Повесть "Сашок" (на конкурс)

                                                               

 

                                                                На исходе дня

 

Было ровно девять часов пополудни. Сашок сидел возле дома на скамейке, в позе роденовского мыслителя, которого вдруг кто-то окликнул сверху, и рассеянно наблюдал за мелким "кипишем" семейки воробьёв, обретавшихся под стрехой сарая. Птицы торопливо докармливали неутолимую молодь, пихая зелёных, аппетитных гусениц куда-то далеко в глубь широко распахнутого клюва птенцов. Какой-то явно молодой и неопытный соловей неуверенно тенькнул из куста сирени, разлился было жидкой трелью и смолк. Застеснялся. Ему тут же ответили с придорожной, дуплистой ветлы, что мол, рано ещё... вот ужо стемнеет, тады…

Небо постепенно темнело, как зрительный зал после третьего звонка, и крохотный самолётик лениво и навсегда перечёркивал инверсионным следом погожий денёк. Планета величаво и медленно прокручивалась на своей оси, шикарно задирая горизонт навстречу солнцу, которое растеряло к концу дня всю свою ослепительность и теперь скромно висело красным помидором над соседней рощей.

Сашок вдруг вспомнил, как в одной радийной дискуссии охаивали неких реформаторов от просвещения, за изъятие из школьного курса предмета астрономии. Как показали опросы, какое-то количество выпускников, не знакомых с основами устройства Вселенной, были убеждены, что "звезда по имени Солнце", ничтожно и извинительно улыбаясь, ежедневно мелко семенит вокруг Земли...

Приёмник пикнул несколько раз временнОй отбивкой, и какая-то энергичная девица вдруг принялась жизнерадостно и неестественно чётко молоть языком, опрокидывая на слушателей очередной ушат новостей. Впрочем, ничего нового в этом ушате не было. Никто на всей планете, за весь длинный летний день, не соизволил по-настоящему шевельнуть извилинами, чтобы, наконец, преподнести измученному ожиданием человечеству вечный двигатель, вечный хлеб и вечный мир.

А потому, это самое измученное человечество уныло толкалось на коммунальной кухне; мелко и продолжительно брюзжа над хамским захватом чужого блюдца; шныряя бесцеремонным, завистливым глазом по соседским кастрюлям и грозя кривым артритным пальцем возмутителям насквозь протухшей кухонной иерархии...

Скамейка скрипнула и содрогнулась от упавшего рядом с Сашком тела жены. Тела зрелого, сорокалетней выдержки, из которой пятнадцать приходилось на укупоренную семейную бутыль. За этот срок, в этой бутыли, скопилось столько дурного газа из необдуманных поступков, взаимных упрёков и оскорблений, что при малейшей встряске из неё, тотчас , выстреливала пробка и неудержимая пенная струя била в потолок.

Сашок опасливо покосился на жену. Та сидела расслабленно, "мешком", вольно раскинув полные загорелые руки по спинке скамейки и, мирно сощурившись, "уходила в закат".

- Ну, вылитый Си Цзиньпин, на приёме у Трампа. - подумал Сашок и, чувствуя, что пробка в "бутыле" сидит плотно, спросил:

- Ну что, свеклу дотяпала? - жена, вместо ответа, сотворила на лице пренебрежительно-утвердительную гримасу и кивнула головой.

- Завтра на картоху? - не отставал Сашок. Жена дрогнула ресницами и промолчала.

- Слу-у-ушай... я вот тут сижу, смотрю и думаю. Вот наша планета, вокруг солнца мотается, а кажется наоборот. - он замер и впился глазами в лицо жены. Та лениво разлепила рот и ответила, мирным, разморенным баском:

- Как это - вокруг солнца? У тебя что, повылазило? Не видишь, как солнышко вокруг нас кружится... утром встаёт, а вечером заходит? - она покосилась на Сашка и участливо спросила: - Опять крем для бритья с зубной пастой перепутал? - Сашок отвёл глаза, и напряжённо глядя перед собой, осторожно поинтересовался:

- Зин... а у вас в школе астрономию преподавали?

