Аномалия (на конкурс)

Вечером отец пришел с работы и принес маленькие валенки. Тоне было года три, но она все отлично помнила. Ее торжественно посадили на кухонный стол и стали надевать валенки на голые ноги. Прибежала сестра Валя, подошел отец, и радостная мама стала добиваться: «Скажи, что тебе нравится». Девочка чувствовала, что должна сказать: очень нравится или что-то в этом роде, ведь в то время покупки в семье были редким явлением. Все вещи доставались Тоне от старшей сестры. А тут ей лично купили целые валенки. Она разве не рада? На дворе стояла зима. Скрипел под ногами снег. На детей напутывали кофты и штаны, поверх шапок завязывали платки. Валеночки были очень жесткие, пегие и страшно кусались.

 

Тоня боялась обидеть отца и сидела молча. На ней было байковое синее платьице с белыми и красными мячиками. Она его разглаживала на коленках, чтоб казаться примерной. К ней быстро потеряли интерес и ушли. Осталась только мама и стала добиваться, скажи да скажи ей про валенки. Маленькая упорно молчала. Она думала, как это можно надеть, такое ведь не носят. В моде она ничего не понимала, но в душе был дикий протест. В конце концов мама завелась, накричала, хорошо хоть не треснула по затылку, потом ушла, чеканя шаг. Тоня осталась одна сидеть в жестких валенках на кухонном столе, не умея даже слезть с него. Обруганная и всеми брошенная, вся в слезах. Но плакать нельзя, она это твердо помнила, иначе получишь еще больше. Девочка, воровато оглядываясь, тихонько сняла валенки, осторожно перелезла со стола на стул, затем и на пол. Босиком незаметно прошмыгнула из кухни в детскую, стараясь, чтобы ее не видели и не слышали. Она двигалась тихо, в твердой уверенности, что она плохая. В квартире висела напряженная тишина, только печка потрескивала дровами. Мама в старой кофточке в желто-коричневую шашечку и тугой юбке молча писала планы, папа шелестел газетой, а черноглазая сестра Валя к тому времени была первоклассница и делала уроки. Все при делах.

Тоня села на стул около своей кровати. На кровать садиться запрещено. В семье было железное правило при уборке кровати. Необходимо простыни сильно натянуть, подушки очень сильно взбить, а одеяла сложить так, чтобы образовался прямой угол на сгибе. И к кровати не сметь подходить целый день.

Тоня в детстве не умела так хорошо убирать кровать, это делала мама, но, пойдя в школу, она должна была это делать сама. А если тебе плохо, посидишь на стуле. Да не так уж тебе плохо. Подумаешь, цаца. Бери из угла старую куклу и жалей ее молча, если уж так тебе хочется, чтоб тебя пожалели.

И вот она сидела на стуле и сквозь туман слез смотрела на подушку. На подушке были вышиты гладью красные маки. Очень красивый узор и очень яркими нитками. Она долго рассматривала эти цветы. Мама умела вышивать красные розы с синими васильками и желтыми колосьями, у нее была корзинка с шитьем и яркими цветными нитками мулине. Она чисто мыла полы, вкусно готовила и много чего умела делать быстро и хорошо. Тоню это все бесконечно удивляло, руки мамы, быстрые и легкие, будто бы волшебные, летали сами по себе. Тоню, например, завораживали эти вышивки. И она успокаивалась. Кто знал, что через много лет она тоже начнет прекрасно вышивать! И у нее будет десятка два оригинальных вышитых картин.

 

