Небо на земле (на конкурс)
За день до войны
Пламя осветило стоявших вокруг; несколько человек в камуфляже тут же сделали шаг назад. Привыкнув к жару, они придвинулись снова, протянув руки и к огню. В отряде молча ждали. Бойцы смотрели на человека с факелом как смотрят на лидера или командира.
В небе нарастал гул. С того края возвращался транспортник, перевозивший группу военных. Некоторое время отряд у бочки зачарованно смотрел на посадочные огни, мерцающие на брюхе застывшего в воздухе судна. Словно в знак приветствия на высотном здании над ними синхронно вспыхнули прожекторы.
Транспортник, качнувшись, пошёл на снижение.
– Сегодня решим, – Кроу отбросил факел и размял онемевшие руки. – Несколько машин доставят нас в разные концы бухты. Спрыгнем с колёс и дальше мы сами по себе. До порта нужно будет добраться за минут пятнадцать по узким улочкам, многие из которых заканчиваются тупиками или завалены телегами и скарбом. Находим дальний ангар, берём оружие и переносим. Избегаем шума – наши охотничьи винтовки не помогут против военных.
– Скажи нам то, чего мы не знаем.
– Сегодня мы не знаем, чем всё закончится.
Столп света ударил по кабине самолёта, выдернув из темноты расслабленные лица пилотов. Мгновение – и небо снова поблекло, и стало, казалось бы, тише. Кроу слышал винты машины, идущей на посадку.
– Сколько в этот раз? – спросил он.
– Четыре секунды.
– Светил чуть дольше.
– Лучше бы мы были на крыше…
– Завязывай!
На борту, зависшем над ними, было просторно. В салоне, рассчитанном на два десятка человек, находились всего семеро. Все они никак не проявляли интереса к полёту, кроме одного пассажира, у которого на форме виднелась нашивка с именем Лэндж.
Перед посадкой к нему подсела девушка.
– Сколько летаю, а перед снижением всегда волнуюсь.
– Они не сбивают гражданских в воздухе, – ответил Лэндж.
– Ну разве можно поручиться за нижних. Возможно, с нас и начнут.
Он усмехнулся.
– Такие слова – это как тепловой след для ракеты.
Где-то в углу хмыкнули.
– Ладно уж. Ты извини, что к тебе пристаю, ты новенький, а мне надо с кем-то общаться. Боюсь-то я не их, а высоты.
– Говорят, они там только о ней и мечтают, – старясь попасть в шутливый тон, ответил Лэндж.
– О ком?
– О чём – о высоте.
Она чуть улыбнулась.
– Возможно, когда-нибудь поменяемся с ними местами. Ты в первый раз здесь?
Лэндж качнул головой.
– На этом рейсе – да.
– А в небе?
Их ослепил прожектор, вынудив невольно закрыть глаза. Каждый раз, когда небо наполнялось светом, ему казалось, что мир обретает звуки и тишина отступает.
Вместо ответа он тихо произнёс:
– Эти проверочные лучи словно приглашение дать по нам залп. Ты раньше была в терминале? – тут же перевёл он тему.
– Нет, сегодня первое приземление.
Он пожал плечами.
– Там не так высоко, тебе не о чем бояться.
Они вкладывали разное значение в слово «земля», но вслух говорить об этом было нельзя. Стало бы понятно, что здесь он чужой, случайный пассажир, влезший не в свой транспорт.
Лэндж почувствовал, как его руку сжали.
Может, и правда боится, может, и не проверка...
Он закрыл глаза.
На крыше Лэндж оказался предоставлен сам себе. Ему выдали маршрутный лист с картой, ваучер для заселения и ключ с номером.
По указателям он проследовал по тоннелю, соединяющему на высоте терминал и здания жилого района. Когда-то в ясную погоду он часами смотрел на этих воздушных змей, и они казались Лэнджу недостижимее, чем звёзды. По ним, далёким и прозрачным, перемещались люди, как частицы по кровеносной системе. Эти сосуды объединяли поднебесные дома в один организм, без которых тот был лишь россыпью парящих в небе островов.
***
Заоблачные города когда-то назывались нанкинскими по имени первого высотного квартала, это после их переименовали в полисы.
