Эрик - Макс. Возвращение (на конкурс)

      1 глава
"Поганец, сын помойки»,- летело в спину, ударяло,  словно камнем. Макс бежал, оглядываясь и  запинаясь. Дождь хлестал его по лицу, смешивался со слезами и тек по щекам солеными ручьями. Куртка Макса промокла, тонкие спортивные штаны облепили худые ноги, в ботинки ручьями текла вода. "И пусть, и пусть, и пусть, - шептал Макс, - умру, пропаду, никому я не нужен!" Он бежал к своему единственному безмолвному другу-камню-валуну на берегу Черного озера. Щеки его горели, как нахлестанные. "Ненавижу, ненавижу!» - шептали побелевшие от холода и обиды губы. Ветер рвал в клочья черные тучи, деревья гнули свои отяжелевшие от воды ветки, осыпая Макса миллиардами дождевых капель. Отяжелевшие ботинки путались в прошлогодней траве, из них вытекала вода. Ноги деревенели от холода. "Все равно не вернусь, ни за что», - думал Макс. Вот и озеро, вот и камень. Друг любимый! Для мальчишки он не был безжизненным созданием матушки-природы, он был живым существом, способным выслушать любые проблемы, хоть и не решить их. Да это не так уж  и важно. Главное высказаться, вылить накопившуюся боль, а совет... да и не нужен он вовсе. Макс и сам все знает! Камень не просто валун - он живой! У него даже имя есть - "Мишка". С ним Макс делился своими переживаниями, ему, обхватив горячими, покрытыми синяками худыми ручонками он рассказывал, обливаясь слезами, как его первый раз жестоко избила приемная мать.
Вот и сейчас забившись под камень, в выкопанную им  яму, свернувшись калачиком на мокрой земле, Макс рыдал по-детски горько, безутешно. Да и утешить-то его было некому. "Мишка" мог только отдать ему часть тепла, накопленного за короткий осенний день. Мальчишеские слезы сохнут быстро. И  Макс, согретый и обласканный другом, затих, задумался, глаза его закрылись, чему способствовали сумерки, спустившиеся на землю. Дождь как то не заметно прекратился. Отдельные капли его еще падали на мальчика, заставляя ежиться от холода. Но в то же время, благодаря им, сумбурные по началу мысли начали потихоньку приходить в порядок. Макс лежал в яме под камнем, обхватив "Мишку" правой рукой, левая рука лежала на груди, сжав в кулак мокрую куртку. Сердце, стучавшее в бешеном ритме, постепенно успокаивалось, кровь отхлынула от лица  и от головы, давал ясность разуму". За что, почему, зачем?",- проносилось в голове Макса, и вся недолгая двенадцатилетняя жизнь вставала перед глазами.
 Своих родителей он не знал. Сколько себя помнит - воспитывался в детском доме. И это самое светлое воспоминание. Воспитатель его группы - Галина Николаевна, была необыкновенно добра, сама вдова, воспитавшая троих сыновей, она, казалась, излучала неземное тепло и умиротворение. Она никогда не повышала голос, не унижала, как другие. Оставалось загадкой, где брала она  свое терпение, в чем черпала силы. Воспитанники детского дома ее боготворили, а Макс особенно. В ней он видел свою мать. Такую, какой должна бы она была быть-кроткая, любящая, нежная, ласковая. Свою родную мать Макс  ни когда не видел. Его нашла на городской помойке собака. Из кучи мусора и объедок она выцарапала малыша.  Совершенно голого, замерзшего и почти умирающего. Дворник, наводивший порядок во дворе, заметил пса и стал гнать его метлой, переживая, что собранный мусор будет раскидан. Но собака, не уходила и рычала, глядя на человека. Ей было страшно, но сверток, лежавший между ее лап, видимо, к чему- то обязывал. Дворник отбросил в сторону метлу и подошел к собаке. Сверток зашевелился и слабо запищал. "Ребенок! Брошенный! - мужчина сунул сверток за пазуху и спешно зашагал к детскому дому, расположенному в соседнем квартале. Ребенка приняли, оформили, оставили, поблагодарили за бдительность. "Максимка», - улыбнувшись, позвала Галина Николаевна, наклонившись к малышу. "Максим, так Максим! - сухо подтвердила старушка медсестра, принимавшая младенца,- вот мамаша-стерва, - добавила она,- в наше время такого не было. После войны чужих подбирали, да воспитывали, а эти бесстыдницы своих бросают.  Что ждет пацана то? одно слово – безотцовщина!"