В школе Тоня была тихой девочкой, очень красивой, большеглазой, худенькой и кроткой. Однажды на нее посмотрел мальчик. Она тоже смотрела на него, этого было достаточно, чтобы возникла любовь. Но поскольку оба были робкими, никто ничего не говорил вслух, все так и осталось. А на Тоню еще смотрел другой мальчик, его звали Юрок, он очень плохо учился, прогуливал, и его часто били после школы. И тогда она взяла его портфель и стала провожать его домой, надеясь, что при ней его не изобьют. Так и случилось, она угадала. Надо было видеть, как забитый Юрок морщил нос и скрывал улыбку. Вот и на его улице случился праздник, рядом шла самая красивая девочка в школе. И что при этом думал тот мальчик Толик, которому она нравилось, сейчас уже никак не узнать. Но, возможно, это был своего рода подвиг. Это был подвиг нравственный, от желания защитить другого, слабого и зависящего от хулиганов человека. Возможно, тот первый мальчик, Толик, все это понял. Он мог бы и другое понимать — что девочка провожала того, кто нравился. Через много лет уже тот мальчик, Толик, написал Тоне открытку, и было совершенно понятно, что они любили друг друга всю жизнь. Но почему они не могли друг к другу подойти? Считалось, нельзя. Дети боялись опозорить семью, боялись разговаривать с теми людьми, с кем было нельзя разговаривать. После школы Тоня с двумя портфелями спускалась со школьного крыльца. Она оглядывалась, идет ли Юрок, и ветер трепал кудрявые пряди волос. Вот такая вот невидимая миру странность. Или видимая, но непонятная.

 

...Встает солнце, выливает вниз из своего ведра тяжелое, сладкое, оглушительное ведро. Целый отряд цветов выстреливает ярко-желтыми лепестками. На темной зелени горят, мелькают теплые язычки. Так горели бы газовые горелки прямо из грядки. И вдруг лепестки срываются и взлетают дружно. Ветер сдул лепестки? Да нет же ветра. Цветы стали бабочками, и вспыхнуло живыми искрами холодное небо. Одна бабочка кружится над водоемом, танцует вместе с упавшими туда травинками, садится на лист, лист несет ее. Лягушка раскрывает рот на красивую захватчицу, но той уж след простыл.Узор цветочный разлетелся, и как его теперь вернешь? Только если запомнишь и вышьешь. Или составишь лоскуты ткани в похожий узор.

 

Когда-то молоденькая Тоня пришла жить в дом мужа Антона, в котором он обитал с дедом Гошей и бабой Надей. Тонкая тростиночка с испугом смотрела на неровные бугристые стены и на сидящих на кроватях дедов. Первое, что запомнилось Тонечке, — песок, который сеялся с потолка в суп. Дом был старый, его строил дед сразу после войны. Ничего не поделать. И когда Тоня попыталась впервые постирать, ей пришлось снять белье с трех постелей и стирать его в ванне руками, применяя ребристую железную доску. Тоню охватила реальная глухая тоска. Тогда она хрипло сказала Антону, что придется покупать стиральную машину, хоть какую-нибудь, но так дальше невозможно. Антон не в силах был реагировать.Он морщил лоб и собирался ехать после строительного института по распределению в глухомань Кировской области, поэтому сбивал багажные ящики и не мог рассмотреть в туманной дали какую-то стиральную машину. Молодожены уехали в поселок Даровской Кировской области, и там даже было выделено общежитие, куда и сгрузили тростиночку с этими багажными ящиками, а сам-то муж уехал дальше в тайгу, где жил в вагончике. Тоне пришлось еще долго стирать руками и с ребристой достой.

 

Сестра Тони Валюшка узнала про тайгу много позже. Однажды она после института просто сорвалась и поехала в Киров, потому что душа у нее ныла невыносимо. С поезда сошла в Котельниче, полтора часа тряслась на машине, крытой брезентом, все мозги растрясла по ухабам. Сама бродила по поселку, ничего не могла понять.В общежитии, которое ей указали по конверту, было все зарыто. Рядом с дверью стоял один из тех багажных ящиков, которые когда-то сколачивал муж Тони, а дверь — чик-пок на замок.

Сестра Валя, дрожа от страха как от холода в большую жару, двинулась к единственной гостинице. Женщина на вахте с большой головой в бигуди и крепдешиновом ярко-цветочном шарфе обзвонила все на свете. Она спешно отвела номер приезжей, но приезжая сидела ревела, пока женщина в бигуди висела на телефоне. Продавец из киоска сказала: самого нет в поселке, он в тайге, звоните в контору СМУ, что жена пропала. Киоскерша лично знала Тоню, у которой училась в вечерней школе, и подсказала еще одну ученицу на почте. И почтарка уже стала звонить в СМУ, чтоб узнать номер склада, где вагончик стоит. И так весь день. По типовой гостинице ходили редкие жильцы, а приехавшие на работу вахтовики отсыпались и уезжали в ту же тайгу. Они мимоходом пытались утешить рыдающую женщину:

— А какого х… ты тут сырость разводишь? Деньги потеряла?