В том Нанкине был создан целый район с жилым комплексом. Позже спроектировали квартал с кедровым лесом, уходящим в небеса, с парковками, овитыми лианами и вертикальными садами вместо балконов и террас. Первый этаж начинался на высоте пятидесяти метров.
Фасады украсили вьюнами, обустроили лужайки на крышах, парки внутри зданий. Мосты утонули в зелени. Создали систему орошения, использовали солнечную и ветряную энергии. Леса заселили зверьми, безопасными для людей, в деревьях стали гнездиться птицы.
Дома строились, разрастались в комплексы зданий, а те – в кварталы с независимой инфраструктурой. Постепенно они расширялись и получали названия районов. Сейчас год, когда впервые соединили такие сооружения между собой по воздуху, внесён в историю, а когда-то это был лишь способ побороть трафик и выиграть время. Опыт признали успешным и ради улучшения в логистике его распространили на новые кварталы.
А позже приняли новый градостроительный план, по которому в случае целесообразности дозволялось и вовсе не использовать наземные коммуникации, ограничившись «воздушными» туннелями между домами. Земля стоила денег, а воздух, слава богу, продали только на словах, как говорили тогда дельцы.
Кварталы, соединённые из высоток, застраивали таким образом, чтобы всё необходимое можно было найти, не выходя за границы района. Незаметно перемещение в соседний район стало почти невозможным для большинства жителей.
Постепенно все привыкли, что между полисами передвигаются в основном службы снабжения и безопасности. Полисы обладали всем, что делало город городом: больницами и церквями, детскими садами и школами, магазинами и кинотеатрами, транспортными узлами и хабами. А главное – органами власти и правопорядка.
Поначалу эти два мира развивались параллельно. Верхний быстрее осваивали инвесторы и хедж-фонды, ожидавшие нужного момента, чтобы начать продавать квартиры. И он настал – вслед за трендом на ставшие реальными воздушные замки туда устремились те, кто считал себя людьми завтрашнего дня. Далеко не все преуспевающие люди (если они, конечно, не надеялись сделать состояние на недвижимости) рвались переезжать на высоту, но их дети с удовольствием скупали там апартаменты просто для того, чтобы парить среди облаков, превратив мечту в реальность.
Наверху внедряли системы сбора и переработки дождевой воды, орошения и ирригации, использовали фотоэлектрические элементы и солнечные батареи, бережно собирающие звёздное тепло. Внутри дворов и гостиных культивировали парки, в которых раскатывались птичьи трели, ухали филины, и было слышно, как ручные белки грызут завезённые орехи.
Никто уже и не помнит момент, когда жить внизу стало «плохо», а наверху – «хорошо». Но теперь это именно так.
***
Лэндж проследовал к лифтовому холлу, где у него ещё раз проверили документы. Военный прислонил свой допуск к цифровой панели и ввёл этаж, указанный в путевом листе Лэнджа.
– Ожидайте шаттл там – он отвезёт вас на место.
– Какой у него будет номер?
– Один. Он там будет один.
В лифте пахло пряностями и лепестками роз. Лучше, чем в самолёте, но хуже, чем в парке недалеко от его квартиры. При выходе ему преградили дорогу и снова проверили допуск. Он не удивился, Лэнджа успели предупредить, что самые охраняемые места наверху – крыши и лифты.
В здании, на которое приземлился их самолёт, располагался служебный транспортный модуль с небольшим фондом жилья для работающих здесь специалистов. Для всех остальных он служил перевалочным пунктом по дороге к дому.
Лэндж пересёк балюстраду на высоте пятидесятого этажа и оказался на круглой площади, в центре которой были разбиты клумбы. Здесь столпились люди, они ожидали транспорт, не выказывая интереса друг к другу. Вскоре подошёл шаттл без дверей и водительского отсека. Если хоть одного человека не будет, капсула подождёт пятнадцать минут, а потом поедет. Если же зайдёт лишний, шаттл останется на месте, пока не разберутся, кто влез не в свой транспорт. Параметры и вес граждан обновлялись регулярно, и даже резкое изменение данных того или иного пассажира не могло привести к сбою.
