Дым костра

Эти вечерние посиделки у костра на морском берегу были настоящей отдушиной для бедной Маськи. Компания подобралась большая и, на первый взгляд, дружная. Многие семьи приезжали сюда отдыхать много лет подряд, дети переписывались, росли, взрослели. И наступил момент, когда детские ссоры и дружбы переросли в нечто большее. Юлька Малых — голубоглазая куколка — была признанной красавицей в их подростковой компании. В последнее время этот негласный титул яростно отвоевывала Аллочка Шнирман и, надо сказать, по праву... Рот у нее, правда, был великоват, губы очень пухлые (за такие сейчас бабки бешеные платят в косметических клиниках). Зато глаза! Не глаза, а глазищи! В пол-лица, карие, бездонные... И гривища смоляно-черных вьющихся волос. Была еще Клава, кажется, из Пензы. Она была очень крутая! Под левой грудью у нее была «наколка» (тогда не говорили «тату») — сердечко, роза и «Игорь». У нее всегда были сигареты, и не абы какие, а Винстон. Вам понятна степень крутизны Клавы?
А Маська... Ну что — Маська? Прилипло к ней с детства это прозвище дурацкое, а по-настоящему-то она Марина. Усыпанная крупными коричневыми веснушками, худая, голенастая, без малейшего намека на бюст. Как презрительно говорила баба Сима, зеленкой помазать — все пройдет. Носила длинные балахонистые сарафаны, чтобы как-то скрасить свою худобу (и это в эпоху мини!), но не очень это ей помогало. Хороша была лишь белозубая, открытая улыбка. Вот у других, говорят, глаза эмоции выдают. А у Маськи — улыбка. То жизнерадостная, то грустная, то жалкая и заискивающая... Читай в ней все, что душа написала! И еще один немаленький талант гадкому утенку Господь в утешение отсыпал: бархатный, проникновенный голос да пальцы, виртуозно повелевающие гитарными струнами.
Как ночь темнотой берег укроет, ребята дров по берегу насобирают, костер сообразят. Колбаса на веточках жарится, картошка в золе дозревает. Хорошо-то как! Сначала общий треп, истории разные, можно страшилки, как в детстве, потравить. А потом...
— Мась! Сыграй нам.
— Да, Мась, спой!
Маська гитару обнимет, глаза прищурит и...
Дым костра создает уют,
Искры гаснут в полете сами.
Пять ребят о любви поют
Чуть охрипшими голосами...
А потом «Там, где клен шумел над речной волной...», «Помню, помню, мальчик я босой...» и убойное, всеми любимое «Я могу тебя очень ждать...». Алла пробовала что-то там изобразить на гитаре, но Серега Воробьев поморщился, хмыкнул презрительно, и Алла больше к гитаре Маськиной свои ручки не тянула. Она подсаживалась к Сергею с одной стороны, с другой стороны к нему жалась Юлька, а он — красавчик писаный — никак не мог выбрать-определиться. То с одной шушукается, за руки держится, то другая его кремом от ожогов мажет и только что не мурлычет от счастья. А он еще возьмет и подмигнет Маське, пока Аллочка ему картошку печеную из костра выкатывает и чистит, руки пачкая.
Жалость к себе, зависть, почти черная зависть захлестывает Маську. Ну почему она такая несчастная?! Вот познакомили же ее девчонки с каким-то Андрюшкой, тоже отдыхающим из дома напротив. Сходили с ним пару раз на танцы в соседний санаторий, а вчера на пляже он потребовал, чтобы Маська к нему Юльку позвала. Юльку... А как же она, Маська?
— А у нас с тобой ничего не получится.
Это вот — как? И от бабки Симы за него влетело, потому что тайком на танцы сбежала. Все зря! Никому она не нужна! Маська еще теснее прижимается к гитаре и, забывшись, заводит свой любимый романс «Гори, гори, моя звезда».
— Ну, все! Заныла... Опять ты это старье вытащила, — недовольно обрывает ее Алла. — Вон бабка твоя сигналит, чтобы костер тушили. По домам, значит.
Проводы отъезжающих друзей — это всегда объятия, слезы, обещания писать-звонить-не забывать. Маське адреса оставляли только девчонки, а сегодня уезжает Серега. Юлька и Алла рыдали поодиночке и, чуя разлуку, еще напористее ухаживали за предметом своих страстей. Маська, обгоревшая накануне до волдырей и красного носа, сидела в своей комнатке на чердаке. Бабка Сима из экономии загоняла родню то под навес, то на чердак. Кто-то торопливо взбежал по хлипкой чердачной лестнице. Маська подняла голову и самым глупым образом разинула рот. Перед ней нелепо топтался Сережка Воробьев — герой не ее романа.
— Ты чего, Серый?
— Вот... Марина, это тебе... Напиши мне, пожалуйста. Или позвони. Я ждать буду, Марина.
Он торопливо сунул ей в руки сложенный вчетверо тетрадный листок и загрохотал вниз по ступеням. Когда Маська отмерла от неожиданного шока, то, схватив листок, кинулась в уголок сада, где у нее в зарослях лавра был свой уголок одиночества.
«Мариша, ты ко мне такая равнодушная и холодная, поэтому и не решался тебе сказать. Вот я твою песню записал, стихи — ты поймешь. Напиши. Позвони. Пожалуйста. Я очень буду ждать.
Я могу тебя очень ждать,
Долго-долго и верно-верно,
И ночами могу не спать
Год, и два, и всю жизнь, наверно!