Но Валя мотала головой и они, пожав плечами, шли дальше. Когда она очнулась, перед ней лежала скромная сумма в полсотни рублей трояками.

К вечеру, когда Валюшка выплакала все слезы на год вперед, в вестибюль гостиницы зашел человек огромного роста в спецовке и заляпанный побелкой. Это был Антоша, Тонин муж. Он рванул за материалами сразу после звонка с поселковой почты, расслышав только несколько слов, что по поселку бродит женщина, ищет Тоню, которая пропала. Краснощекий, обветренный и веселый, грудь колесом, он подошел прямо к заплаканной Валюшке:

— Ну, что, мать, сырость разводишь? Потеряла чего? Идем!

Еще бы. Сестру потеряла.

И, кивнув тете в бигуди, мол, спасибо за хранение родственницы, шагнул на улицу. Антоша пошел прямо к больнице. В одно отделение, в другое. Шагал насквозь — и все! Валя, торопясь и спотыкаясь, лепетала, что надо бы сначала сходить в справочную, но ему было некогда по справочным ходить. Он сам быстрее прошарил все и быстро отыскал жену Тоню в инфекционном отделении.

— Хорош сидеть! — сказал он. — Дома дел много.

И потащил ее за руку. Она упиралась.

— Ничего не знаю, — смеялся муж. — Завтра придешь и выпишешься. Я сейчас на погрузку, домой на пять минут загляну и — обратно на стройку.

В это время у входа нервно приплясывала Валюшка. Увидев бедную, бледную и беременную сестру, бросилась ее обнимать. Мало кто из поселковых женщин в больнице-то лежал, так на Тоню накинулись, и давай лечить. Сестры зашли в магазинчик, купили сыру и томатного сока, чтоб дома сделать рожки. Рожки с томатом — хорошо. На улице стало ветрено, накрапывал дождик, а они шли в обнимку и были так счастливы!

 

А уж когда молодожены через год вернулись, из туманной дали четко проступили и машина, и мебель, и ремонт самого дома. Надо было все и сразу. Началась такая круговерть! Только деньги из тумана никак не проступали. Из тумана проступали деды, чтобы остаться тут насовсем.А куда им еще деваться, только к внукам.

Первой слегла баба Наталья, со стороны Антошиной матери. Сами-то родители Антоши в пригороде Ленинграда обитали, строили там электростанцию — и остались. А бабки, куда же их… Бабнаталья лежала с ногой, ее перевезли к себе. Она год целый всех изводила, ела по часам и кричала, что помрет с голоду. Но померла она от диабета и кричала от него же. Перед уходом она заботливо отписала внуку квартиру, которую починили и стали сдавать. Деды с отцовой стороны были уж вовсе старенькие, за восемьдесят, но успели понянчить старшенькую дочь Тони. Упадут, бывало, на кровати без сил, а сами ногой коляску катают. Такие честные деды были.

Потом пришел черед деда Гоши. Ему все было жарко. И он перестал одеваться перед выходом на улицу. Все твердил, что в подвале деньги замурованы. Его, конечно, не слушал никто — мол, бредит старик. Он так и простыл на ветру, умер от воспаления легких. Баба Надя — лежачая, велела на веранде постелить пленку и помыть деда. Вот Антоша и стал мыть, потом завернул в пододеяльник и кое-как одел. Пока Тоня сидела с малой и одной рукой варила щи, Антоша мотался на кладбище. О жутко торопился, потому как жара была. А схоронив деда, встретили родителей, которые примчались на другой день на похороны из пригорода Ленинграда. Сам ж Антон упал с температурой сорок. Родня сказала, что надо было лицо закрыть, в маске деда-то мыть. Какой-то дух заразный пошел, вроде трупного яда.