Когда все пассажиры разместились, беспилотник тут же тронулся.
Пока он плавно скользил, Лэндж пытался рассмотреть бетон и камень за цветущими вокруг аллеями, но так и не смог. Он наконец поверил в то, что родившиеся здесь и никогда не спускавшиеся на землю не чувствовали высоту и не задумывались – настоящее это или искусственное, и вряд ли искали взглядом то, что умело скрыли ландшафтные преобразователи.
Шаттл пристыковался к туннелю с разряженным воздухом. Какое-то время пассажиры ждали, затем датчик загорелся зелёным, и они понеслись вперёд.
На остановке Лэнджа капсула встала, и на экране высветился его пассажирский трек-номер. Он вышел на станции, на минуту оглохнув от шума. Вот он – портовый квартал, пристанище торговцев, коммивояжёров и букмекеров, не задерживающихся на месте. Новое лицо здесь не бросалось в глаза; мало ли, может, новый жилец успел просадить состояние и пришлось попрощаться с кварталом получше или, наоборот, провернул несколько удачных сделок и, приехав сюда, укоренился, чтобы торговать дальше.
Были районы и подешевле, к примеру, рабочие кварталы и бывшие верфи, где производили сверхпрочные опоры. На них держались здания, чьи первые этажи начинались на стометровой высоте. Они напоминали нефтяные платформы в океане, но под ними вместо воды плыли облака. Внизу оседала пыль и тяжёлые газы, прибивался строительный мусор, смешивались продукты разложения.
Ниже так называемой жилой зоны, в самих опорах жили рабочие, на время построек отвечавшие за их обслуживание. Ещё ниже, где, как считалось, не существовало инфраструктуры, селились бедняки и бездомные, пристраиваясь к осколкам цивилизации, к окружавшему их теплу и свету.
***
Апартаменты Лэнджа напоминали дом на земле, если бы оттуда недавно съехала жена. Шкафы открыты, вешалки пусты, кровать была застелена; на столе выстроены несколько бутылок воды и чайник. Если бы он останавливался в гостиницах, то сравнил бы жильё с небольшим номером, но за всю жизнь он никогда не выезжал дальше своего квартала.
Лэндж отодвинул вешалки и засунул руку в пакет для грязного белья. Нащупав холодный ствол, он словно проснулся.
С начала полёта Лэнджу казалось, что он вырос здесь, наверху. А его прошлое на земле и задание, которые ему дали, это всего лишь сон. Но пистолет в руке, оставленный в точно оговорённом месте, снял все сомнения. Рад ли он вернуться к действительности… Возможно, Лэндж хотел бы быть частью этого мира по праву, не найти здесь никакого оружия и жить дальше как ни в чём не бывало. Или просто устал...
Он лёг на покрывало, не разобрав постель, и тут же уснул.
***
Проснувшись, Лэндж отдёрнул шторы. За окном смеркалось. Открыв створки, он почувствовал запах дыма. На площади под его окнами жгли костры. Этим квартал напоминал его дом. Он глубоко вдохнул и покинул комнату.
Выйдя на улицу, Лэндж отметил, что вокруг нет ни бочек, около которых грелись соседи, ни разлитой солярки. Огонь если и пылал, то лишь на углях и неоновых вывесках, освещающих уличные кафе с быстрой едой.
Острые ароматы сменялись пряными, кислые – сладкими, цитрусовые – древесными. В узких переулках на тротуарах теснились кафе, и приходилось идти по дороге. Редкие машины на небольшой скорости объезжали прохожих; иногда в окно высовывались водители и заводили с пешеходами и друг с другом необременительные разговоры.
Когда опускался лёгкий сумрак, улицы оккупировали толпы гуляющих, среди которых было легко затеряться. Ночью наступит время кластерной полиции, проверяющей, не загостился ли здесь часом чужак из другого квартала. Позже посетители баров нетвёрдой походкой направятся по домам. На заре районы наполнят электромобили уборщиков, с рассветом потянутся первые служащие, чтобы запустить механизм, названный городом...