2 глава
Максим рос послушным и совершенно беспроблемным ребенком. Его детская непосредственная душа принимала мир таким, каков он есть. И он научился любить, казалось бы, обыденные вещи-ласковое солнышко, которое по утрам заглядывало в его комнату, творожную запеканку на полдник в детдомовской столовой, пса Пирата, жившего в домике сторожа, обласканного и любимого всеми ребятами. Общительным Макса никто бы не назвал, у него не было друзей среди таких же, как он сирот, но никто его не обижал, никто не стремился с ним сблизится. Казалось, что между ним  и остальными людьми стоит невидимая, но необыкновенно прочная стена. Макс никого не любил, ни к кому не чувствовал привязанности, кроме, может, Галины Николаевны которая, выделяла его из основной массы детей. Макс был необыкновенно хорош собой, но красота его не была красотой ребенка-его лицо было красиво по взрослому. Умные, удивительного вишневого цвета глаза казалось, жили на лице своей жизнью. Прямой, античный нос, твердые губы, которые немного портили упрямые складки возле рта. Волосы, цвета переспевшей пшеницы вьющиеся упругими локонами всегда вызывали жалость у парикмахера раз в месяц стригущего "под машинку" всех детдомовских мальчишек. "Эльф, какой то, а не ребенок, -говорили между собой воспитательницы,- Папаша, наверное, Апполоном был-такое чудо произвел. И как мать такую красоту бросить смогла?"- вздыхала Ольга Андреевна, завхоз, сама воспитывающая дочку-инвалида.
Иногда в детском доме  устраивали "День открытых дверей" на который приходили и приезжали люди, желающие взять в семью ребенка-сироту. Дети, вдохновленные перспективой перемен в своей жизни, учили стихи и песни, наводили идеальный порядок в своих комнатах, старались казаться" белыми и пушистыми". В этой общей суете Макс никогда не принимал участие, он не стремился попасть в семью: во-первых, он смутно представлял, что это такое, а во-вторых, ему и в детском доме было не плохо. 
И все же этот день пришел. Была суббота. Последняя суббота августа, через два дня Максу надо было идти в третий класс. Он сидел в своей комнате и перебирал учебники, готовясь к школе. Дверь приоткрылась и показалась лысая голова Коляна, соседа по комнате: "Найденов, что расселся. Тебя Галина Николаевна везде ищет. Пора в актовый зал идти. Уже все приехали!" - проверещала голова и исчезла за дверью. Макс, не спеша, сложил книги в портфель  и вышел из комнаты. Ему не нужно было выступать на сцене, он не когда не принимал участие в этой "дурацкой", как говорил Колян, самодеятельности, но присутствие всех воспитанников детского дома на концерте было обязательно. Вдруг кого-нибудь да присмотрят потенциальные родители.
Его присмотрели. Высокая, дородная женщина с жиденьким "пучком" на голове, увидев Макса, сложила на огромной груди руки и запричитала: Ох, какой хорошенький мальчик! Прямо лапусечка. Можно мы его возьмем. Будет нашему Гошику братиком. Пуси-пуси, муси-муси." Конопатый, с блеклыми рыбьими глазами Гошик выглядывал из-за необъятных бедер мамаши и ехидно улыбался. Субтильный, худощавый мужичок в старом вытянутом свитере, вероятно муж дородной дамы, стоял рядом, нервно теребя в руках кепку и частил: "Веруня, не торопись, Веруня, давай еще посмотрим. "Было такое впечатление, что они выбирают на базаре козу. "Ну!"- грозно повела в сторону мужа бровями Веруня. Он затих, съежился  и даже, казалось, стал меньше ростом.