С того дня баба Надя каждое утро просыпалась с криком: «Гоша, не тяни за ноги! У тя руки холодные, за ноги не тяни!», и какими только лекарствами ее не поили, она говорила, что деда Гошу видит как живого, обряженного внучком в полосатый костюм с орденскими планками. Три месяца он ее тащил и все-таки утащил. Операция с клеенкой на веранде повторилась, только теперь Атоша и Тоня в масках были. Та еще работка. От нее долго отойти не можешь.

Это были первые деды, самые тяжелые. Года через два ломали подвал и нашли горшочек с монетами. Такое было потрясение. Прости, дед Гоша. А когда горшочек сдали, денег получили ничего. Рубль-то обесценился.

 

***

 

...Когда Тоня строила дом, она мечтала, что детям будет свой угол. Они с мужем десятый год горбятся, два этажа вывели, нулевой все никак. Но вы не думайте, они доделали и нулевой — там уже есть теннисный корт, но пол пока без покрытия. Хотели бассейн, но ладно уж, без бассейна. Дразнились дочки: бассейн выложить золотыми монетами, ни одной серебряной, будет хоть одна серебряная, не зайдем и родных не пустим, чтоб не позорились. Но позориться теперь особо некому. Старшая хоть и живет дома, но как бы уже отдельно, младшая тоже когда-то уйдет. Кому останется этот дом, эти невозможные хоромы — столовая, кухня, два кабинета, библиотека, ванная, два туалета, пять спален и веранда крытая?

Старшая дочка Медина такая оказалась красавица у Тони, просто сумасшествие, с шестнадцати лет мужики убиваются по ней. Крутейшая грива разноцветных от природы волос — полосами темно-русыми и белыми, глаза хмельно сверкающие серо-зеленым, слишком тяжелые глаза для детского-то лица.

Коммерсант ее выслеживал, когда экзамены сдавала в колледже. Тоня сторожила ее, чтоб не бегала по ночам, так этот коммерсант Гена складывал цветы кучей на крыльцо. Выйдешь утром — ах-ах-ах. Прямо в конвертах сверкающих, с лентами, из цветочного магазина, а то и в горшочках, но тоже с лентами. Однажды Тоня пришла с работы, а старшенькая мимо нее вихрем: гулять. Какие могут быть гулянки перед экзаменом? Мама, я умру (умоляюще). Мам, да ничего такого. Он просто дарит цветы, говорит всякое, в кафе водит — просто...

Ночью пришла, рот до ушей: любит. И бряк на трюмо пузырек с духами в бархатной коробке. И еще коробки. И шоколад. И Тоня не выдержала. «И ты на это барахло польстилась?» — «Не барахло, это стоит шесть сотен, сама видела». — «Ах, ты видела? А ты вот это не видела? (грубый жест Тони). Когда дарят — приятно. А когда платить?» — «Мам, ты плохо думаешь о людях. Гена бесподобный...» — «А какой бесподобный? Ну, машина, ну, деньги, ну, в белых пиджаках. А сам лысый и на четвертый десяток».

Старшенькая Медина рыдать. Вот так она экзамены в колледже и сдавала, в лихорадке — по ночам по окнам прыгала, когда он из машины сигналил. Высунет голову в форточку — и заливается смехом на всю улицу. Он что-то говорит отрывисто из открытой машины, а она прям из форточки готова выпасть. Гоняла ее Тоня от форточки, гоняла, потом экзамены кончились, надо на работу идти, а Медина как чумная — я не стану работать, да зачем мне работать, у меня и так будет все. Глазищи в пол-лица слезами налила, под ними круги в пол-лица, рот как малина рдеет, волосы как нимб разметались вокруг лба. Что ж, совсем обезумела девка, это в шестнадцать-то лет, а что будет в двадцать?

Дочь Медина имела гордый характер и большое упрямство. Ее с трудом взяли в математическую школу, а потом школу отстроили заново и открыли в другом районе. Можно было бы перевести ее в ближнюю школу, но нет, так и продолжала ездить в далекий район, все десять лет. Каково было ездить встречать ее на двух автобусах, а потом ждать с замиранием сердца.