Лэндж хорошо изучил ритм верхнего полиса, чтобы с первого дня чувствовать себя привычно, словно он жил в нём не один месяц и не был чужим. Каких-то вещей ему, конечно, будет не хватать. Не стоит здесь ждать тонкого запаха ромашек и жёлтых полей одуванчиков, не встретить наверху и аромата свежескошенной травы, услышав который, он всегда хотел подмять под себя охапку сена и беззаботно глядеть в идеальное небо. Не будет и радужных от бензина луж, брошенных цветных мелков на асфальте.
Лэндж пошёл по направлению к фонтану, который был виден из окна его номера. Племянник ни за что не простит, когда узнает, что дядя стоял на стометровой высоте и не покормил «заоблачных» уток.
***
Кафе в административном кластере работали до обеда.
Посидеть за полночь и тем более до рассвета здесь было невозможно.
Барное меню ограничивалось горячими напитками и содовой.
Каждый раз, когда его приглашали сюда на встречу, Найлз забывал об этих особенностях и ворчал, словно в первый раз. Официант привык и не напоминал, что всё это они уже проходили.
Примиряли Найлза с этим местом бумажные газеты, которые он теперь редко держал в руках. Привычные в других заведениях новостные планшеты здесь считались моветоном сродни пиву в винном кафе.
Он заказал кофе и стал ждать. Ему предстояла традиционная уже встреча с помощником мэра по информационной политике.
В ожидании Найлз читал передовицы нескольких газет одновременно, невольно оценивая удачность заголовков. Увидев по-настоящему хороший, он хмыкнул и сделал большой глоток крепкого кофе с таким удовольствием, словно это он – автор строк.
– Гордость за профессию? – услышал журналист голос.
Перед ним – его обычный визави. И снова Найлз не до конца уловил: то ли промелькнуло участие, то ли снисходительность.
– Ещё помните? – спросил он, пока номинальный гость усаживался.
– Нет, – ответил тот, не пытаясь скрыть отсутствие ностальгии. Когда-то он сам был репортёром – и одним из лучших.
– Я к вам с новостями, – начал помощник мэра, невольно обозначив бесконечную дистанцию между ними. Собеседник не собирал новости, а владел ими, иногда влияя на ньюсмейкеров.
– Думаю, вы уже знаете о подготовке закона. До того запускали пробные шары, экспертные обсуждения, но сейчас могу сказать, что введение налога на экономическую деятельность внизу – дело решённое.
– Это коснётся всех?
Вопрос был логичен. В своё время повысили тарифы для предпринимателей, чей бизнес зарегистрирован на земле. После этого все компании сменили прописку, но свои проекты не закрыли.
– Абсолютно.
– Получается, предпринимательство внизу станет незаконным? Его запретят?
– Это некорректная формулировка. К слову, такие мы должны избегать в СМИ. Оно станет невыгодным, но решение – за экономическими субъектами.
– Что мы можем написать? – перешёл к сути журналист, который не любил словесных игр.
– Напишите факты. А выводы... упомяните, что да, возможно, бизнесу будет выгодно вести дела наверху, что сократятся развлекательные заведения. Ну и некоторые более нужные учреждения – заводы, больницы…
– Хм... Немало информации для нас. Откуда такая щедрость? Что тогда нельзя... Постойте, но ведь постепенно исчезнут все работодатели, во всяком случае, законопослушные. Значит, не будет работы, и что останется внизу? Все полезут наверх, за любые деньги продавая всё, что имели, чтобы купить там хоть сарай.
– Этого я не говорил и, думаю, говорить не стоит, – холодно ответил собеседник.
– А оставшиеся, – продолжал размышлять журналист, – кто не смог убежать, маргинализуются… И внизу получится естественная резервация! У них не будет будущего...
– И это тем более не говорилось, – твёрдо сказал помощник. – А будущее все выбирают сами. И я вижу, что твою мысль сейчас не остановить, поэтому дам ещё информации. Вопрос в статистике. Нас волнуют данные по преступности и уровню достатка, продолжительности жизни, качеству образования. Мы хотим, чтобы они были хорошими.
– Значит, закон о цифрах отменён не будет? – устало спросил Найлз.
– Нет, зачем же, он удачен, работает, как надо. Мы разовьём его. Снимем запрет на занятие должности более двух сроков подряд.
