мягкое.

Поезд тронулся, по-старчески закряхтел и заохал, выбираясь из паутины стрелочных переводов. Павел отвернулся к стене — у него затекла шея и зачесался глаз.

Внезапно волной нахлынул запах дешёвого одеколона — в купе стремительно вошёл мужчина.

— Приветы-приветы! — игриво забалагурил он пошловатым тенорком. — Девчонки, какой приятный сюрприз! Вы из какого модельного агентства?

— Всё равно хамство, пусть и прикрытое, — устало парировала Хаханян.

Мужчин оказалось двое.

—  Марк, это не наше купе, — тревожно шепнул второй.

— Я догадался, Жора, оно чересчур роскошно, чтобы стать нашим, — сокрушался Марк.

— Георгий, — представился мужчина номер два. — Марик, идём, наше следующее.

Павел почувствовал прикосновение к пятке.

— Опа! Носок! — Это был Марк. — Как всегда: у кого есть, тому не надо.

Павел убрал ступню и тут же вспотел — теперь все знают, что он не спит. Так шахматист осознаёт, что профукал ферзя. Марк и Георгий вышли в коридор, и через секунду Павел услышал за стенкой их неразборчивую болтовню.

— Цветок надо в воду, — Хаханян ни секунды не сидела без дела.

Павел почувствовал тычок в ягодицу. Он осторожно повернул голову. Татьяна трясла пластмассовой вазочкой со стола:

— Молодой человек! Помогите уже дамам! Сходите за водой!

Павел взял вазочку и неуклюже спустился спиной к попутчицам, боясь повернуться к ним лицом.

Поезд уже катился по Московской области. Проносились пригородные станции, и в бесконечной дали терялись сёла с церквями и деревеньки с огородами, бельём на верёвках и остовами грузовиков на кирпичных подставках.

Павел открыл дверь туалета, брезгливо огляделся и вошёл. Дверь закрывать не стал, сложил ладошку лодочкой и кое-как наполнил вазочку водой до половины. Обратный путь Павлу преградила дверь тамбура. В оставшуюся щель Павел видел мужчину в белой футболке и слышал знакомый запах дешёвого одеколона. «Как его там, — Павел дважды слегка толкнул дверь рукой, — Марик или Жорик?» 

— Уважаемый! — Павел толкнул дверь сильнее.

Но толчков дверью парень не заметил. Он разговаривал по мобильному телефону. Из тамбура врывался громкий лязг сцепки вагонов и угрожающий перестук колёс, но некоторые слова Павел слышал отчётливо.

— Да-да, всё по плану — мы опять в тюрьме. — По голосу Павел узнал Марка. — Едут в соседнем купе.

— Мужчина! — позвал Павел.

— Он тоже, да. — Марк не отреагировал. — Какой-то лох, честное слово.

Изловчившись, Павел постучал пальцами по плечу Марка:

— Послушайте!

— Минуту! — не оборачиваясь, Марк поднял указательный палец и продолжил разговор: — Да-да, слышу, тут вроде берёт.

«Погодите-ка, — насторожился Павел, — а кто это лох из соседнего купе?»

— Нет, подозреваю, у него ничего не выйдет, — рассуждал Марк. Павел оставил попытки привлечь его внимание и встал ухом к щели. — Она — да, на месте. Нормально. В случае чего мы её с... — Тут вагон прогрохотал по ферме моста. — ...ем с поезда. Да делов-то, не впервой.

«Скинем с поезда? — Павел заволновался и нервно осмотрел туалет. — Кого ещё скинем?»

— И его тоже? — Марк замолчал, видимо, получая наставление. — Ага, — засмеялся он, — поможем, конечно.

Павел не выдержал и пнул дверь.

— Слушайте, вы! Выпустите меня! Дайте же пройти! Вам что тут, переговорный пункт?!

— Всё понял. До связи! — Марк сбросил вызов и захлопнул дверь тамбура. — Извини, мужик, выходи, — бросил он, не глядя на Павла, и пошёл по вагону.

Павел выскочил из туалета с готовностью дать Марку бой, но увидев его спину в проходе, только зло выдохнул носом и поплёлся следом.

Марк остановился у своего купе и дважды махнул ладонью, вызывая подельника в коридор. Георгий высунулся в коридор. Марк молча показал на купе Павла. Парни подошли к двери.

— А что, девчонки, ехать ещё долго. Так и будем скучать? — развязно начал Марк.

Павел встал позади Георгия. Отсюда он хорошо видел Татьяну и Ирину, сидящих на нижней полке. Валентина сидела напротив, и её скрывала стенка купе.

— Мы с мальчишками по поездам не знакомимся, — Татьяна презрительно взглянула на Марка и отвернулась к окну.

— Чудесно! — паясничал Марк. — Мы останемся безымянными столько, сколько вам будет угодно. Прекрасные незнакомки, тайны, интриги — такая романтика не может не волновать.

Татьяна посмотрела на него и едва сдержала улыбку:

— Нахал какой...

— Но, просто чтобы было проще обращаться к незнакомцам, я — Марик, он...

— Георгий. Я помню, — просияла Чукаленко. — Я — Ирина. — Тут она отшатнулась, встретив грозный взгляд Хаханян, и добавила: — Григорьевна.

— Точно! — Марик показал на Ирину, как ведущий телевикторины на угадавшего игрока. — Можно «Жорик».

— Марик, — смутился Георгий. — Ну что ты, какой Жорик?