Медина наряду с сильным характером имела много дарований. Есть дети с гуманитарными способностями, а есть с техническими. Так у Медины рано проявились способности к математике и физике, а рисовать она начала еще в детском саду. Было понятно, что лучше ее в художественную школу отдать. Она туда и пошла с первого класса. Но на конкурсной контрольной математической школы девочка набрала высший балл. Там и обучение было платное, так нет, ее приняли на бесплатное.

 

...Бабочки осели обратно в траву и вспыхнули ноготками, настурциями, львиным зевом, бархатцами. Только что их была туча, от этого мельканья, трепета, шороха рябило в глазах. И уже застыла туча из бабочек лепестками цветков, и Тоня стала поливать цветы, прибрала метлы и ведра, заведующая пришла как раз, она с утренней работы прибежала, моет пол в банке. Заведующей Эве Куцей, тайно прозванной Эволюцией за интеллигентность, все сочувствовали. Тяжелая история с сыном получилась, в армии все нутро отбили, а потом еще и мать в госпиталь не пускали. Кое-как через совет солдатских матерей удалось его из госпиталя увезти, и справку выдали — к службе, дескать, негоден. Эва стала выхаживать сына, не надеясь ни на что. Вот уже полгода это тянется, надо Эве успевать на пяти работах, да творог из деревни возить, масло, сметану. Сама Эва ничего этого не ест, но все понимают, соглашаются внутренне, творог разбирают…

«Тонечка, вы два берете? Один? Ну ладно, один творог и сметана. И еще одно дело! Разумеется, меня предупреждали, но все-таки поймите правильно, случай исключительный. Люди интеллигентные, о, это что-то. Сама из номенклатуры, дочь в банке, мать в Питере. Сын у них. Не выручите, посидите? Нет, в садик его, проблемного, нельзя, сильнейшая аллергия. Ничего, ничего нельзя. Вы уж как-нибудь, Тонечка. Знаю, что сложная ситуация, дом, дети, муж, старики. Все знаю, дежурите аккуратно, воспитателей подменяете. Дети к вам льнут. Да никаких рекомендаций, слова моего довольно. Сколько ни дадут, все больше, чем наши ставки в садике, а питание у них будет трехразовое. Стаж не прервется, ну, ставку сторожа я вам оставлю. Совсем недалеко отсюда — квартал».

 

***

 

Когда полощет дождь, Тоня садится пороть старые пальто и платья. Она все это по швам разделает, у нее специальная штучка есть, загнуто-острая, чтоб не наделать дырок. Потом все постирает, выгладит утюгом «Ровента» на пару и начинает резать квадраты или ромбы. Если ткань не сыплется, значит, можно резать зубчиками и шить поверх. Когда накопится квадратов целый пакет с ручками, Тоня кладет все на пол и составляет узор. Бывает, она сидит над этим неделю, бывает — месяц. Вся эта штука началась, когда она купила книжку по лоскутному шитью, английскую. Там все было показано, как делать. И Тоне полюбилось делать из дерьма конфетку.

А когда показала заведующей, та просто села. И плеская руками, не верила, что одеяло-то самодельное. Ткань как новая, хлопок с блеском, вроде сатина. А посредине огромный как бы пион. Лепестки расходятся от центра до краев по кругу, в центре - голубовато-белое, а дальше все темнее, до густо-сиреневого.

Тоня долго смотрит, голову наклонит, все улыбается, мечтает, вертит так и сяк, отходит к окнам слушать дождь. Распахнет все окна на веранде, ветер раздувает занавески, и они по ней скользят и бьются. А Тоня смотрит вниз со своего второго этажа и видит, как во двор машина едет — Гены этого поганого. И старшенькая, ясно, вылезает и бежит домой вся в ворохе букетов и бутылок с французскими духами. Купили девку за рубль двадцать.

А младшую Тоня никогда не видит и не слышит, когда приходит. Тихо та идет, ключами не швыряет, кошку не пугает и ботинки моет сразу.

«Ты будешь, родненькая, свежие котлетки?» — «Не надо, у меня пост». — Ты в сквер пойдешь с подружками?» — «Я лучше почитаю». Ну, никуда, никуда не ходит ребенок, и разницы у них всего-то четыре года.

