Бедный мой Редьярд

Я думала, что в последнюю очередь мы забываем тех, по кому плакали и кому писали стихи. Я ошибалась — мы забываем всех. Скажу больше: если снова заплакать по забытому человеку, это не поможет его вспомнить. 

Семестр или два он преподавал мне современный русский язык на журфаке. Почти ничего я не сохранила от него — ни имени, ни отчества, ни черт лица, ни тем более знаний, только мягкий свет юношеской красоты и легкости во всем облике этого довольно взрослого мужчины, очки в позолоченной оправе, быстрые движения, нервность, близкие слёзы. Он был немного истерик, но истерик своеобразный — желанное внимание он получал, даря другим своё, щедро, однако соблюдая при этом все правила университетской субординации. 

Его семинар был у нас, первокурсников, назначен первым. Один мужчина-филолог на семнадцать дев, толком друг с другом не знакомых. Он, видимо, решил, что русский язык, тем более современный, от нас никуда не денется, мы не пройдем мимо так или иначе, а познакомиться нужно. Каждой было предложено рассказать о себе. У каждой был припасен материал. Победительница олимпиад. Почти профессиональная наездница. Девушка — полиглот с шестью языками. Две убежденные вегетарианки. Активная фанатка группы Queen. Кто-то прожил всю жизнь у теплого моря. Кто-то уже не один год публикуется в газетах и журналах. Я чувствовала, как у меня пусто внутри, а точнее — позади, в судьбе. Что могу сказать о себе я? Кто же я такая, собственно?

Когда подошла моя очередь, я не знала, о чем буду говорить, я только понимала, что это, может быть, мой первый и последний шанс. И я начала.

— Ира, давай ты будешь нашей старостой — раздался голос с задних рядов после того, как я закончила свою не такую уж и длинную речь. И одобрительный гул. 

— Быть старостой, быть профессионалом важно — сказал он, глядя на меня сквозь очки немного влажными глазами цвета крепкого кофе — Но всё же самое важное для вас сейчас — найти спутника жизни. 

Помолчал немного. 

— Для всех вас важно.

Я села, с трудом борясь с притяжением к потолку.

***

«Что опьяняет сильнее вина?»

Глупость и молодость, ночь и весна.

***

Он часто придумывал что-то необычное для наших занятий. Однажды он предложил нам написать стихотворение. Точнее, продолжить строчку «Что опьяняет сильнее вина?». Мой вариант потерялся навсегда, скорее всего, я его забыла потому, что это отнюдь не был триумф, в отличие от двустишия Ани Симоновой, почти профессиональной наездницы, обладательницы самого роскошного бюста в группе и самых быстрых, цепких мозгов. 

«Что опьяняет сильнее вина?

Кони, мужчины, любовь и вина».

Он долго хвалил её, перебрасывался с ней репликами, игривыми уколами невидимых рапир для тренировочных поединков. Он любил умных и живых. Не просто успевающих по предмету, но опережающих, причем играючи, без зубрежки, на одной органике таланта. Наездница Симонова неслась галопом, я сначала пыталась колотить своего унылого ишака палкой-стимулом, но очень быстро мне стало жалко и животное, и себя.

Я стала ходить в университет реже. Прогуливающая староста стала своеобразным знаменем группы, если вообще пустота может быть знаменем. Когда я всё-таки иногда приходила, то снова как будто бы слышала гул, как тогда, на первом семинаре, но он больше был похож на сдавленное рычание — отсутствующие быстро становятся чужими и начинают сильно раздражать. Преподаватели путали моё имя. Практически не поправляли ошибки, просто молча, без особых комментариев, оценивали — невысоко.

Вместо занятий я в основном спала и, должно быть, видела во сне лошадей, которые гарцевали по манежу, выстукивая русские стихотворные ритмы.

***

Зимой мы с одногруппницей Наташей, которая любила всё то же, что и я, о чем бы у нас ни заходила речь ( Маяковский, Пелевин, «Даниссимо» с шоколадной крошкой и так далее), напросились на выступление его любительского танцевального коллектива — оказалось, что он увлечен фламенко. Он согласился без особой радости — видимо, посчитал это недорогим, если не сказать дешевым, приемом двоечников, которые хотят хоть как-то выслужиться.

То ли мы сидели на последних рядах, то ли зал оказался неожиданно просторным для любительского коллектива, но в моих воспоминаниях я смотрю на него откуда-то издалека, как будто бы с галерки Большого. Он в белой рубашке с манишкой, черных обтягивающих брюках, высоких сапогах, а вокруг — женщины, женщины, женщины, которые под гитарный перебор стучали каблуками по сцене, а руками и красно-черными юбками рассказывали печальные истории про любовь и смерть. 