- Ну, преподавали... что ты пристал? По-моему, даже пятерка у меня за эту самую астрономию... - она вдруг потянулась всем своим крепким бабьим телом и, щедро зевнув, невнятно проговорила: - Спа-а-ать пора... завтра вста-а-авать рано... - затем тяжело поднялась и ушла в дом.

- Вот так! - ошалело подумал Сашок. - И чего ради Коперник корячился? Тот же Джордано Бруно... его-то, вообще, как полено сожгли...

А с дуплистой ветлы уже вовсю гремели, зазывали, журчали, булькали, рассыпались и блуждали в таких замысловато-накрученных трелях, что становилось страшно за певца - как же он потом из этого всего выбираться-то будет. В ответ Стеснительный бил короткими пулемётными очередями, да так отчётливо и звонко, что дрожал куст сирени…

Стемнело. На западе догорала гелиоцентрическая система устройства мира, а прямо над пожарищем зловеще мерцал Марс. Мерцал и говорил:

- Да плюнь ты, Сашок! Вон, во второй бригаде трое плотников палённой водкой отравились, да потом ею же и вылечились. А ты говоришь, Копе-е-ерник...                                                                    
 

 

                                                                           Шкода

 

- У-у-у... подлюка! - с ненавистью выдавил Сашок и сплюнул под ноги. Козья рогатая голова, надёжно застрявшая в штакетнике, равнодушно моргала бесстыжими глазами с рыжими ресницами и, нет-нет, кротко взмекивала. Из всего козьего поголовья, эта тварь была самая противная. Белой масти, с грязно-рыжими подпалинами и с неаккуратным болтающимся выменем, которое чуть ли не волочилось по земле толстыми коричневыми сосками, она верховодила в стаде, по причине вздорного характера и длинных, причудливо загнутых рогов.

Зинаида звала её Белкой и уважала за непрерывное материнство и рекордные удои. Сашок её терпеть не мог за патологическую шкодливость и прозвал козу Шкодой. И было за что. Своими кривыми, ободранными рогами она приладилась лихо вскрывать огородные фортификации, с последующим шабашом на грядках. По сути, Шкода являлась своеобразным инспектором по проверке надёжности заборов и оград. Сашок, как и всякий инспектируемый, ненавидел её всеми фибрами и несколько раз порывался застрелить рогатого инспектора из старенькой отцовской двустволки...

Сашок подтянул сползающие штаны и с тоской проговорил: - Теперь только пилить... зар-р-раза... - он со злостью замахнулся на козу, на что та рванулась, замолотила всеми четырьмя конечностями, упёрлась изо всех сил и, скользя по земле, плавно села на задницу. Сашок злорадно хмыкнул и повторил с чувством: - Зар-р-раза... сиди теперь, подлюка рогатая... - и на ходу придерживая штаны, направился к гаражу.

Козы у них водились всегда. Всю жизнь. Так, во всяком случае, ему казалось. Хотя, на самом деле, первую козу им привезла тёща - сразу, как только Зинаида вернулась из роддома...

- Бер-ри, бер-ри! - напирала тёща, махая руками на Зинаиду, которой смерть, как не хотелось возиться со скотиной. - Вот пропадёт молоко, что делать-то будешь? Я тебя, недоношенную, козой выкормила. Меня недоношенную мамка моя, царство ей небесное, подняла. И её тоже, недоношенную, козой... А как же? У нас в роду все недоношенные. И ты туда же... А говорила я тебе - держи пятак в заднице, держи...

Сашок, заинтересовавшись пятаком в таком неподобающем месте, потом прилип намертво к жене, пока та не поведала, что раньше, когда медицину на селе представляли ведьмы да повитухи, всем девкам на выданье проводили профилактику от выкидышей и ранних родов. Медный пятак вставлялся в анус девицы, и та, весь день напролёт, ходила с этим тренажёром, непрерывно играя мышцами малого таза, чтобы пятак, не дай бог, не покинул места дислокации...