 -Вера Павловна, я одобряю ваш выбор. Максик замечательный ребенок. Умный, послушный. И к тому же он- круглый сирота. Пообщайтесь с ним, познакомьтесь. И если понравитесь, друг другу, пожалуйста, приходите в понедельник в кабинет заведующей со всеми необходимыми документами. Только поторопитесь, пожалуйста, Максиму нужно в школу, - сказала Галина Николаевна, держа руку на колючей макушке  Макса:  Ты хочешь жить в семье? Да, мой хороший?
 -Мне все равно, - тихо, почти шепотом ответил он.  
-Вот и славно, - опять запричитала Вера Павловна,- у нас дом большой. Корова есть, отпоим тебя молоком, а то вон какой тощий, как глиста, - раскатисто захохотала она. Галина Николаевна укоризненно покачала головой:
- Пойдем, Максим, ужинать пора, скоро у тебя начнется новая жизнь. 
3 глава

Новая жизнь. Новое - это значит хорошее, по крайне мере, лучше, чем старое. Новая жизнь. Сердце сладко замирает от предвкушения перемен. Максу не спалось, в голове переплетались, путались, сворачивались как змеи в клубок мысли, мечты, грезы. Были они светлые  и радостные, ни одной темной змейки не заползло в этот ком надежд. А зря!  Потом, живя в доме Веры Павловны, Максим с тоской вспоминал эти последние дни  и ночи в детском доме, последние часы своего беззаботного детства, тепла, и покоя.
 Дом новых родителей Максу понравился. Это было добротное деревянное здание на краю деревни, окруженное вековыми липами. Сразу за садом начинался лес, узкая тропинка вела  к Черному озеру. В доме Макса поселили в гостиной.
- Пока, поживешь здесь,- сказала Вера Павловна, - а потом отдадим тебе комнату Гошика, он все равно в интернате учится. Максим молча, кивнул 
- Что ты все молчишь? - взвилась вдруг Вера Павловна, - ты посмотри, Павел, всю дорогу молчал и сейчас слова не вытянешь. Прям, упырь, какой то,- сказала она, обращаясь  к мужу, который  стоял, прислонившись к косяку ,и тупо смотрел на Максима. 
-Ты ж  сама его выбрала, Веруня,-неуверенно ответил он.
 -Что? - Веруня даже подпрыгнула на месте,- я выбрала, я и выучу! Значит так, милок,- сказала она, обращаясь к мальчику, - называть нас, будешь, мама и папа, слушаться беспрекословно, Гошика обидишь, прибью. Хотя где тебе, доходяга!- усмехнулась женщина, - все понял?
 -Да,- выдохнул Максим. 
-Не слышу! - завизжала новоиспеченная мамаша. 
-Я понял, - глотая соленый ком слез, уже громче ответил Макс. 
-Убирай свои шмотки и сиди здесь пока не позовут,- Вера Павловна толкнула мальчика в сторону дивана.
 Оставшись один, Макс оглядел комнату, в котором ему предстояло жить. Гостиная не отличалась обилием мебели или роскошной отделкой. Скорей это было даже не комната, а широкий коридор, связывающий кухню с остальными помещениями в доме. Здесь стоял диван на краешке, которого и сидел Макс, два старых кресла, торшер и комод с кружевной салфеткой и кучей безделушек, которые найдутся в каждом доме, особенно у хозяек, не обладающих утонченным вкусом. На полу лежал полосатый ковер, а под потолком слегка покачивалась пластмассовая люстра в виде лебедя, давно уже потерявшая свою первоначальную белизну. Но больше всего Макса поразило отсутствие окна в комнате. "Слепая, какая то, - подумал он,- я как в тюрьме". Ему вспомнилась светлая уютная, с окном в пол - стены комната в детском доме, его аккуратно заправленная кровать, сосед Колян с тетрисом в руках увлеченный игрой настолько, что в его полдничном киселе на тумбочке давно уже утонули, позарившись на сладкое, жирные осенние мухи. Тогда в детском доме все это казалось обыденным  и неинтересным, а сейчас эти простые воспоминания доставили сердце Макса биться чаще и слезы опять подступили к глазам. "Чего сидишь, как сыч, - вывела его из задумчивости Вера Павловна,- иди мой руки, ужинать будем. Два раза говорить не буду!" - крикнула она, выходя из комнаты. Максим покорно поплелся в кухню. Павел с Гошиком уже сидели за столом, на котором стояло столько еды, что можно было накормить целую группу детдомовских ребят. Новая семья Макса любила вкусно и сытно покушать, недаром рыжий, ехидный Гошик с трудом убирался на стуле. Вера Павловна огромной деревянной ложкой щедро накладывала своим домочадцам еду. Но Максу есть, почему-то не хотелось. Его пока еще смутно одолевала тревога, он понимал, что надеждам, которые он лелеял перед приездом в этот дом, судя по всему, сбыться, не суждено. "Жри!"