– Разрешите три... четыре?
– Не будет ограничений.
– Вы хотите, чтобы те, у кого хорошие показатели, руководили вечно?
– Мы не хотим, мы уберём искусственные препятствия. Зачем менять то, что хорошо работает?
– Власть цифр, – произнёс журналист.
– Да. К слову, тот заголовок звучал за рамками compliance. За таким названием не видно людей.
– В этом-то и дело...
– Не надо дискутировать, мы договорили, – помощник мэра едва улыбнулся, встав.
– До следующей встречи. И поешьте. Тут недавно обновили меню.
Кофе остыл, и Найлз заказал новый. День за окном погас, и улица растворилась в темноте. Он видел в стекле лишь отражение интерьера кафе. Найлз вспоминал законы, после принятия которых он написал о власти цифр – «поправки прямых последствий». Когда любая власть менялась, если статистика говорила не в её пользу. И наоборот, оставалась у руля два или три срока в зависимости от поправок. Впрочем, «законом прямого последствия» его назвали в администрации и рекомендовали другим называть так, в прессе же закрепилось другое название.
Успешность того или иного министра, мэра и губернатора определяли исключительно цифры, полученные по итогам квартала, полугодия или по истечении полномочий, именно они служили основными критериями: стоит ли властям продолжать работать. Собственно, так было и раньше, цифры учитывались как важнейший, а главное, самый осязаемый показатель при оценке работы того или иного управленца. Но никогда прежде математические значения не приводили к неизбежной отставке или повышению. По всем городам внедрили автоматизированную систему, которая сама считала и принимала решения.
По результатам сразу же отстраняли от должности или оставляли на ней. Их нельзя было оспорить, как кассовый чек. Они тут же попадали в систему вышестоящего органа, а если выше некуда, то в Верховный суд.
Система не предоставляла сведения, чтобы потом по их итогам принимать решение. Она информировала о данных и о последствиях, которые сама же инициировала. Подача апелляции была предусмотрена только в случае технического сбоя, никакие иные причины в расчёт не принимались.
Таким образом, выборы убрали из практики из-за субъективного оттенка. «Человеческий фактор надо исключить», – говорили тогда.
Найлз понимал логику идеологов разделения миров. Две разные системы, два отдельных подсчёта, разные статистики и цифры. Да, после того, как внизу не останется работы, сразу вырастет бедность, а за ней и преступность, деградируют образование и здравоохранение.
Но кого это будет волновать, если статистка снизу не будет приниматься в расчёт?
А на высоте цифры поползут вверх.
Компании перерегистрируются, а большинство переедет, снимая сотрудникам высотные апартаменты, вычитая стоимость аренды из окладов. Наверху увеличится население и число рабочих мест, следом возникнет строительный бум, который потянет за собой промышленность.
И, конечно, Найлз знал об особом интересе нынешней администрации к строительной сфере, но вслух говорить об этом не решился даже на доверительной встрече. Бизнес, оказавшись наверху, не будет отстаивать интересы земли.
Выйдя из кафе, помощник ответил на звонок.
– Встреча прошла? – спросили у него.
– Да, воспринял, как и ожидали, но думаю, сделает, как должен.
– Вы лучше позаботьтесь о том, о чём мы говорили, – подчистите хвосты.
Помощник тут же набрал другой номер.
Там отчитались:
– Судя по информации, всё хорошо. Будущее обещает быть перспективным.
– Что с прошлым? – спросил он.
– Вопрос решается. В любом случае, никто не понимает его ценность, и это место – последнее, где будут искать что-то важное.
– Прошлое может менять будущее, – ответил помощник, и голос исчез.
Его собеседник, избегая говорить детали, невольно сказал основное – никто не понимает ценности прошлого.
Помощник почувствовал взгляд и увидел в окне задумчивое лицо журналиста. Ему почудилось, что достигнут, как он это называл, предел лояльности. И по закону пружины может случиться отскок, который ударит по сжимающим её. Нет, ответил он сам себе. Найлз считает себя профессионалом, а этим легко объяснять компромиссы с совестью.
