И снова осень (продолжение…)

 Впрочем, Михаил вел себя довольно тактично: помогал ей по дому, в постель пока еще не набивался и ежедневно по нескольку часов занимался с Сережкой письмом и арифметикой. Но чаще всего он, пока еще на дворе стояла сухая погода, сидел на их скамеечке и читал толстенные мужнины книги по геологии, горному делу и химии, разложив на дощатом полу комнаты полустертые на сгибах карты, ползал над ними с большим бронзовым компасом, делал только ему понятные заметки... К стыду своему, молодая женщина, украдкой наблюдая, как Михаил с врожденной грацией двигается по дому, занимается чем- ни будь с ее сынишкой или читает учебники, полные диаграмм и формул, называла его про себя не иначе как "муж мой«.Она втайне страшилась того часа, когда в его лобастой голове что-то щелкнет и память полностью вернется к этому, столь дорогому теперь для нее мужчине.
Что-то подсознательное, интуитивное, чисто женское подсказывало Александре, что Михаил, вернее, тот, которого она называла Михаилом, в действительности окажется человеком из совсем иной жизни, иного сословия, воспитания и достатка... Вот и сегодня он, рисуя на грифельной доске для малого зверушек и птиц, нарисовал вдруг такую вздорную и наглую ворону, словно живьем прилетевшую на эту доску, что она чуть было не вскрикнула:- Кыш! Кыш, проклятая... Сережка радостно хлопал в ладошки, а Александре отчего-то хотелось упасть лицом в подушку, и плакать, плакать, ожидая прикосновения доброй и мягкой мужской руки.
Сухая и не по-уральски теплая осень постепенно пошла на убыль, небеса затянуло плотной серой мешковиной туч, на город обрушился долгий, многодневный проливной холодный дождь. Дождливая погода, казалось, внесла еще большую сумятицу в обстановку, царившую в районе всего Каменного пояса. Газет издавалось мало, и лишь слухи, один другого невозможнее и безумнее, бродили по улочкам и переулкам Челябинска. Никто ничего не знал наверняка, никто толком не мог сказать, что происходит за городской чертой. Иногда на вокзальном перроне неведомо откуда появлялись взводы чехословацких пехотинцев в куцых рыжих шинелях, а уже через несколько часов вдоль железнодорожного полотна скачут казаки, да не просто казаки, а присягнувшие трехцветному знамени... Откуда? Куда? Зачем? Да кто тут разберет... Александра в последнее время несколько замкнулась, старалась больше обычного уделять внимания сыну. Михаил объяснял это ее состояние своей несостоятельностью, считал себя обузой, незаметно старался есть как можно меньше...
Пособие, выписанное ему начальником отдела Хвостовым, в действительности оказалось более чем скромным, и к тому же сибирский рубль по сравнению с червонцами царской чеканки, которых у молодой семьи не было и в помине, с каждым днем проигрывал все больше и больше. Белый хлеб в семействе Решетниковых из повседневного медленно, но верно переместился в разряд редкого лакомства. ...

В ноябре, ближе к вечеру, когда Михаил, в очередной раз отогнав лопатой от берега ноздреватую наледь, предшественницу ледостава, и озябшими руками вновь взялся за лоток, его арестовал патруль и под конвоем провел через весь город в дом купца Ляхова, где совсем недавно обосновалось ВЧК под началом Федора Семеновича Степного, двадцати семи лет от роду.
5.
В просторном кабинете, с камином, богато украшенным экраном каслинского литья и темно-зеленой, в разводах малахитовой каминной доской, над которой разместилась большая, известная далеко за пределами Урала коллекция курительных трубок, начало которой положил еще отец Ляхова, над колышущимися языками огня грел озябшие короткопалые руки держащий в страхе весь округ чекист Федор Семенович Степной...

— ...Ну, проходите, проходите, Михаил Иванович, присаживайтесь в кресло, поближе к огню. Погрейтесь. Замерзли, небось? — Вместо приветствия проговорил Степной, обернувшись навстречу вошедшим, не вынимая из тонких бледных губ потухшую папиросу с обмусоленным промокшим мундштуком. — Вы свободны, товарищи, — отпустил он солдат, доставивших геолога в ЧК, и вновь протянул руки к теплу. — Еще в Германскую отморозил, и вот теперь чуть непогода — пальцы как клещами выламывает... Он сел в кресло, стоящее напротив того, где уже расположился Решетников, и, словно невзначай, бросил, старательно раскуривая свою папиросу:- А вы, Михаил Иванович, где служили?