Потом Зинаиде её болтливость аукнулась. Так как с тех самых пор, её благоверный, во время семейных скандалов, навострился затыкать её, уговаривая с нарочитой заботой и ханжески округляя наглые глаза: - Да не напрягайся ты так Зин, ради бога. А то пятак выскочит... - после этих слов Сашок немедленно складывался пополам и падал на пол от смеха. А ведь говорила ей мамка, когда замуж отдавала: - Ты, Зинка, заруби себе на носу - мужу-псу, не показывай ж...пу всю...

Пока Сашок искал пилу, пока подправлял её трёхгранным ржавым напильником, пока подсмыкивая штаны доплёлся до огорода, всё было кончено. Вместо застрявшей в заборе козы, зиял проём, через который на огород проникла не только Шкода, но ещё и три её товарки с приплодом. Сценарий набега, козам был известен заранее, поэтому они, не теряя драгоценного времени, быстро и чётко распределились по грядкам, как грабители по ювелирному магазину. Урон был потрясающий. Огород, разве что только не сожгли напалмом. Аккуратные, зелёные ряды моркови, свеклы, картошки... были безжалостно общипаны, истоптаны и смешаны с землёй.

Но сильнее всего СашкА поразила Шкода, которая в момент его появления, стоя на задних ногах, торопливо обгладывала небольшое деревце. Его деревце... яблоню сорта "Конфетная", за которой пришлось ехать в питомник за пятнадцать километров, тщательно выбирать на участке место под солнцем, потом ухаживать за ней, как за чем то родным и беспомощным.

Яблоки Сашок не любил. Чисто физиологически. Плоды раздора вызывали у него во рту кислотно-щелочной раздрай и мгновенную оскомину. И лишь единственный сорт яблок одарил его сладкой хрустящей радостью, в которой не было места проклятой кислоте. Это было невзрачное на вид яблочко, ядовито-зелёного цвета и здорово смахивающее на дикую лесную кислятину.

Дело было на рынке, когда Сашок , в ответ на рекламные вопли торговца яблоками, вяло и мимоходом обронил: - "Кислятина". На что торговец чуть ли не встал на колени, протягивая ему на пробу зелёное «вырви глаз». Не попробовать Сашок не смог, так как глубоко в душе, сам того не подозревая, был наделён тонким режиссёрским чутьём, и вот так, походя разрушить целостность стремительно развивающегося сюжета - слуга покорный...

В результате, он купил два килограмма, (на большее не хватило денег) и съел их дома за один день! Съел зоологически жадно, вместе с семечками, оставляя только плодоножку. Желудок удивился давно забытым ощущениям и тем же вечером вывел подозрительный продукт в аварийном порядке, задействуя все естественные каналы. Но было поздно. Маленькие, коричневые семечки "Конфетной", хоть и покинули организм СашкА, но запали ему в душу, где наклюнулись и пустили корни...

Это была его мечта, его утренние зори... когда на падалице дрожит роса, и ты, ещё с вечера планирующий этот гастрономический кунштюк, поёживаясь от прохлады, что забыла в саду ночь, шаришь в траве жадными руками и, натыкаясь на твёрдый, целлулоидный плод, обмираешь, как в детстве, при виде красной пожарной машины...

Как хорошо иметь крепкие белые зубы... не крошить белую хрупь по-заячьи - остатками передних резцов, не сосать стёртыми дёснами неподдающуюся прохладную мякоть. Яблоко - это плод молодых. На него надо широко разевать розовую зубатую пасть, откусывая столько, чтобы только-только помещалось во рту, и махая по-лошадиному головой, ощущать, как дробиться во рту чуть пьяная мезга и лёгкий ароматный сидр, прежде чем попасть в желудок, нежно бьёт в голову, окрашивая мир недолговечной, прозрачной акварелью…

И вдруг эту картину мечты, с сухим треском пробивает энергичная козья морда и застревает в ней, как в штакетнике. Этого Сашок вынести не мог. Путаясь в сползающих штанах, он кинулся в дом. Трясущимися от злости руками нашарил за комодом ружьё, завёрнутое в старый Зинкин халат, потом заскочил на кухню, схватил с верхней полки жестяную банку из под монпансье и рванул с неё крышку. Патроны были на месте. Сашок цапнул пару, и заряжая на ходу ружьё, выбежал из дома.