***
Заброшенная библиотека была, пожалуй, самым ненужным зданием в нижнем мире. Все сколько-нибудь ценные издания в твёрдом переплёте давно вывезли наверх, оставив лишь карманные книги и подшивки старых журналов и газет. Сегодня Берна ждал особый день, ставший таким благодаря ряду событий.
Началось всё с разговора с коллегой, которому предстояло перемещение на верхнюю землю. Тот устроился в контору гораздо позже Берна, выслугу имел скромнее, но именно его решили двигать по карьерной лестнице. Переезд на работу в высотный город означал служебную квартиру и, скорее всего, приобретение со временем жилья. Во всяком случае, никто из «повышенных» не вернулся обратно. Чаще всего вслед за ними переезжали их семьи, и пустующие по соседству квартиры со временем выкупались властями по дешёвке. Тогда на их дверях появлялись жёлтые ленты с надписью «муниципальная собственность».
– Слушай, – начал тот разговор коллега, – скоро меня ждут большие перемены. Хочу тебя пригласить на пинту пива в бар неподалёку, чтобы хоть кто-то из работников порадовался за меня. Ведь никого и не осталось в нашей библиотеке, лишь ты да я.
От удивления Берн сразу сказал «да». Его лет тридцать не приглашали посидеть за стаканом, с тех пор как его друзей раскидало по разным кварталам и высотам. Любой вечер, не похожий на тысячи других, он считал большой удачей.
В пабе по соседству приятели с важностью заказали два эля, выбрав место в углу. Коллега сходу рассказал, что его переводят на пятидесятый этаж, и они тут же чокнулись. Берн залпом выпил стакан и почувствовал горечь – то ли от выдержанного хмеля, то ли оттого, что скоро опять будет один и, пожалуй, здесь состарится и умрёт, вдали от людей, словно неведомая сила взяла и провела за километры от его дома железную дорогу.
– Жаль только одно дело не завершил, – посетовал коллега после второй пинты.
– Может, я смогу помочь? – предложил Берн. – Всё равно тут остаюсь.
– Ну... не знаю, насколько это тебе по душе.
– Говори.
– Ходят слухи, что скоро все книги, журналы, подшивки поднимут наверх.
«А значит, следить уже будет не за чем. Сорок лет жизни вмиг растают». На лице Берна заиграли желваки. Его взгляд вдруг стал жёстким, в глазах проявилось отчаянное упорство мула, который прошёл больше половины пути и не намерен сворачивать, даже если впереди не разобрать дороги.
– Материалы передадут в верхний департамент?
– Насколько я понял, нет. Их формально осмотрят, чтобы не пропустить что-то ценное, и утилизируют.
Большую часть жизни уничтожат… А дома нет даже жены, чтобы пожаловаться ей.
– Я надеюсь, ты не просто так говоришь мне об этом, – хрипло сказал Берн и опрокинул сразу полпинты, чтобы пробить ком в горле. – И хочешь что-то предложить.
Тот вздохнул.
– Взять с собой не могу – и меня-то чудом не выкинули на свалку.
Берна передёрнуло.
– Но если о деле, которое я не успел завершить… Где-то в нашей библиотеке лежат подшивки старых счетов. Когда-то они затерялись, и о них никто не вспомнил. Но когда поднимут бумаги наверх и прошерстят, прежде чем всё уничтожить, то их найдут.
– Что за счета?
Приятель глотнул ещё пива.
– Да толком не понял, амбарная книга, как в шутку мне сказали. Долги за коммунальные услуги всей нижней земли, которые не успели занести в систему в период цифровизации, вот они и затерялись.
– Куда уж о них вспоминать, – усмехнулся Берн. – О них уже поди забыли, да и кто мог платить, давно уехали. С оставшихся что взять...
– Так-то оно так, но когда документы найдут, то выхода не будет, кроме как дать ход делу и повесить обязательства на должников. А иначе на самих контролёров повесят...
– И что ты хотел сделать?
– Когда думал, что и меня здесь оставят, то планировал... А сейчас страшно. Есть чего бояться.
– Что хотел?
Коллега помолчал.