Разомлевший было Михаил внутренне напрягся и точно так же небрежно ответил чекисту: — Я, товарищ Степной, не служил. Горное ведомство, как известно, своих специалистов на воинскую службу не посылало, республике нужны уголь, нефть, металлы, золото... — И что?- Федор Семенович встрепенулся и даже нервно запахнул скрипнувшую новеньким шевро черную тужурку.- ...И много золота у нас на Урале!? — Много, товарищ Степной,. — кивнул Михаил, мысленно перелистывая страницы недавно проштудированных книг пропавшего без вести мужа Александры. -...В районе озер Кисегач, Чебаркуль и Тургояк — богатые верховые залежи наносного золота. Там без драг не обойтись... В урочищах Вишневых гор, вблизи населенного пункта Пласт встречаются крупные самородные образования. Там нередки самородки весом в фунт и более, а катыши в два—три лота вообще дело обыкновенное... — А откуда вам это известно, товарищ Решетников?- вскинулся недоверчиво председатель ЧК. — Мне говорили, что вы полностью потеряли память? — Это так,- улыбнулся Михаил, внимательно рассматривая своего собеседника.

— Я не помню ничего из своей прошлой жизни — кто я, как меня зовут и чем я раньше занимался, но моя супруга, Александра Петровна Решетникова, многое рассказала мне обо мне (простите за каламбур), и я, естественно, вновь засел за учебники. Скоро весна, открывается новый полевой сезон, и я должен вновь овладеть теми навыками и знаниями, которые имел прежде... Семью кормить я обязан, несмотря на потерю памяти... Я мужчина.
— Похвально, похвально. — Пробурчал Степной, с определенным скепсисом в голосе, вскакивая и торопливо подходя к двери. — Пригласите ко мне Граббе.- крикнул он кому-то в коридоре и вновь направился к своему креслу. В кабинет неслышно вошел пожилой розовощекий упитанный человечек маленького роста в белоснежном накрахмаленном халате. — Людвиг Карлович, — чекист обратился к врачу, продолжая в упор разглядывать геолога.- Будьте добры, осмотрите нашего гостя и скажите, в действительности ли шрамы на спине товарища Решетникова оставил медведь и могли ли они послужить причиной потери памяти? — Будьте любезны, Михаил Иванович, разденьтесь... Наш доктор вас осмотрит... Да не стесняйтесь, среди нас женщин нет... Михаил хмыкнул и, повесив на спинку кресла свою куртку, перешитую из мадьярской шинели, подошел к немцу. Тот долгим и внимательным взглядом всмотрелся в лицо Решетникова, вздохнул и попросил Михаила повернуться... 

— Ну что сказать, Федор Семенович? Врач дохнул на запотевшие линзы очков, протер их краешком полы халата и вновь водрузил их на вздернутый, пухлый, в прожилках нос. — Шрамы на спине нашего пациента длиной более пяти вершков в последней стадии заживления. Они вполне могли быть оставлены когтями крупного хищника, скорее медведя, чем например, рыси... Что до амнезии, частичной или полной потери памяти, то человеческая психика настолько хрупка и ранима, что сбои с нею могут произойти и от менее серьезного стресса, чем встреча с диким зверем. Остается надеяться, что домашняя обстановка, полноценное питание и определенные физические нагрузки послужат быстрейшему выздоровлению госпо..., простите, товарища... Врач вновь протер линзы и, подслеповато щурясь, спросил чекиста: — Вам, товарищ Степной, мое заключение в письменном виде подавать или нет особой необходимости? — Подайте, Людвиг Карлович, подайте... — бесцветным голосом проговорил тот и вытянул новую папиросу из самодельного портсигара. ...- Товарищ Решетников, — Степной угостил Михаила куревом и, дождавшись, когда за врачом захлопнется дверь, продолжил:

— А не желаете ли, Михаил Иванович, послужить нашей молодой республике в качестве работника Чрезвычайной Комиссии? Пока рядовым сотрудником, а потом и начальником отдела... Нам нужны, нам очень нужны молодые и грамотные кадры... Вы подумайте, не сейчас, так через месяц медицинская комиссия признает вас годным к строевой, и пойдет рядовой красноармеец Михаил Иванович Решетников топтать пыль фронтовых дорог... А война, она война и есть... И кто знает, вдруг супруга ваша, Александра... м-м-м Петровна, вновь овдовеет, но уже бесповоротно? Что скажете? «Геолог» не торопясь докурил папиросу, так же неспешно загасил окурок в большой мраморной пепельнице и только потом, весело глянув на начальника Челябинского ЧК, выдохнул дымом: — А что, давайте попробуем...-И показалось ему на миг, что в оранжевых завихрениях на горящих в камине поленьях, среди искр и всполохов, пляшет и вертится конь рыжий, великолепный в своей стати, с развевающейся языками пламени длинной гривой и опаленным огнем хвостом.
6.
...Служба в ЧК оплачивалась много больше, чем пенсия по здоровью в Горном ведомстве. И хотя к настоящей оперативной деятельности Михаил пока еще допущен не был и занимался только бумажной работой (восстанавливал и систематизировал архивы царской охранки, доставшейся чекистам «по наследству»), но словно по мановению волшебной палочки в доме появился определенный достаток. Помимо пачек хрустко-упругих облигаций, не без самодовольства вынимаемых Решетниковым из кармана новенького офицерского галифе, в семье нет-нет да и случались сюрпризы. Сюрпризы не без приятности и для самого молодого чекиста: то хмурый, молчаливый сотрудник привезет и свалит перед калиткой воз крупно напиленных березовых чурок, а то вестовой доставит мешок крупчатки, несколько фунтов мороженой конины или ведро толстоспинной упругой сельди...

...Часами беседовал со своим новым сотрудником Решетниковым лично Федор Семенович Степной, с каждым часом все более и более убеждаясь, что для революции, именно такие, лишенные памяти, а значит, и убеждений люди просто находка. Михаил, хотя и посмеивался про себя иной раз, слушая пространные разглагольствования малообразованного Степного, тем не менее впитывал все утверждения и доводы своего начальства, словно чернила в промокашку, ни на миг не усомнившись в их правильности и несомненной объективности. Тем более, что Федор Семенович постоянно подсовывал Решетникову ту или иную книжку с торчащими среди страниц спичками вместо закладок на самых важных (по мнению руководства ВКП(б) и, естественно, самого Степного) моментах. Александра, ясно сознавая, что во всей этой круговерти, случившейся с ее новым мужем, есть и ее вина, к решению Михаила стать чекистом отнеслась довольно спокойно, тем более что и сынишка ее, Сережка, искренне привязался к Решетникову. Впрочем, был еще один немаловажный фактор, заставляющий мудрую по жизни женщину не спорить с мужем.

Вот уже с месяц, как она уверилась, что в ней зарождается и растет новая жизнь. Александра понесла... Однако, несмотря на то, что обстановка в городе все еще оставалась непонятной, а со снабжением положение становилось с каждым днем все хуже и хуже, она ни на миг не жалела о случившемся. Рождения общего ее с Михаилом ребенка женщина ожидала с радостным нетерпением. Александра ясно осознавала, что мужчина этот, с неизвестным для нее прошлым, не просто случай, заурядное событие, происшедшее на фоне братоубийственной войны, а Божье провидение, подарок всевышнего ей, недостойной, впавшей в глубокое уныние с момента пропажи ее настоящего мужа. До сих пор она с улыбкой вспоминала их первую по-настоящему супружескую ночь.

...Михаил, как обычно, спал на кухне, на мохнатом тулупе, брошенном на дощатый пол. Спал беспокойно, разметавшись, постанывая и посмеиваясь. Вдруг он совершенно отчетливо произнес что-то на незнакомом для Александры языке, вновь рассмеялся и перевернулся на живот.