После концерта нас с Наташей понесло к гримерке, мы постояли там, не зная толком, что скажем и чего хотим. Он не появлялся, а женщины входили и выходили, постепенно превращаясь из испанок в русских: стирали красную помаду и черные брови, меняли длинные многослойные юбки на джинсы и водолазки. Постучать в дверь, позвать его мы не решились, просто забрали из гардероба наши куртки-шубы и ушли. И потом час или даже больше провели в какой-то забегаловке, где к нам, а точнее, к Наташе, подсела парочка подвыпивших, заезженных жизнью дядек. Мне было и противно, и радостно — не пришлось вдвоем обсуждать концерт, а ещё то, чего не было после, и не будет никогда.

***

— Так он, говорят, женщин вообще не любит — сказала мне Надежда Владимировна, преподавательница с кафедры современного русского языка, которая готовила меня к поступлению. Как вообще возникла эта тема — на ходу, в коридоре, между парами — если, скорее всего, она хотела обсудить со мной список студентов, представленных к отчислению, где я значилась первым номером?...Не могла же я на вопрос «Почему ты не учишься?» изогнуть руки и глубоко уйти в свое собственное фламенко под мне одной слышный гитарный перебор. Не могла. И мне вряд ли пришло в голову сказать ей: «Потому что он велел нам  написать стихотворение и  хвалил Симонову, а не меня, он всегда хвалит Симонову!!!». Тоже вряд ли, а если бы и так, то, скорее всего,  я бы услышала что-то другое, например, то, что сказал мне  отец в разгар скандала из-за моей учебы: «Ты себя с такими, как Симонова, не равняй!».  Сейчас уже не разобраться. И вообще, может быть, Надежда Владимировна пробросила это  просто так, как забавную и сравнительно безобидную в начале нулевых сплетню.

Мне было всё равно. Не стало лучше, не стало хуже. Но эффект был, эффект хлопка гипнотизера, который выводит из транса. Я собралась как-то. Мне стало легко вставать почти в пять утра, открывать конспекты, учебники и не поднимать головы до обеда. На одной из пересдач со мной познакомился самый эффектный парень курса, похожий на Милу Йовович в роли Жанны Д`Арк. Его впечатлило то, как темпераментно я отстаивала свою не то чтобы законную тройку — по русскому языку, кстати — и он даже ждал меня за дверью кабинета, чтобы позвать в кафетерий.

На старших курсах современный русский язык вели другие преподаватели. Танцора фламенко я больше, кажется, не видела, или видела, но — как одного из многих.

***

Что опьяняет сильнее вина?

Долгие дни, когда очень больна.

Запах плодов, и цветов, и озона.

— Кто-нибудь чувствует?

— Нет, ты одна.

Что опьяняет сильнее вина?

Полночь, окно и прыжок из окна.

Саван из жесткого белого льна.

Кладбище. Камень. Рябая луна.

***

Почти пятнадцать лет прошло, и я снова решила попытаться продолжить эту строку. Просто как упражнение. Как небольшой реванш. Мне показалось, что получилось пусть и манерно, но не так уж и плохо. Я показала стишок приятельнице, которая понимает в стихах так, что признанные авторы называют её гением.

Она прочитала и ответила: «Нет. Ну, нет».

Злость и тоска ворочались у меня в животе, как ледяной металлический младенец. Чтобы отвлечься, занять неспокойные руки, я набрала эту злосчастную строчку в поисковике.

«Что опьяняет сильнее вина?

Женщины, лошади, власть и война».

Киплинг! Так это была строка из Киплинга. Минуточку... «женщины, лошади» ...Получается, Симонова тогда, на том семинаре, ничего не придумала, а просто немного переиначила классика. Но почему танцор так хвалил её? Неужели её плагиат был настолько лучше оригинальных версий остальных? Или он просто привык, что Симонова лучшая в учебе, а значит по инерции и в стихосложении тоже. А может быть, ему было просто всё равно? И, значит, танцор просто... кстати, а почему «танцор», как его вообще звали?..

Я пыталась искать на сайте факультета, перебирала имена сотрудников кафедры современного русского языка, но имена эти либо не вызывали никаких ассоциаций, либо вызывали сразу — не с ним. Не зная, что мне делать, в растерянности и нетерпении я написала в фейсбук одной чрезвычайно энергичной бывшей одногруппнице, которая фактически исполняла вместо меня роль старосты.

«Его звали Кореневский Алексей Валентинович, Ир. Он в 2007 году умер».

Что опьяняет сильнее вина — не могу сказать. Не могла и не могу. Но я прочитала это сообщение, из моей груди вырвались как будто бы нетрезвые рыдания. Они шли крупными комками, причиняя физическую боль — так получилось, наверное, потому, что мое дыхание на какое-то время сбилось. Злость, боль, тоска — созрели. Отошли воды.

Его фотография — маленькая, как спичечный коробок, зернёная, крупнопиксельная, нашлась через несколько месяцев не слишком интенсивных, но регулярных поисков. Глаза светлее, чем я помню. Не кофе. Скорее разведённый цикорий. Лицо — проще, зауряднее, не красивое, а просто миловидное, приятное. Мне вообще показалось, что как будто бы это не он. Не тот. И плакала я по кому-то другому.

Когда умер Киплинг?

Носил ли он очки?