Пустота

Вера мне изменила.

Земля ушла из-под ног.

Она меня так любила,

как я и мечтать не мог —

страстно и самозабвенно,

отдав себя всю до дна.

Жизнь была совершенна,

как в солнечных детских снах.

Мы были две половины

единого существа —

следствие и причина

совместного колдовства.

К счастью вместе стремились,

хотели иметь детей.

То, что потом случилось,

я не пойму, хоть убей.

Застал её с лучшим другом,

с другом лучшим моим.

Она извивалась, как угорь,

тряслась и стонала под ним

в розовом свете торшера,

в шёлковых складках белья.

Так я утратил Веру,

смысл и цель бытия.

 

Пил, как шахтёр в забое

уголь даёт на-гора.

Кто был в серьёзном запое

не даст мне сейчас соврать —

нечисть носилась по дому

злобным визжащим гуртом,

в воздухе невесома

грозила акульим ртом.

Тысячи насекомых

вгрызались мне в позвонки.

Знакомым и незнакомым

не отвечал на звонки.

Думал только о смерти,

как о последней цене.

Вокруг хохотали черти

и наяву, и во сне.

Хотел, но не мог кричать я,

не стало ни яви, не сна,

думал — ну, всё, прощайте...

 

Но в дверь постучала Она.

 

Пришла она утром ранним,

когда я лежал ничком,

вонзившись взглядом стеклянным

в блевотину рядом с толчком.

Дальше — как из тумана.

Такого не может быть,

но было. Она постоянно

стала ко мне приходить.

Жалела меня и грела,

и прижимала к себе,

и оживить сумела.

Я не пойму, хоть убей —

зачем она сделала это.

Из жалости? Просто так?

Надя, вместо ответа,

сказала мне: «Ты — дурак».

Да, её звали Надя.

Надюша, Надежда, Надин.

Губы в лиловой помаде,

запах духов — жасмин.

Изломанная фигура,

зелень кошачьих глаз,

отсутствие маникюра,

узкий подвижный таз,

тихая речь, скупая

мимика, сталь лица

оживала, меня лаская.

На пальце — след от кольца.

Она распахнула шторы,

в окна впустив акварель.

Стала моей опорой,

вернула смысл и цель.

Звучание жизни пространства

переменило тон.

Иллюзия постоянства —

сладкий прекрасный сон.

Сбросили думы о прошлом

грузом ненужным за борт,

думали о хорошем,

уверенно шли вперёд,

ковали уют и деньги,

обедали по часам.

Ступенькою за ступенькой

жизнь покорялась нам.

Усилили самоотдачу

без поисков лёгких путей —

купили и дом, и дачу,

родили троих детей.

Дети росли и крепли,

как в хлебный год урожай.

Казалось — не поколеблет

ничто наш стабильный рай,

казалось, что будет вечным

наш благословенный брак,

казалось — всё безупречно...

 

А дальше случилось так...

 

Разное, временами

бывает в недрах семей,

но как это сталось с нами,

я не пойму, хоть убей.

Однажды, после работы,

в пятницу, я хлебнуть

в баре решил, — «в субботу

высплюсь и отдохну».

Давно я не пил алкоголя —

«с тех самых пор» завязал.

Чёрт меня дёрнул, что ли...

Короче, напился в кал.

Проснулся, когда красотка

делала мне минет.

В глаза посмотрела кротко,

ресницами хлопнув, — «привет».

Она была совершенна,

бесстыдна, прекрасна, нага,

откровенна и сокровенна,

с запахом конька,

с фигурой народной артистки,

с прицелами снайперских глаз.

Рот её влажный и близкий

нежен был и языкаст.

Сперма хлынула в губы

спелой упругой волной.

А через месяц Люба

стала моей женой.

 

Всё это ваше «Распятье

Иисуса Христа, Его боль»,

с тем, что пришлось испытать мне

за пятничный алкоголь

сравнится, как боль банана,

простившегося с кожурой,

с болью от рваной раны

промежности бензопилой.

Это — жуть катастрофы,

как в окнах атомный гриб.

Я влез на свою Голгофу,

и, чтобы воскреснуть, погиб.

Я потерял Надежду,

детей, постоянство и дом,

землею и небом между

зависнув всем существом.

Люба дала мне крылья,

властно шепнула, — «смелей»!

В сердце былое убил я,

и полетел за ней.

 

Щемящее чувство полёта

непостижимо уму.

Ничто никогда ни на йоту

не приближалось к нему.

Любовь распорола вечность

до сути, до дна, до конца,

на Магистрали Млечной

вырезав наши сердца.

Каждым своим мгновением,

не переставая парить,

дарила благословление

на чудо безумства — быть.

Эсхатологическим флёром

укрыв наши жизни и тлен,

была моим режиссёром

в театре без мизансцен.

Мы были пьяны, как дети,

счастливы, как глупцы,

строили на паркете

хижины и дворцы.

Был наш карниз постелью

для двух напряжённых спин,

был нам бурбон шанелью,

а сахаром был кокаин.

Вселенная нам улыбнулась,

стал небосвод голубей...

 

Как она передознулась

я не пойму, хоть убей.

 

Навзничь лежало тело.

Рвотные массы во рту.

Эту пронзительно-белую

мёртвую наготу

буду я помнить до гроба,

до самых могильных врат —

запомню допрос и обыск,

и то, что я не виноват,

запомню, как вышел ночью

на тихий обрыв над рекой,

и, как-то в проброс, между прочим,

сердцем поймал покой.

 

Не было больше Веры,

Надежды, Любови... Меня

не было тоже. Сфера

небес растворилась, храня

торжественное молчание,

сомкнув навсегда уста.

Остались: Осознавание,

Свобода и Пустота.