- швырнула "мама" перед ним тарелку с дымящейся картошкой и двумя сморщенными сосисками. Гошик, согнувшись над своим необъятных размеров блюдом, мерзко захихикал. Для него это было забавно. Он не воспринял Макса ни как брата, ни как родственную душу, ни, просто, как человека. Для него он был уродливой  животиной, которую любящая мамаша приобрела сыночку для забавы. Не все же время жарить на костре зазевавшихся глупых воробьев, приколачивать к доске беззащитных, еще полуслепых котят и вешать на огромной, стоящей за курятником сосне, наивных и от того бесконечно ласковых щенков. Пора начинать свою жуткую игру и с человеком. "Да и какой он человек,- думая Гошик,- так найденыш помоешный. Он и пикнуть не посмеет. А если что, так маманя его голыми руками придушит".
Максим ел, давясь, свою картошку, не поднимая глаз. Он не мог знать, что за мысли блуждают в мутном, как лесное болото, мозгу  нового братца. 
-Спасибо,- сказал он, отодвигая тарелку,- можно я пойду.
- И куда ты собрался - то, язвительно спросила Вера Павловна, - иди сынок, покажи ему дом. А то не найдет туалет и нассыт где-нибудь в углу, - зашлась она хохотом. Гоша вторил ей скрипучим басом, и даже папа - Паша захихикал, стараясь, тем не менее, не смотреть на Максима. Краска стыда и обиды залила лицо мальчика, а на пушистых, каких то даже не черных, а темно-фиолетовых ресницах повисла злая слеза, - давай, поной еще! - махнула рукой "мама",- идите. 
- Пошли, братан,- сказал Гоша и положил свою толстую, разовую как окорок руку на плечо Макса. "Это не мой дом и никогда моим не будет,"- подумал он, но покорно пошел за Гошиком. Дом, его не интересовал, но вот, то, что было за его пределами необыкновенно волновало  и тянуло его. Но идти в такой неприятной компании ни в лес, ни к озеру ему не хотелось. На следующий день Гошик, нагруженный двумя сумками уехал в город, где учился в интернате, для, так сказать, не особо отягощенных умом детей. А Максим пошел в местную школу, где его довольно тепло встретили и ребята и учителя. "Как  хоть ты в этот гадюшник попал,- спросил его новый сосед по парте, маленький, черный, с острым, как клюв носом мальчишка, по кличке Грач. Его имя, вероятно, помнили только учителя и родители. Все остальные его звали только так, - Грач, Граченыш, Грачелло. Но он не обижался-грач-птица солидная,  не воробей там какой-то. Или дятел. "Я ж не знал, - ответил Максим. - Да меня никто особо и не спрашивал, - вздохнул он. - Да мы этого жиртреста-Гошана лупим, каждый раз как поймаем. Этот гад в прошлом году у меня Зару-овчарку камнями на смерть забил", - от горьких воспоминаний у Грача даже навернулись слезы.
 -А ты еще живешь с ним! Может ты тоже такой же?
 -Нет, что - ты я никогда, я ни за что, - заволновался Максим ему показалось, что сейчас он может потерять новоприобретенного друга. В детском доме, окруженный вниманием и заботой у него не было потребности в друзьях, а здесь в чужом враждебном месте Грач показался Максу лучиком света в море фальши и ненависти. Учеба Максу давалась легко, он быстро схватывал новый материал, был благодарным учеником, но ему катастрофически не хватало времени для подготовки домашних заданий. То он кормил трех жирных, замурзанных свиней на дворе вместе с папой - Пашей, то копал грядки на огороде космических размеров, то белил деревья в саду, то подметал двор. И хоть силенок для этой, явно взрослой работы, ему не хватило, он старался изо всех сил, только бы не слышать оскорблений и упреков из уст Веры Павловны. Слово "гаденыш" стало ее любимым. Она произносила его так часто и так сладко, что тягучая, мутная слюна тепла по подбородку, капая на могучую грудь. Она, явно смаковала это  прозвище, вкладывая в него все свои отношение к мальчишке. «Эй, гадёныш, почему у кур в кормушке пусто? Сам-то нажрался, а им что, не надо?", - верещала она на весь двор. У Максима к вечеру не хватало сил не то что на школьные задание, но даже на то, чтоб умыться перед сном. "Я - Золушка", - горько думал он, жаль, что феи для меня нет."