 

Тоня смотрит в сад, как груши-яблони колошматятся в дожде, ветками топорщатся, в окна лезут, мало им на улице пространства. Зеленые яблочки стукают по цветам, и цветы прибивает к земле. И как это одно растение топчет другое? Не может же этого быть. Надо что-то думать с дочкой. Надо увезти ее куда-нибудь, сберечь.

 

Тоня взяла молитвослов и стала читать молитву ко всем святым и бесплотным небесным силам. Она просила оградить целомудрие дочери от насилия и так молилась каждый вечер и каждое утро. Почему-то не за обеих, только за одну. Вторая была потверже и сама все понимала. И младшенькая молилась, Камилла. Они читали каждая в своей комнате, но думали дружно одно. Это на кухне они были Динка и Милка, а когда дело касалось судьбы — то... Всю жизнь Тоня строила дом, а теперь, когда он стоял и каждый имел свой уголок, было почему-то тревожно — вдруг они всего лишатся? Говорят, что самосвалы создают на мостовой вибрацию, и в домах идут микротрещины…

 

Антон приехал со стройки, где ставили бензоколонку по последнему слову техники. Он пять дней работал, ломил там, а на выходные приезжал. Раньше-то, при городской работе, мог кран подогнать, и раствору забросить, и рабочему дать подкалымить. А теперь не стало в городе работы, так он и рванул в село. Да ведь и все рванули в село. Всего ночь езды. Да привозил свежего мяса по дешевке. Антон любил комфорт и ванну не по разу на день. А тут одна работа бессменно.

Вскоре заведующая Эволюция помогла им купить путевку в хороший санаторий. Старшенькую собрали тщательно и увезли на такси рано утром, в четыре часа. Вывели ее, как больную, под белы руки. Вечером того же дня был Гена, и узнав, что любезной нет, умчался на своей поганой машине с перекошенным лицом. Он крикнул в окно, что сожжет дом, раз такое дело!

Дней через несколько, когда Тоня была в саду с младшей, постучала в калитку девочка. Беловолосая, в шортиках, майке и с сигаретой. Тоня думала, что это к старшенькой подруга, и крикнула, что той нет! Но девочка помотала головой и сказала — я знаю, выйдите. Тоня сполоснула руки в бочке, подошла. Девочка сжимала ручки на груди , то бросалась курить, потом забывала о сигаретке и та гасла.

 

Девочка, запинаясь от волнения, просила тетю Тоню простить ее папу. Ведь папа любит вашу дочь безумно, он сделает ее счастливой. Тоня обомлела, когда до нее дошло, чья девочка. Гены поганого дочь! Ну, неужели до такой он степени дошел, что подослал своего ребенка? Зачем впутывать ребенка? Как вообще можно ребенка впутывать? Поймет, что она на последнем месте у папы. На первом ясно кто…

Да. Но вы не плачьте, девушка, никак я не могу вам ничего обещать. Они не пара, понимаете, ну, вот и вы не понимаете. Проводив ребенка, Тоня долго стояла в саду, забыв про виноград и флоксы. Их розовые лепестки устилали землю душисто и немо. Сначала шапками идут, шапками, точно пена на варенье прет, а потом застывают, вроде облитые лаком. И вот уже смяты края, сдуваются шапочки, все. Все нежное должно погибнуть, чтоб опять расти. В мире полный ужас и бесчестие. А старшенькая далеко. Там есть охранник, его муж нашел за хорошие деньги. И он хорошо будет охранять. Дочка будет гулять у озера, крепко спать. Будет ванны принимать, питаться по диете. Она успокоится. Там, говорят, хорошая культурная программа. Экскурсии там, природа. И все такое.

 

…А чтоб зря не плакала старшая, не металась, мать Тоня сидит и читает молитвы. Утром рано, прежде всякого вставания-потягивания, в ночнушке, стоя перед массивными иконами босиком, Тоня читает тихо и страстно. И ночью, когда сидит на дежурстве, накинув старое пальто, положив молитвослов на старый детский столик с ежиком. Потому что старшенькая — вся Тонина любовь и надежда, вся мечта о чудесной беззаботной жизни, все то, что вытерпела Тоня — это ради нее, старшенькой. Для ее непрерывной и нескончаемой радости, для сияния ее италийского личика.