Пусть листочки календаря
Облетят, как листва у сада,
Только знать бы, что все не зря,
Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти
По чащобам и перелазам,
По пескам, без дорог почти,
По горам, по любому пути,
Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,
Одолею любые тревоги,
Только знать бы, что все не зря,
Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать
Все, что есть у меня и будет.
Я могу за тебя принять
Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря
Целый мир тебе ежечасно.
Только знать бы, что все не зря,
Что люблю тебя не напрасно!*
Мой адрес.... Телефон....Сергей В.»

Несколько дней Маська втихаря читала и перечитывала письмо, потом прятала его под подушку и ходила, сияя всеми веснушками. Но однажды она сунула руку под хрустящую от крахмала подушку и похолодела. Письма не было. Бабка Сима сегодня меняла постельное и....
— Ба! Отдай! Отдай мне письмо! — влетела Маська в бабкину каморку.
— Я тебе ноги повыдергиваю, срамница! Ишь, надумала любовь заводить. Мы с дедом тут на таких насмотрелись. Я вот матери-то отпишу, чем ты тут занялась.
— Ба! Отдай! — рот Маски некрасиво искривился и она горько, с подвывом, зарыдала.
Бабка Сима шлепнула ее мокрым посудным полотенцем, достала из кармана Сережкино письмо и стала яростно рвать его в клочки. Мелко, еще мельче...
— Вот тебе! Вот! Ишь, шалава!
Маська перестала рыдать, сжала кулачки и бессильно погрозила бабке.
— Я тебя теперь ненавижу! Я к тебе никогда не приеду! Ненавижу! — срывающимся голосом выкрикнула и выскочила за дверь.

***
Какие, однако, колоритные фигуры в метро встречаются — залюбуешься! Эта корпусная дама в леопарде — ах, хороша! А вот старушка одета по моде пятидесятых годов прошлого века. Но какое лицо породистое! А парочка целующихся фриков! Нет, хорошо, что ее лошадку оставили еще на день лечиться в автомастерской. А хозяйка пока в гуще народа потусуется. Ну что этот лысый и бородатый амбал на нее уставился. Узнал? Да нет, не может такого быть! Не похож он на любителя русского романса. Да и она ненакрашенная-страшная, бейсболка, капюшон... Вовсе не сценический образ! Просто какой-то нахал. Третью остановку пялится...
— Масечка, а почему ты мне так и не написала, не позвонила тогда?
Марина вздрогнула от неожиданности и стала всматриваться в своего назойливого попутчика, который как в компьютерной программе стремительно начал меняться в ее глазах: похудел, постройнел, оброс волосами, лишился бороды и... Она явственно увидала, как стройный, загорелый, длинноногий Сережка Воробьев разбегается по волнорезу и в стремительном прыжке без брызг входит в воду. Она почти ощутила на губах соленый привкус морской волны.
Они вышли на следующей станции, долго сидели на мраморной скамеечке, больше молчали, чем говорили. Что говорить, когда нечего говорить — так, кажется, создают шум актеры на сцене. Кого и в чем винить? Бабы Симы-разлучницы давно нет на свете. После того лета Марина больше ни разу к ней не приехала. Училась, много трудилась, муж, дочь, сын, любимая сцена, романсы, гитара... Да, счастлива. А ты? Тоже все хорошо. Вот и славно. Ты звони, как время будет.
Марина помахала ему рукой и быстро растворилась в толпе. Поднимаясь по эскалатору, она поймала себя на мысли, что напевает вслух старую песню. «Дым костра создает уют, искры гаснут в полете сами...».
— Пять ребят у костра поют чуть охрипшими голосами, — с улыбкой поддержал ее седоватый, небритый работяга в китайском пуховике. Она улыбнулась, кивнула ему, как старому знакомому, и побежала к выходу.

* Э. Асадов «Я могу тебя очень ждать» («Верность»)