Когда он с поднятым кверху ружьём и с пальцем на курках вывернул из-за угла дома, то понял, что опоздал. По развороченному огороду ходила вернувшаяся с работы Зинка и, плача, выгоняла коз в открытую настежь калитку. В эту минуту Сашком овладела такая великая досада, что уже не владея собой, он рефлекторно дёрнул указательным пальцем и жахнул в летнее небо с обоих стволов, дуплетом...

Когда Сашок через пятнадцать суток явился на работу, мужики встретили его дружным ржанием. Его радостно похлопывали по спине и приговаривали: - Жену обслуживать надо. Тогда, хоть в неё стреляй - не посадит ни за что...

- Да какая жена... - оправдывался Сашок. - Участковый сам припёрся... на выстрел. - но мужиков было не остановить. Разыгралась фантазия местных остряков, и кто-то брякнул под хохот: - Да зачем ему жена, когда коз - полный сарай!

И всё... Сашок пропал. В эту версию мужики вцепились намертво. Со всех сторон посыпались такие пересоленные предположения, что хоть увольняйся. Даже Петрович - вроде бригадир и серьёзный мужик, а тоже не выдержал и, пряча смех в густых нахмуренных бровях, внушительно произнёс: - Да-а-а… сапоги тебе надо, Сашок... резиновые. Без них ничего не выйдет. - и пояснил притихшей бригаде: - В нашей деревне тоже один дед коз держал. Так он перед этим делом завсегда сапоги одевал. А что, удобно. Сунул козьи задние ноги себе в сапоги, сам её за рога и вперёд... куда она теперь из сапог денется-то... - бытовка тряслась от гогота.

Сашок вынужденно улыбался, понимая, что дёргаться не стоит, только хуже будет. Придётся перетоптаться с недельку, а там глядишь, кто-нибудь другой накосячит - на него все и перекинутся. К концу смены шутки иссякли, только какой-то активный умник не поленился, сбегал к сантехникам и поставил у Сашкиного шкафчика с одеждой здоровенные резиновые сапоги. Почему-то оба левые...

- Зин, ты мне когда резинку в штаны вставишь ? - Сашок раздражённо-торопливо и, не замечая вкуса, работал ложкой, хотя в миске парИл его любимый Зинкин супечик, на свиных рёбрышках, с маслинами и сырными клёцками. Родословная супечика уходила вглубь веков семейной жизни... туда к самому, что ни на есть, простецкому супу с макаронами. И понадобилось пятнадцать лет скандалов, принципиальных выливаний в помойное ведро, гневных выговоров и недовольных гримас, чтобы это кулинарное чудо состоялось.

Но какие тут могут быть супечики, когда опаздываешь на вечернюю зарю и почти весь уже там. На пруду, где по воде алыми отблесками играют последние солнечные зайчики, дразня флегматичного карпа, который, не выдержав издевательств, стремительно атакует эти блики из прохладной глубины, яростно и вхолостую хлопая ладонью хвоста по верховой, нагретой за летний день воде...

- Зин, ты что оглохла?

- Угу...

- Я тебе про резинку... второй месяц уж пошёл!

- А вот когда забор новый сладишь, тогда и будет тебе резинка…

 

Сашок сидел с удочкой и подперев ладонью щёку, глядел пустыми глазами на мёртвый поплавок. Вечерний жор кончился, а на ночной у него не было Зинкиной санкции. Сгущались сумерки и вместе с ними подступали к Сашку насущные проблемы - начиная с пустяковой отсутствующей резинки и заканчивая сооружением Великой Огородной Стены от вездесущей Шкоды. Вдобавок выплыла из памяти миловидная, почти домашнего вида женщина-судья, которая неожиданно жёстко впаяла ему конфискацию незарегистрированного оружия плюс пятнадцать суток административного ареста.

Конечно, в этом, прежде всего, виноват этот норвежский придурок Брейвик, что совсем недавно перестрелял в Норвегии немерено народу. И судья, по вполне понятной обывательской логике, и руководствуясь чисто женским интуитивным страхом, таким образом приняла участие в борьбе с международным терроризмом. А СашкУ попросту не повезло с половой принадлежностью судьи.