Сосредоточившись на том, чтобы отдалить беды от старшенькой, Тоня не была сурова с младшенькой. Она ее не уговаривала, просто за неименьем сил говорила как с равной. И подвязывали виноград они вместе, молча, и старые кофты в церковь несли вместе, и на дежурство в ночь вместе шли, молча.

А однажды, когда младшенькая, поймав усталый Тонин взор, поднялась мыть посуду, Тоню вдруг осенило — ее по-настоящему, безмолвно слышат и угадывают мысли. Ей несподручно было говорить вслух, иногда неудобно, ей казалось — она все должна сама делать и умеет лучше других. Но младшенькая угадала.

А когда соседка попала в беду, они вместе побежали в церковь заказать молебен. Тоня, отстояв службу, засмотрелась на полупустой уже храм. Младшенькая Камилла молчала, устремив глаза под купол — не рассеянно, а пристально смотрела. В шелесте и гулкости большого помещения она не была случайной в луче света. Она была частью всего этого. Не потому, что знала молитвы, правила исповеди и всегда знала, куда и кому надо поставить свечу. Все это она делала легко, машинально, поглощенная другой, более важной мыслью. Как будто ждала младшенькая, что ее терпеливое бдение вот-вот вознаградится. Спокойно было лицо ее, спокойна белосметанная трепетная кожица, всегда опущены глаза при очень поднятых бровях. А здесь — она стояла, устремившись вверх, и не было сомнений больше — она видела то, что не видела Тоня. Уняв счастливые слезы, Тоня прошептала: «Разные, до чего разные». На выходе ее обнял ветер — шелестом и шепотом в уши. Листья над головой шевелились, пропуская вспышки и пригоршни солнца — его, солнца, отряхаемые лепестки. На Тоню тоже падал этот зыбкий золотой свет — и она думала об этом благодарно. Она хотела бы собрать отдельные лепестки в один легкий ковер. Собирает же она треугольные лоскуты в узор покрывал: по отдельности ерунда, мусор, а вместе — такое любование. Даже хмурый муж, увидев ее покрывало, тоже не поверил, что самодельное.

 

***

 

Мальчик, мальчик беловолосый в это время ждал, как решится. Он сидел столбиком на необозримом диване, сложив руки на коленках. Ноги подогнуты по восточному, штанишки крохотные джинсовые, в сверкающих заклепках, майка банановая желтая. Непослушный мальчик, он у доктора не хотел как следует открывать рот, и теперь мама Джина обиделась. Она будет греметь крышками, напевая, что-то варить, говорить в трубку, перекрикивая телевизор, потом открывать окно, кричать в окно с картошкой в руке. Она будет вовсю балабанить, не замечая его, мальчиковых слез. А мальчик Кузя такой — он тоже первый не подойдет. Он тоже хотел бы смотреть телевизор и балабанить. И когда Джина отопьет из большой бутылки желтое, просить себе сок или коку. И ему бы тоже дали детский сок — а коку нельзя, покроешься. Мама Джина гремела, Кузя терпел. Потом пришла баба Ульяна, стала качать головой и молчать. Она платочком Кузины слезки вытерла и на кухню. Ала-бала! Ала-бала! Стали на кухне с мамой кричать. Кузя терпел.

Когда папа уезжал в свою работу, он сказал:

— Терпи, Кузя. Все будет бананово.

И Кузя терпел, не орал. Но потом опять бананово не было. Что толку терпеть? И тогда он лег тихо на спинку и уставился на круглый аквариум у дивана. Там цветное конфетти кружилось замедленно, листики желтые и красные опадали, ниточки зеленые извивались. Рыбки шныряли как молнии — чирк, чирк. Им все можно, ему нельзя ничего. Автомат купить нельзя, папе звонить нельзя. Тогда он взял да и толкнул аквариум ногой! Сам не понял, зачем. Бдряммм! Он не испугался, а стал смотреть, что будет. Рыбки заскакали по коврам. В это время звонок у двери. Ку-ку, ку-ку. Папа звонок повесил для Кузи, чтобы лес был.