Взгляды Марка и Павла встретились. По лицу Марика пробежала тень. «Узнал меня», — сначала злорадно подумал Павел, но тут же оробел.

— Простите, сэр! — Марик вытянулся и по-лакейски отчеканил кивок.

Павел хотел было протиснуться мимо Жорика, но тот прижал его к поручню окна:

— Любезный, ну! Тут очередь.

Павел отступил. Подала голос Мелкова:

— Если что, меня зовут Валентина. Мальчики плохо себя вести не будут?

— После первой коньячку всё станет ясно, — Марк снова перевоплотился в паяца.

— Я юрист, — предупредила Валентина. — И не без связей. Так что быстро управу найдём...

— Уверяю вас, ваша честь, — Марик подпустил в свой образ строгой галантности, — после второй никто не уйдёт от ответственности.

Ирина встрепенулась и всплеснула руками:

— Ой, у меня же курочка есть и котлетки, и пирожки... — Тут она снова налетела на строгий взгляд Татьяны и выставила вперёд ладони: — С картошкой и грибами... Без яиц.

— Вот и сложился пасьянс, девочки, — хлопнул в ладоши Марик. —  Я мухой в ресторан...

— Мухой! Как же! — усмехнулась Хаханян. — У нас один вон за водой ушёл и... как в воду канул.

Павел ждал подходящего момента вмешаться. Услышав, что речь о нём, с готовностью выкрикнул:

— Я здесь! Здесь. Вот ваша вода.

Ирина и Татьяна насторожились и переглянулись. Марик наклонился к Татьяне и взял её руку:

— Мадам, а?..

— Татьяна мы, — Хаханян убрала руку и спрятала её под стол.

— Мадам Татьяна, — промурлыкал Марик, — не успеете цветок поставить в вазу, как я вновь у ваших ног.

Марик выпрямился, вышел из купе и остановился лицом к лицу с Павлом.

— А вас как величать, сэр? — На это раз он просто скривил рот на слове «сэр».

— Что ещё за «сэр»? — передразнил Павел, но под пренебрежительным взглядом Жорика сознался: — Павлом меня зовут.

— Меня Марком звать, — Марик растянул губы, изображая улыбку, но глаза его холодно блестели, как сверло в перфораторе.

— Я по-прежнему Жора, — Георгий сыграл бровями.

— Павел, — подмигнул Марик, — давай тут... по-хозяйски... организуй. Жорик тебе в помощь. А я туда-сюда слетаю. Посидим, отметим... Девчонки — класс! — ликовал Марик, он поднял большой палец и утвердительно кивнул.

— Не люблю я эти дорожные посиделки с незнакомцами, — сморщил нос Павел.

— Ещё один! — Марк воздел руки. — Вон, Татьяна то же самое говорит. У вас с ней много общего. А? Я бы на твоем месте присмотрелся, — Марк игриво бортанул Павла бедром.

По лицу Жорика читалось, что клоунада подельника ему надоела. Он махнул рукой:

— Марк, иди, раз вызвался.

— Вообще, надо было тебя послать, — озадачился Марк, оглядывая друга снизу вверх.

— Хватит уже... — прошипел Жорик. — Остановись.

— Да что ты, — Марк состроил удивлённые глаза, — веселье только начинается, Жора. Давай! За старшего.

Марк крепко хлопнул Георгия по плечу и ушёл в сторону вагона-ресторана. Один на один с Жориком Павлу стало спокойнее.

— А ну! — сдвинул он брови. — Посторонитесь! Жора!

Павел вошёл в купе. Решительность мгновенно испарилась. Он остановился, сжимая вазочку дрожащей рукой. Женщины разглядывали его, и огоньки в их глазах казались Павлу то искрами счастья, то сполохами адского огня.

— Павел? — Татьяна дёрнулась, как током ударенная, и посмотрела на попутчиц, словно желая убедиться, что ей не привиделось.

— Паша? — на лице Ирины отразилась целая гамма чувств — от банального удивления до людоедского обожания.

— Павлик... — Валентина будто читала список потерпевших.

Хаханян первой пришла в себя и кивнула Георгию:

—  Жорик, вы идите пока в своё купе.

— Да, Жорочка, — подхватила Чукаленко, — мы всё приготовим и вас позовём.

Жорик помялся у двери, посмотрел вдоль коридора в обе стороны и ушёл восвояси.

— Знакомьтесь! — просияла Татьяна. — Павел Юсенков.

— Да мы уж знакомы, — задорно тряхнула головой Ирина.

— И, к несчастью, довольно близко, — Валентина пересела ближе к окну.

Хаханян развела руками и хохотнула:

— Подождите, так вы что, девочки, тоже пострадали от этого чудища?

Павел на всякий случай отступил к двери.

— Я всё понимаю... — он молитвенно сложил руки. — Хотел избежать этих разговоров, но...

— Опять, Павел, ты хотел чего-то избежать, — прогрохотал голос Хаханян. — Ты от себя-то ещё не сбежал?

— Таня... — проблеял Павел. — Послушайте!

— Паша, ты напуган? — Ирина озабоченно сдвинула брови домиком. — Что случилось?

— Ира, я и хочу рассказать, — Павел наклонился к ней, ища понимания и поддержки. Но Валентина перебила его:

 — Признавайся, Павлик, что ты натворил. Не прячься и не отпирайся. Чистосердечное — сам з