Но, впрочем, если подумать, то ничего такого уж сверхъестественного и не произошло. Всё, как обычно. Просто на этой необозримой и непостижимой кухне мироздания, кипит и булькает наша жизнь - сложная, но аппетитная, как Зинкин супечик... на свиных рёбрышках, с маслинами и сырными клёцками.

 

 

                                                                           Борода

 

Уже почти месяц, Сашок, просыпался, как никогда, в отличном расположении духа. Нет, тридцать лет назад он, бывало тоже, по утрам "звенел струной открытой". Но с тех пор, как Сашок понял, что за каждое, даже самое малюсенькое удовольствие, нужно отцедить, стакан своей крови, "звенеть" он по утрам перестал. Так... "дребезжал" иногда. И только с недавних пор, как только утренний сон сменялся дрёмой, тёплая волна истомы вдруг начинала медленно подниматься от желудка к голове, и когда достигала района ушей, кто-то внутри СашкА, радостный и глуповатый, произносил, захлёбываясь от счастья: - А бриться-то не надо!!!

Сашок растил бороду. Да не какую-нибудь вшивую эспаньолку или, как у козы Шкоды - а,ля Антон Палыч. Нет! Боярскую... лопатой... настоящую рыжую метлу, что берёт исток, чуть ли не от голубых наивных глаз, заплывает в уши, стекает по щекам, вбирает в своё курчавое русло два мощных ручья усов и, отрываясь от уже невидимого подбородка, искрящимся золотом роскошно падает на грудь. Конечно, до "падать на грудь" ещё далеко, но ухватиться , потрепать, расчесать, демонстративно высушить после бани Зинкиным феном.. - вполне.

Сашок окончательно проснулся, открыл глаза и увидел нос. Нос торчал из вороха спутанных волос и еле слышно посвистывал, как закипающий чайник. Сашок не выдержал и, улыбаясь, потрогал нос пальцем . Нос смешно заёрзал и вдруг без подготовки резко и громко чихнул. Ошарашенный Сашок, только и успел, что прикрыть глаза.

- Ты что, обалдела! - завопил Сашок. - Прямо в морду... - Зинка разлепила осоловелые глаза, чмокнула воздух вялыми, бледными губами и плавно развернулась на другой бок. Сашок пулей кинулся в ванную...

Завтрак протекал по-воскресному неторопливо. Никто не прыгал по прихожей с бутербродом в зубах и в одном ботинке. Никто не выбегал, теряя тапочки, и не орал на всю деревню: - Телефон... телефон забыл!

Зинаида плавала со сковородой от плиты к столу, шлёпая на тарелку тонкие, в дырочку блины. Пока пёкся очередной блин, она с удовольствием поглядывала на важно жующего мужа, на его рыжую шевелящуюся бороду, уже всю в сметане и блинных крошках.

- И когда ты уже свою мохнатуху сбреешь? Вырастил, как у лисы под хвостом... людей стыдно... - Сашок величественно задрал левую бровь и покосился на жену. Его опытное, поросшее диким волосом ухо, чутко отделило смысл от интонации; он нашарил на столе расписную утирку и наскоро покопался в ней лоснящимися пальцами.

Торопливо дожёвывая, он подошёл к орудующей сковородой жене и неожиданно схватил её за обтянутый домашним халатом зад. Нечеловеческий, душераздирающий визг качнул занавески на окнах; с потолка сыпануло побелкой...

- Блины-ы-ы... блины-ы-ы сгорят... - Сашок ловко повернул регулятор на плите, чуть присел, и захватив полы Зинкиного халата, решительно потащил его кверху. Жена ещё возмущённо путалась в застрявшей на голове одежде, но его руки, эти две великие мужские силы, уже превращали её в самку - разнузданную и бешеную. И когда колючее мочало бороды прошлось вдруг по Зинкиным каменным соскам, второй, более мощный акустический удар вдруг распахнул окно в солнечное воскресное утро и ахнул по дощатой стене сарая, в котором тут же заволновались куры...