— Oui vous la coquette, la cousine... Regardez, le papa apprend...- сказал он уже более глухо и засопел, уткнувшись носом в овечий воротник тулупа. — ...Oui vous la...- повторила она в ужасе и, как была в тонкой льняной застиранной рубашке, опустилась на пол. Полная луна заливала холодным серебристым светом кухню, и Александра вновь увидела страшный шрам на спине спящего. — Да кто же ты, Господи? — ее прохладные пальцы скользнули по узловатой, бугристой коже шрама. Михаил проснулся, мгновенье внимательно смотрел на залитую лунным светом фигурку женщины, а через мгновенье его руки уже настойчиво, хотя и негрубо блуждали по ее изголодавшемуся по мужской ласке телу, срывая призрачную льняную преграду... На следующий день Александра вынесла тулупы в сени, а на ее постели, появилась вторая подушка.

— ...Откройте, ЧК.

Привычно говорил Решетников и отступал в сторону. В распахнутую дверь врывались его коллеги в шинелях и бушлатах, а он с головы до ног в новенькой, вызывающе скрипящей коже заходил в квартиру обычно последним, выбирал для себя место, откуда бы он мог наблюдать за всеми, как своими, так и подследственными, молча садился и за все время обыска не произносил ни слова. Как это ни странно, но именно его молчаливая фигура производила самое удручающее впечатление на растерянных и испуганных внезапным вторжением людей. Михаил сидел и, казалось, безучастно наблюдал за всем происходящим, вспоминая разглагольствования своего наставника, председателя ЧК Федора Семеновича Степного.

— Вы знаете, товарищ Решетников, отчего такой богатый город, как Челябинск, который с легкостью мог бы полностью экипировать более пяти тысяч казаков, сдался нам практически без боя? Нет!? Да все очень просто... Белогвардейцы, зная, что город держат в основном выходцы из купцов- староверов, распускали про нас, большевиков, страшные слухи... Мол они, христопродавцы, с детей шкуры спускают, жен в общее пользование отдают, ну и прочую ерунду... А мы, прежде чем начать войсковые операции, пустили агитационные телеги, на которых совершенно бесплатно раздавались как лубочные картинки, так и наши газеты и прокламации, и что самое интересное, телегами этими управляли обычно женщины, да такие, у которых румянец в пол-лица... Представьте себе, горожане ожидали увидеть под красными знаменами зверье в человеческом обличье, а тут бабы, веселые радостные... Люди в большинстве своем доверчивые и наивные... Запомните это, Михаил Иванович... Основательно уясните... Чем откровеннее вы будете разговаривать с людьми, даже если слова ваши сплошная хрень и вранье, тем скорнее и вернее собеседник вам поверит... Разговаривайте с врагом, веря в то, что вы ему говорите, и он ваш... Главное — вера и убежденность...

...Первыми в списках на обыск с последующим арестом значились ювелиры, владельцы небольших чайно-развесочных фабрик, купцы всех гильдий и известные врачи, обладавшие широкой зажиточной клиентурой. Обычно их после обыска сажали на несколько дней под замок на хлеб и воду, после чего выпускали и через пару-тройку недель вновь к ним наведывались... И так несколько раз, а уж после, полностью опустошенных, вместе с семьями грузили в вагоны и увозили прочь. Их дальнейшая судьба, честно говоря, Решетникова не интересовала. Следующими под интерес ЧК попадали актеры местного театра, художники и священнослужители. Но недолго смог начальник отдела Михаил Иванович Решетников оставаться сторонним наблюдателем. Атмосфера вседозволенности и безнаказанности заражала, словно испанка, и уже довольно скоро он, наравне со своими подчиненными, переворачивал шкафы, распарывал перины и подушки, походя давал в зубы особо несговорчивым «клиентам». И Михаилу это нравилось.

Однажды, когда шерстили бывшего владельца швейной мануфактуры Лялина, Решетников в детской комнате сына промышленника заметил стоящий возле окна мольберт, в лапках которого стоял каркас с натянутым на него подготовленным, загрунтованным холстом. Михаил с любопытством подошел к мольберту и коснулся пальцами туго натянутого холста. Ему на миг показалось, что чуть слышное шуршание ногтя по упругой грунтованной ткани для него не внове, но крики из зала, где его сотрудники избивали упрямого богатырски сложенного Лялина, отвлекли Решетникова.

Он поморщился, но тем не менее приказал вбежавшему слегка кривоногому красноармейцу, потирающему окровавленный, с ссадинами от зубов промышленника кулак, прихватить мольберт, краски, заготовленные холсты и картон с собой.

— Занесешь ко мне домой, на Привокзальную...