Но фея, в образе Галины Николаевны все же однажды явилось в дом Неверовых, чтобы посмотреть, как живет ее бывший воспитанник. 
-Максимушка, милый здравствуй!- прижала она к себе мальчика - как ты живешь? 
-Хорошо живу,- ответил он, косясь на "маму" -
- Что- то ты худенький совсем стал!
- Да  Максик у нас отлично живет, все для него, как сыр в масле катается, спит до обеда, ест за троих, Гошка-то у нас в интернате учиться, вот и стараемся для сыночка своего нового! - запричитала Вера Павловна. 
-Что - то не очень похоже, - недоверчиво глянула на нее Галина Николаевна, - Максим вон какой бледный, круги синие под глазами. 
 - А вы сами бы взяли да воспитывали,- сменила тактику мама Вера, а  то только суются, то им не так, да это не эдак. Нечего ездить да проверять, как умеем, так и воспитываем. Дали звереныша, ни ласки  от него, ни благодарности, что бьемся с ним - с выродком. 
-Да разве так можно, - ахнула Галина Николаевна, при малыше такие вещи говорить.- Я сама взяла бы его, да у меня трое сыновей, мне их одной поднимать приходится.
- Нечего было мужика в могилу сводить, - пробубнила себе под нос Вера Павловна, отводя взгляд. 
-Что? - поразилась воспитательница, - да как вы смеете!- мой муж Афганскую войну прошел, трижды ранен был. Такого насмотрелся, что в страшном сне не приснится,- голос ее задрожал, в нем чувствовались слезы,-  мне кажется, я вовремя приехала.  Я поставлю в известность администрацию, что мальчику здесь плохо живется. Мы пришлем комиссию. До свидания!- Галина Николаевна  пошла к двери. 
-Давайте, присылайте,- уже завизжала Вера Павловна, - проверяйте, правильные все до невозможности, ничего не докажете!- хлопнула она дверью за Галиной Николаевной, - а ты чего встал, как памятник? В сад иди, яблок навалилось, собирай в корзины, да свиньям тащи. Я тебя что, даром кормить буду, гадёныша?- добавила она свое любимое словечко, которое, казалось, уже приросло к ее языку. 
 Максим взял тяжелые плетеные корзины и пошел в сад, который раскинулся за домом. Сад был, конечно, великолепный - гордость Веры Павловны. В нем росли и яблоки, и груши, и сливы и вишни. Все это собиралось и ехало на стареньком Пашином "Москвиче" на базар, где продавалось за приличные деньги скучающим и изнывающим от жары горожанам. " Падалицу"    Максим должен был собирать и относить в свинарник, где папа - Паша скармливал все это свиньям. Не успел Макс собрать и одной корзины, как прибежала Вера Павловна. Ее настолько распалил  приезд бывшей воспитательницы, что она  не могла успокоиться. "Что ты делаешь, урод, не видишь, это яблоко хорошее, а ты его свиньям кидаешь. Разорить меня хочешь?" Она сгребла в свой могучий  кулак курточку на груди  Максима и приподняла его над землей, так что ночи его, обутые в старые разбитые Гошины ботинки повисли в воздухе.