Они лежали на прохладном кухонном полу, как разбросанные носки - расслабленно и смято. Это было неслыханно! Третий раз за эту неделю! И всё в таких же, неподобающих для этого дела местах. Поначалу Сашок даже пугался, когда Зинаида, где-нибудь на чердачном сеновале, неуклюже, этакой самкой бегемота, затевала брачные игры. Это был их второй "медовый месяц", и Сашок абсолютно точно знал - всему причиной его борода.

Он подсознательно, на интуитивном уровне, стал понимать, что цветы, комплименты, блестящие подарки… - это всё здорово и характеризует тебя, как самца, который способен достойно ВЫРАСТИТЬ зачатое потомство. Но вот, чтобы показать, что ты способен ЗАЧАТЬ здоровое конкурентное потомство, нужно обладать какими-нибудь древними, атавистичными свойствами, которые в современной жизни некуда девать.

Например, громадный рост, звероподобная пугающая сила или та же борода. Это она, каким-то непостижимым образом, уничтожила в нём мелкого, вечно суетного рыжего дрища, и наделила его настоящей мужской степенностью и суровым шармом викинга. Получалось, что та неондерталка, которая сидит в каждой женщине, давно уже стосковалась по своему грубому, обволошенному с головы до ног, сопещернику…

 

На часах было, без какой-то ерунды, двенадцать. Приближалось то самое время, когда городские жители, выспавшись на неделю вперёд, лениво доедают поздний завтрак и выдумывают на скорую руку более менее уважительные причины, по которым они могли бы ни в какие музеи не ходить. Во-первых, уже поздно. Такие вещи надо планировать заранее, а не... Во-вторых, забыла постирать белый льняной... В третьих... в четвёртых… в десятых…

А, по сему, не нырнуть ли нам обратно в постель, как в универсальную среду обитания, где можно баловать себя гастрономически, сенсорно и тактильно...

Сельчане тоже любят поспать, но опадающая с кустов малина, потенциальные вёдра огурцов, эротично висящие на шпалерах, потрескавшаяся от жажды земля, которая вопиет... - это такой мощный хор, что...

Малину Сашок собирал способом, изобретённым в далёком детстве. Две ягоды в рот - одну в банку. Зинаида, напротив, обирала кусты с крепко сжатыми губами, сосредоточенно глядя перед собой, словно вела учёт каждой поступающей ягодке. Они почти заканчивали с этим пятачком малины и пора было перебираться в другой конец участка - к бане, как в соседском доме хлопнула дверь, и на крыльце появился Поморин Николай Савельевич. А попросту - Савельич.

- Солнце, ещё только позолотило верхушки деревьев, а в стране дураков уже кипит работа... - ломающимся тенорком продекламировал Савельич и, потрясая над сивыми кудрями сухой, пигментированной рукой, добавил: - С добрым утром, молодые люди!

Савельич был чудовищно стар, худ, облезл, и невероятно любвеобилен. Свою последнюю, пятую жену, он похоронил в феврале, и находясь в статусе жениха, через день брился, прыскался "Шипром" и горел глазом на всё, что имело, хотя бы, вторичные половые признаки женщины. Всю свою жизнь он проработал в должности завклуба и потому разговаривал исключительно выспренными, литературными штампами. Как всякий бреющийся мужчина, он почти физически страдал, глядя на лохматый вторичный половой признак соседа и достал последнего своими штампами неимоверно.

- Борода, Сашок, к лицу только персонажам с длинным гоголевским носом. Так как в этом, случае (О, Его Величество случай!) нижняя часть лица кажется короче верхней, и борода(как благородный атрибут!) благополучно восстанавливает симметрию - плавно объяснял Савельич, отчётливо постукивая слишком свободными вставными челюстями. - А у тебя нос, как у коллежского асессора Ковалёва - ничего примечательного. Тебе надо на голове растить, а не на подбородке..

Пока Савельич интеллигентно оттаптывался на его бороде, Сашок ещё терпел, но как только затрагивались основы, он сбегал от старика, бросая на ходу: - Савельич, не дави интеллектом...