Вбежали баба Уля, мама Джина и тетя. Стали руками плескать да вздыхать. Мама и баба — ала-бала, ала-бала! Тетя рыбок собрала в баночку, аквариум подняла. На ковре полотенца разложила банные. Подошла к Кузе, погладила по голове и сказала:

— Скучно? Тебе скучно, Кузя?

Он закивал.

— А рыбки могут желание исполнять, знаешь? Но только золотые. А ты их вылил.

Кузя подошел, показал пальцем на вуалехвоста в банке, который не плавал, а тупо лежал на дне.

— Бо-бо.

— Конечно, Кузя. Болеет рыбка. Не делай так.

Он опять сел столбиком на диван.

— Кузяаа, — вкрадчиво сказала тетя. — Ты — Кузя, — и она положила ладошку на Кузину грудь. — А я няня Тоня, — и положила руку себе на грудь. — Няня. Подружимся, что ли?

Ладонь была тепленькая. Кузя взял ее руками и снова к себе приложил.

 

С первого дня голова у Тони загудела. Этот дом все силы у нее вытягивал, и не брезжило никаких просветов. Джина работала в банке, уходила рано, поэтому Тоня старалась смотаться на работу, убрать садик как можно раньше, сбегать домой, пошурудить на кухне, потом сразу в особняк Зерниных, кормить Кузьму, гулять Кузьму, потом разговаривать, заниматься, потом быстро на рынок, ребеночка-воспитанника на ручки, больно уж он тихо ходит.

По рынку Тоня неслась быстро, ведь мама Джина могла увидеть ее, и тогда все воспитание быстро бы кончилось. Джина наполовину грузинка, гордая такая. Чуть что не так — вскидывается.

Мальчик нежный, сонный и безразличный, только покачивался на руках, как на верблюде. Пока Тоня платила, он мог схватить яблоко, сливу, и продавцы даже не возмущались, махали рукой — идите, идите с ребенком. Но Тоня, отбежав, отбирала у Кузи все, что он прихватил. Не углядишь, в рот потащит. Так получилось однажды. Схватил клубничину, сунул в рот молчком, а проснулся после тихого часа страшней атомной войны. Мама Джина с работы, а тут не пойми кто сидит! Какой-то осьминог вареный.

— Кузя! Тебе нельзя мандарин! Ты сыпью покроешься!

Но — стоп. При няне Тоне эти выходки прекратились.

А когда приехал папа из Москвы, он велел няне Тоне переодеть платье и идти в машину. Джина вышла в макияже, а он: нет, лучше Антонина Петровна поедет с нами, она с ребенком лучше справится, если что. И это маме Джине точно не понравилось.

И когда Тоня через неделю отпрашивалась на выходной, Джина не соглашалась. А Тоня сказала бесцветным голосом: «Извините, Джина, ко мне машина с бетоном придет».

 

Залить бетон надо было в нулевой этаж и на площадку перед домом.

Муж никак не мог, у него другой бетон на стройплощадке был. И когда водитель подогнал бетономешалку к дому, не торопясь вылил часть через рукав прямо в подвал, оставалось только разровнять. А часть в огромную мульду около ворот. И тут только увидел, что появилась около мульды тонкая женская фигура с тачкой и лопатой. И у него, закаленного человека, перевернулось нутро. Он понял, что это по ее душу пришла бетономешалка. Как же она сладит? И бригады все заняты, все в работе. И, чтоб не смотреть, уехал.

 

Когда приехал папа, он велел Кузю красиво одеть и посадил его в машину джип. Пристегнул. Мама смотрела на сборы, стояла. Но папа велел няне с ними ехать. Маме не разрешил. При няне Кузя не бесился. Он только тихо пинал няню ногой и показывал кулак, но няня все время улыбалась. Няня Тоня, наскоро причесав свои мокрые кудри, держала Кузю за ручку и кивала ему. «Что творят! — думала она. — Помирить их надо. Что ж они как собаки, а Кузя мучается».

— Что ему купить? — спросил Зернин.

— Не надо ничего, — ответила няня. — И ягоды ему нельзя, будет сыпь, а от оружия в нем агрессия. Не надо ему автоматы покупать, он стреляет, грохот, слова нельзя сказа