"Так бы и убила выродка,"-крикнула она и отбросила Максима в сторону. Он ударился спиной о яблоню и упал на сырую траву, лицом в гнилые, почерневшие яблоки. Но Вере Павловне  этого было мало, она приподняла Макса за шиворот и стала  бить о ствол деревья. Голова мальчика болталась, как у тряпичного зайца, но он не проронил ни слова, даже слезы, застрявшие в горле ледяным комом упали на сердце и замерли там. Слишком диким и нереальным показалось Максу происходящее. Наконец, Вера Павловна выдохлась, тряся мальчика как грушу. Она ударила его по лицу, и отбросила в кусты малины. Исцарапав в кровь лицо и руки, Макс упал в колючие заросли и затих, уткнув лицо в прелые , черные           листья. Даже не глянув на мальчика, Вера Павловна повернулась и тяжело зашагала к дому, пыхтя и бормоча ругательству себе под нос.
Мир для Макса остановился, Земля прекратила вращаться. Он был в полуобморочном состоянии, когда действительность воспринималась как через мутное, запотевшее стекло. Но боль в спине от ушиба об яблоню и саднившее лицо, исцарапанное ветками малины, вернули его к действительности. Он встал и, стряхнув с одежды приставшие листья и комья земли, пошел прочь от сада к озеру, которое давно уже манило его к себе, но добраться до которого раньше не хватало ни сил, ни времени.
4 глава

Озеро " Черное" было старым, когда возникло оно - не помнил ни кто. Вода в нем была совершенно темная, откуда, и пошло название озеру. Не водилась в нём ни рыба, ни раки, хотя деревенские мальчишки не раз запускали в озеро карасей, даже безбашенные весенние лягушки не гомонили по его берегам. Ни трава, ни водорослей не росли вдоль берега. Это была, словно  опалённая                        огнем воронка, наполненная водой, черной, как в январской полынье. Люди избегали ходить к нему, бабы не полоскали здесь белье, молодежь не кутила в праздники, одинокий пьяный мужичок, оказавшись здесь случайно среди ночи мгновенно трезвел и старался побыстрей пробежать мимо, боязливо косясь на черную гладь воды. Вот к этому- то месту и пришел Максим. Он не боялся  смерти, страшней было возвращаться  к этим людям, в этот страшный, дикий дом. Максим присел на большой, шершавый камень валун, лежавший на берегу. Положив израненые, исцарапаные лодони на камень, он неожиданно почувствовал тепло, исходящее от него вероятно, накопившееся за теплый, пусть и короткий сентябрьский денек. И если раньше, эмоции, замороженные последними событиями, спали, то сейчас от неожиданного тепла они проснулись и Максим зарыдал, заплакал почти по-бабьи в голос. Он упал на колени и обхватил камень руками: "Миша, Мишенька, миленький! Как мне плохо, что же делать  теперь, как жить-то мне?"- как то само вырвалось у Максима. Он обращался к безжизненной глыбе, как к живому существу. И как жестока должна быть жизнь, если ребенок ждёт ласки от камня вместо людей, таких же живых, двуногих созданий, как и он. Горечь постепенно уходила, мысли рассеивались. Неожиданно на руку Макса забежала маленькая ящерка, легкая, практически невесомая, ее спина отливала зеленым золотом. Она замерла и прикрыла глазки, блаженно наслаждаясь теплом и от солнца и от руки Макса.  "Мишка, мы с тобой-одно целое, даже ящерка не заметила, что я человек - подумал он,- мы с тобой братья". И так ему стало хорошо и спокойно, словно и впрямь он нашел близкого человека, родную душу. Человека, способного защитить, помочь и научить, как выжить. Макс пошевелился и ящерка мгновенно исчезла, юркнула под камень. Он встал, вытер грязным рукавом слезы: "Пойду я, Мишка, а то еще больше попадет. Я к тебе завтра приду. Обязательно. Ты жди, брат." Максим побрел к дому, он расстался со ставшим близким ему существом, а что ждет его, пока не известно. Вероятно, ничего хорошего. Но бури не произошло! Вера Павловна, видно, весь свой гнев излила в саду и теперь немного переживала, видели или нет соседи, как она трясла приемного мальчишку. Она кинула Максу мокрое полотенце:"Харю вытри и иди ешь. А ты Паша, что сидишь? приглашения ждешь? Достали вы меня уже все!"- швырнула она со стол   сковороду                          - Хоть бы Гошик скорей приехал, одна радость." 
-А ты, выродок, цветы поливал сегодня?- спросила Вера Павловна, обращаясь к Максиму.