Поэтому Сашок помахал бывшему завклубом рукой и решительно направился к деревянному сортиру, стоящему неподалёку. Он прикрыл за собой щелястую дверь и, прислонившись к стенке, снял с небольшой полочки книгу - толстую и тяжеленную, как кирпич. Он наугад раскрыл книгу и на пожелтевшей от времени странице прочёл: - … Условия для комнатного овощеводства в далёкой Арктике мало чем отличаются от условий более южных широт. Солнечного света тут не меньше, а летом даже больше. Самый труд по выращиванию овощей принесёт полярнику много приятных минут… - он прислушался. За дощатой дверью рассыпался цитатами Савельич.

- Да-а, это надолго. - поморщился Сашок. Воняло нещадно. Этот облегчённый вариант летнего сортира Сашок сколотил самостоятельно и применял его, как мобильную агроаптечку. Как только какое-нибудь дерево в саду начинало хандрить, плодоносить через год, сохнуть ветвями… Сашок спешил на помощь. Рядом с болящим выкапывалась небольшая ямка на которую водружалась будка и всё. Уже на следующий год дерево неистово цвело, ветки трещали под тяжестью плодов, а кора блестела, как у саженца.

Сашок ещё раз посмотрел сквозь щель, вздохнул и, положив книгу на место, вышел в сад, на свежий воздух.

- А-а-а... - обрадовался Савельич, бросая сосредоточенную Зинаиду. - - - Приветствую тебя, о славный ярл и воин - Хоральд Золотая Борода! Гроза ничтожных англов и трусливых франков! - Савельич подбоченился и вдруг резко выбросил пред собой растопыренную в театральном жесте ладонь. - Слышишь? Как бесятся, ожидая тебя, Фенрир - Волк Ужаса и мировой Змий Ёрмунганда? Так где ж твой златорогий шлем и меч?

- Я обронил их в сортире... прям в дырку. - равнодушно сообщил ему Сашок и добавил: - Слушай, Савельич, ты там в кухне ничего на плите не забыл? А то будет, как в тот раз... - старик заметно вздрогнул, как будто его "драккар" со всего маху напоролся на гранитный клык прибрежной подводной скалы. Он нерешительно потоптался на месте, потом вдруг сорвался и резво засеменил к дому, смешно расталкивая воздух локтями.

- Может сначала пообедаем, а потом уже у бани оберём? - предложил Сашок, отправляя в рот горсть малины с последнего куста. Но не успела Зинаида ответить ему, что та малина, которую он бессовестно сожрал, на самом деле и является его сегодняшним обедом, как в соседнем доме с дребезгом распахнулось окно, из которого тут же повалил дым. Коротко взвизгнула Зинаида и её невнятные причитания догнали СашкА в прыжке над низкой оградой, разделяющей соседние участки.

Он взлетел на крыльцо и принялся толкаться в бесчисленные двери - с крыльца на веранду, с веранды в сени, оттуда в прихожую... В кухне стоял лиловый туман, который шарахнулся к открытому окну, как только Сашок появился в дверях. На газовой плите, плюясь во все стороны огненными брызгами, горела сковорода. Столб неестественно жёлтого пламени бил в штукатурку потолка, облизывая по пути кухонную полку. По всей видимости, горело подсолнечное масло.

- Савельич!.. - заорал Сашок и тут же закашлялся. Он упал на карачки и, попав в зону свободную от дыма, быстро, по-собачьи, достиг окна.

- Савельич!.. - ещё раз, уже начиная паниковать, завопил Сашок и рванул на себя оконную занавеску. Из смежной комнаты донёсся слабый, невразумительный отклик. Сашок, также, не вставая, подобрался к горящей плите и резко поднявшись, накинул на гудящую сковороду занавеску. Но неудачно. Край материи неожиданно задрался, и выскочившая из-под него жёлтая, сверкающая пасть вдруг вцепилась ему прямо в лицо. Затрещали волосы и отвратительно завоняло палённой курицей. Сашок сдавленно зарычал и беспорядочно мотая головой, отлетел в угол кухни. На плите страшно и весело заполыхала занавеска.