распорядился Михаил и не оборачиваясь, направился к выходу. А в городе уже основательно и прочно расположилась весна... Заросли сирени возле католического собора с наглухо забитыми дверями изошли на неправдоподобно пахучую кипень, высокие черемухи уже собирались распустить свои гроздья, грозя обязательным похолоданием.

В свободные вечера Решетников с Сережкой ходили на берег реки Миасс, на этюды. Михаил терпеливо (и откуда все взялось?), разъяснял парнишке, как надо смешивать краски, как делать набросок, как класть мазки на грунтованный картон. Рисовал и сам. Однажды под вечер он вбил в стену гвоздь и повесил уже обрамленную в строгую черную раму довольно большую, еще пахнувшую красками и лаком картину, подошел к Александре и ласково приобняв женщину за большой, округлый живот, попросил:

— Ну-ка, Сашенька, взгляни, что получилось. Тяжело ступая, женщина подошла к картине и с удивлением и возрастающим восторгом принялась рассматривать работу своего мужа. Кусок полуразрушенной каменной кладки, утопающей на заднем плане в зарослях крапивы и конопли, легкие мостки, уходящие разбухшими досками под прозрачную воду, а на противоположном берегу, на возвышении, небольшая беленая церквушка с покосившимся куполом-луковкой. И такой тишиной, замешанной на великой вселенской тоске, веяло от этой картины, что Александра даже попятилась слегка и шепотом спросила мужа.

— Мишенька, да неужели это ты сам нарисовал?

— Сам! — гордо проговорил Решетников, присаживаясь на стул и закуривая.

— Ты знаешь, Сашенька, я, как только это место увидел, это за бывшим Дворянским собранием, заброшенный спуск к реке, так просто влюбился, да что там влюбился, заболел, можно сказать, этим уголком города... Такое ощущение даже появлялось, что я здесь уже бывал, и не раз... Глупо, наверное... Но вот, тем не менее, так...

Он помолчал, загасил папиросу и уже самым обыденным голосом спросил ее.

— Ну ладно, мать, а ты нас с Сережкой ужином -то кормить собираешься, или как?

Александра еще раз окинула картину взглядом, отчего-то полным тоски, и поспешно начала собирать на стол.
А на следующий день Решетникова вызвал к себе председатель челябинской Чрезвычайной комиссии Федор Семенович Степной.

Михаил постучался в дверь и, услышав разрешение, вошел. Перед Степным на темно-зеленом сукне стола лежал, поблескивая смазкой и воронением, револьвер.

— ...Проходите, Михаил Иванович, присаживайтесь.

Простое мужицкое лицо председателя ЧК казалось непроницаемым. Решетников на внезапно отяжелевших ногах подошел к столу и сел напротив Степного. Обычно совершенно пустой стол, стоящий между ними, сегодня, с лежащим на нем пистолетом, показался для Михаила унылым и страшным, словно то пустое, безжизненное поле, на котором он в свое время очутился неведомым для себя образом.

— Скажите, товарищ Решетников, как вы относитесь к оружию, в данном случае к огнестрельному?

Михаил неопределенно хмыкнул и пожав плечами проговорил бесцветным голосом.

— Да как вам сказать, товарищ председатель Чрезвычайной Комиссии? Ровно. Как пацаненок от восторга не прыгаю, но иной раз в кармане такая штуковина и не помешала бы.

А что случилось?

— Мне уже в который раз сигнализируют, что, мол, начальник отдела Михаил Иванович Решетников на задание ходит с пустой кобурой? Как это понимать, милейший? Вы что ж думаете, мы здесь в бирюльки играем? Ан нет, совсем даже наоборот... Мы защищаем революцию. Да, да, именно так... Революция должна уметь себя защищать... И время уговоров прошло... Я подозреваю, что вы просто не умеете обращаться с оружием, но это нестрашно. Это поправимо. С завтрашнего дня, вы и еще несколько человек из новых сотрудников, поступаете под начало нашего военного инструктора, Паустова Сергея Сергеевича. Он из казаков, унтер офицер, и на нашу сторону перешел совершенно сознательно. Он вас обучит стрелять, обращаться с саблей, шашкой и штыком.

Думаю, недели вам хватит. И еще, возьмите ваш револьвер.

Он при стрельбе несколько забирает вверх, но, мне кажется, вы быстро приноровитесь.