 -Да, я все сделал, как вы говорили,- ответил Максим, не поднимая глаз. Он безумно боялся своей приемной матери, тяжелую руку которой сегодня испытал на себе. 
Вера Павловна обожала свои цветы, которые росли у нее в изобилии по всему дому в различных плошках, ведрах, горшках и ведерках. Особой ее гордостью был кактус, размерам с футбольный мяч, который красовался на кухонном окне и цвел каждое лето необыкновенно вонючими желтыми цветами на длинных колючих стеблях. В обязанности  Макса входило поливать все это цветочное царство, обрывать сухие листочки, рыхлить землю и обтирать мокрой тряпочкой огромные листья фикуса и пальмы. Он делал это все исправно- цветы ему больше нравились, чем вечно голодные, визжащие подопечные в свинарнике. 
Утро следующего дня началось для Макса рано. В пять часов в дом вбежал бледный, с выпученными, глазами папа- Паша и не привычно громко закричал: 
-Веруня , Веруня, пойдем скорей, с нашим садом что- то случилось!
 -Что орешь-то как оглашенный!- не спеша выплыла из спальни, позевывая и почесывая всклокоченную голову Вера Павловна,- что с ним за ночь могло случиться? Воры что-ль залезли? 
-Ты сама иди посмотри, его словно сожгли! 
Дрема моментально покинула Веру Павловну. Она накинула кофту и, чуть не сбивая по пути Павла, выбежала на улицу. 
Холодное осеннее утро. На траве миллиарды замерзших росинок. За домом что  есть мочи голосят петухи. А сад, еще вчера стоявший в осеннем разноцветном убранстве  , с тяжелым грузом великолепных плодов, сегодня напоминая место боевых действий. Листьев не  было ни на одном дереве, печеные , словно вынутые из "русской " печки яблоки и груши, лежали на земле, коричневая их кожица лопнула ,и оттуда тек мутный липкий сок. Стволы деревьев обуглились и почернели, будто после пожара. Особенно досталось самой старой яблоне и груше, они как будто выгорели изнутри, казалось, дотронься и они упадут, рассыплются в прах. От малинника не осталось вообще ничего. Ничто не напоминало, что здесь были когда-то густые заросли, из которых выносили ведра душистой, крупной, необыкновенно вкусной ягоды. Самое странное во всем этом был то , что трава, хоть и пожухла от первых осенних морозцев, была совершенно не тронута ни огнем, ни чем бы то ни было. Даже поздний одуванчик, решивший выпустить в сентябре свои семена-парашютики, совершенно не пострадал и доверчиво подставлял свою белую макушку восходящему солнышку. Это было удивительно!
Вера Павловна молча села, как подкошенная на мокрую траву. На неё неожиданно напала икота, то ли от холода ,то ли от вида такого бедствия.
“Поджог!”- записал себе в блокнот ,приехавший по вызову участковый ,- будем искать!”- сказал он впавшей в полный ступор хозяйке дома и хлопнул дверью. Этот хлопок словно разбудил Веру Павловну. Она выгнулась ,как змея ,сжала у лица , искажённого до безобразия гримасой ненависти и злобы, свои тяжёлые ,как кувалды кулаки и так ,согнувшись, пошла на Макса ,сидевшего здесь же на кухне и переживавшего общее горе.” Поджог? Искать? А кого искать будем? Вот он поджигатель сидит ! Что молчишь , выродок ? Это твоя благодарность за заботу ,за ласку ? Это твоё спасибо за то ,что тебя ,поганца ,в свою  семью взяли ,Гошика обделяли ,а тебя холили?"  Вера Павловна вдруг и сама поверила ,что  любимый сынок - Гошик был обделён из-за этого неблагодарного мальчишки. Её злоба вспыхнула с новой силой. Кулаком, мощным ,как отбойный молот ,она ударила ,словно смела ,Макса со стула .Он ударился о шкаф с посудой так, что посыпались тарелки и упал на пол, закрыв лицо руками, ожидая продолжения расправы. Дальше произошло необъяснимое. Любимый кактус Веры Павловны неожиданно разлетелся на мелкие кусочки, словно кто- то вставил в него заряд. Куски кактуса впились своими колючками в мебель, в стены, в лицо и волосы Веры Павловны , вызывая невероятную боль. Жёлтые, сразу ставшие увядать цветы, даже вылетели за дверь кухни. Все замерли в немом недоумении. Макс  забыл про удар, сбивший его со стула, настолько происшедшее не укладывалось в голове. «Па-а-ша,- заревела Вера Павловна,- что ты сидишь, посмотри на меня». И настолько вид этой огромной бабищи, со съехавшим на бок «пучком», с колючками кактуса по всему лицу, был комичен, что Макс не смог сдержать улыбку. Увидев его весёлую мордашку, Вера Павловна ринулась на него как молодой бык на тореадора, но Макс уже исчез за дверью.