- Савельич!.. Ты что там телишься? Беги на двор! - он почувствовал под ногой, что-то мягкое, собирающееся в складки и, не глядя, уже в рывке вцепился рукой в этот неизвестный покров. Обретя это гибкое, имеющее вес орудие, Сашок кинулся на плиту, как на амбразуру и наотмашь, как кнутом стеганул по пламени.

Он бил огонь, истово, с нечеловеческой частотой и силой, как бил бы какое-нибудь мерзкое гигантское насекомое, с отвратительными мохнатыми и членистоногими подробностями. Через минуту всё было кончено. Сашок выронил из рук "пожаротушитель", оказавшийся самодельным, сплетённым из лоскутков ковриком, и осмотрелся. Дым немного рассеялся и только плыли перед глазами нити сажи, да нещадно жгло в бронхах.

Он, пошатываясь, по стене, добрёл до комнаты из которой отзывался Савельич и остановился в недоумении. На полу, перед небольшим комодом сидел хозяин дома и трясущимися руками набивал пазуху какими-то гербовыми бумагами, фотографиями, грамотами, дипломами... Вокруг него лежало бумажное крошево. Всё было ясно. Савельич презрел нажитое в угоду памяти.

Сашок стоял на кафельном полу ванной и печально смотрел в зеркало. Урон был колоссальный. Бровей не было, рыжий чубчик отгорел наполовину, но самое главное - центральная часть бороды, самый смак - выело огнём до подбородка. Это был конец. Конец медовому месяцу, конец неторопливой, степенной жизни и уверенному поступательному движению по дорогам мироздания. Вдобавок, тот внутренний голос, что каждое утро поздравлял Сашка с возможностью не бриться, вдруг ехидно промолвил:

- Ну, здравствуй... юркий и хлопотливый. Поздравляю с наступлением на чёрную клавишу! - и оскорбительно захохотал прямо в лицо, щуря безбровые наглые глаза и шутовски тряся остатками горелой бороды...

.

                                                                               Дочь

 

...Задолбали!.. - дверь со страшной силой ахнула о косяк, в мойке звякнула немытая посуда. Сашок вздрогнул и посмотрел на жену. Её не было. Вместо горластой, сварливой Зинаиды, которая, при случае, запросто могла отбрехаться от семерых, сидела "мадам Простокваша" - беспомощная, сырая и набухшая. Широко открытые, немигающие глаза быстро наполнялись влагой. И вот уже по морщинке, между пунцовой щекой и сырым носом, побежала первая капля, в которой и детская, пульсирующая обида, и чёрное, как горелый дом, отчаяние, и безысходность - вечная подружка самоубийц...
Да-а-а… ничего не скажешь… Родила дочь - не пожалеть, не помочь! Чистый Пиночет! Но винить Зинаиде было некого. Родила сама, выкормила сама и каждый грешок, каждый изъянчик, каждую червоточинку в воспитании дочери тоже выпестовала сама.

Так исторически сложилось, что в семье Воробьёвых роль лидера исполняла Зинаида. Это она, на заре их с Сашком совместной жизни, захватила "телефон, телеграф, железнодорожные станции...", а также финансовые потоки и монополию на принятие решений. Сашок с облегчением отошёл в сторонку и в позе созерцателя, который может бесконечно наблюдать за работающим человеком, прожил семнадцать лет в браке с вулканирующей Зинаидой.

По факту своего рождения и по всем жизненным обстоятельствам, дочь Настенька должна была, со временем, вырасти в крепкую, некрасовскую женщину. Во всяком случае, такая картинка сидела в подсознании у Зинаиды. Конечно, вслух, как и все родители, она по десять раз на дню твердила мантру о высшем образовании. Но в поступках, которые как раз и формируют будущее детей, Зинаида следовала линии великого педагога 20 века - Макаренко. Воспитанники которого, к слову сказать, обладали таким количеством прикладных навыков, что, казалось, способны были выжить не только после ядерной войны, но и в эпицентре ядерного взрыва.

Настеньке ещё не было и десяти лет, а она уже владел