Он бродил по исчезнувшему в одну ночь саду и думал о произошедших событиях. Сад не мог сгореть, тогда сгорела бы и трава, и колышки у кустов смородины и птичьи гнёзда в малиннике. Но они остались целы. Казалось, что деревья убили себя сами, просто обуглились изнутри, унося жизнь листьев и плодов. Они словно наказали своих хозяев, за грехи, известные только им. « А дома, что это было? Цветы не взрываются сами по себе! Может я много полил?- спрашивал себя Максим и мотал головой, – нет, нет! Ерунда, какая то! Что, кактус от воды разнесло?! Не может быть! А какая смешная была мама-Вера с колючками на носу!»- Макс тихо засмеялся. «Ого, здорово! Это ты сделал? затрещал, выскочив непонятно откуда Грач, - так им и надо, куркулям!» «Да, нет  ты что, я бы не смог, деревья- то тут причём,»- удивился Максим . «Ну!- разочаровался друг, – а я думал- это ты подпалил, я сам хотел сжечь их сад, когда этот «козёл»- Гошан  Зару убил, да не получилось- отец следил за мной, ругался: «Не дай Бог, что придумаешь-ноги оторву», а я что, я бы запросто. Ты молодец, не бойся, я ни кому не скажу!» Макс вздохнул -  если друг не верит, то Вере Павловне точно не докажешь, что это не он уничтожил сад. Про взбесившийся кактус он решил Грачу не рассказывать.
Вернувшись домой, Максим застал приёмных родителей на кухне, Вера Павловна с мокрым полотенцем на голове собирала в совок куски кактуса, его цветы, почерневшие и съёжившиеся, уже лежали в помойном ведре. Папа Паша вынимал пинцетом колючки впившиеся в штору и обивку мебели. Увидев вошедшего Макса, они разом выпрямились и переглянулись. В их глазах мальчик заметил подобие страха.
-Мам Вер, что помочь?,-споросил он.
-Иди отсюда, ты уже помог сегодня. Сад загубил, выродок,- она неожиданно всхлипнула.
-Я ничего не делал,- ответил Макс.- Сад вообще не сгорел, он просто…просто умер.
-Надо же, -закачала головой, уперев руки в бока Вера Павловна- Жить саду ,видишь ли ,надоело и он умер. Посочиняй мне тут ещё! Взяли на свою шею, выродка! – и она снова, как танк в атаку, пошла на мальчика, –я тебя проучу! 
Но Максим уже исчез за дверью.
5 глава
 И опять потянулись серые, тоскливые дни. Осень была дождливой и промозглой. Старые почерневшие липы за домом, как огромные страшные монстры, стояли, раскинув корявые лапы-ветви. Мокрые листья, которые Максиму приказано было убирать, прилипали к граблям и никак не хотели гореть, а только коптили  вонючим дымом. На месте сада остался пустырь с чёрными пеньками вместо роскошных когда -то яблонь и слив. Папа-Паша всю неделю пилил и вывозил в карьер погибшие деревья. Даже на дрова, они, обугленные, как головешки, уже не годились. « Весной новый заложу,"-говорил Павел, вытирая кепкой вспотевший лоб. Он тоже не понимал, что могло произойти с садом, но виновным Максима не считал. Если б сад горел, его увидели бы из дома или соседи, или гуляющая по деревне до первых петухов молодёжь. Нет, он не горел, он тихо, не привлекая внимание ,умер. Умер за одну ночь. И объяснения этому не было.
На выходные