– Старое там всё. Перегородки, потолки, стены. Везде бумага. Если забудут сигарету затушить, то и пожарные ничего спасти не успеют. И не будет ни счетов, ни долгов. А книги всё равно уничтожат, не нужны они. Но сейчас мне страшно о других заботиться, – усмехнулся он. – Как только наверх взяли…
– Я понимаю.
– Только учти, если вдруг передумаешь. Подрядивший меня сам имеет большой долг. Если он увидит, что в срок не случилось инцидента, то единолично всё решит и тебя не спросит. Так что в любом случае дни нашего учреждения сочтены.
Слушая его, Берн поймал себя на мысли, что ему неважно, скажут ли спасибо за избавление от долгового бремени. Всё, что его интересовало, это самому поставить точку. Именно самому, не дать никаким внешним силам сжечь его прошлое и разметать пепел по ветру. Не позволить навесить на библиотеку замок и объявить о ненужности и ничтожности его работы, а значит, судьбы. Он не даст так поглумиться над своей историей, ведь если он сам перевернёт страницу, то тогда это будет поступок, а не поражение.
– Сколько твой приятель готов потерпеть?
– Договорились, что я через месяц решу вопрос. Но, как видишь, человек располагает...
Берн согласился взять всё на себя, но возникло неожиданное препятствие. Спустя несколько дней он начал задыхаться, и скорая увезла его в больницу. Там поставили неприятный диагноз и настоятельно рекомендовали бросить работу. Иначе, сказали, однажды он может и не дождаться врача, или его жизнь превратится в ад, в темницу без воздуха. На вопрос Берна, почему раньше он мог работать, доктор ответил, что болезнь была всегда, и только сейчас проявилась явно, а отступит лишь со сменой обстановки.
Враг оказался повсюду. Миллионы и миллиарды пылинок, аллергенов, микробов, что жили на мятых и пожелтевших от времени страницах. «Или библиотека, или жизнь», – сказал доктор, подразумевая, что выбор очевиден. Но это не так. Берн сомневался, что сможет найти другую работу, а остаться без средств к существованию было равносильно медленной смерти.
Он днями не выходил из дома, смотря на окружающую действительность из окна, скорее провожая её взглядом, чем участвуя в ней.
– А есть другие варианты? – спросил он при очередном визите врача, надеясь на сильные лекарства.
– Нет, – твёрдо ответил тот. – Если только вы не собираетесь протереть все страницы в каждой книге, – добавил он с иронией.
– Спасибо! – глаза Берна заискрились.
На следующей день он встал на рассвете и, приняв холодный душ, направился на работу. В библиотеке Берн доставал с полок книги, одну за одной, и протирал от пыли все страницы. Он нагибался почти до пола, чтобы выудить с нижней полки заброшенный журнал, и тут же карабкался на лестницу, чтобы достать с самой верхотуры какой-нибудь редкий том, о котором забыли мародёры.
Таким образом он перебрал все тома сочинений, все издания и номера журналов, пролистал все страницы, прощупал корешки и обложки, успел несколько раз зайтись в кашле, после которого около минуты не мог дышать, а из груди вырывался свист, словно проткнули грелку. Но ничего, что бы напоминало «амбарную книгу», он не нашёл. И Берн точно знал, почему – этих счётов тут нет, а возможно, никогда и не было. Зато он выискал книгу «Золотой храм». Увлекшись, он перечитал её всю.
Когда пыль снова ушла, Берн подошёл к окнам, на которых лежало солнце, и распахнул их настежь. Свежий воздух ворвался в зал, уставший быть просто складом для ненужных вещей и прожитых лет. С неожиданной резкостью, словно он нацепил на нос очки, Берн изучал улицу, скрывавшуюся за стеклом: буйство зелени и клочок голубого неба с мягкими тягучими облачками. От непривычной свежести он оглушительно чихнул и будто проснулся.
Он сожжёт этот безжизненный чулан, в котором похоронил себя как в склепе, и не ради кого-то, а чтобы не умереть при жизни. Но прежде он вырвет отсюда душу, заберёт все книги, чтобы не оставить пламени ничего, кроме трухи, лишь волею случая имевшей форму помещения.
Берн подошёл к телефону и набрал номер. Он позвонил сыну своего умершего старого друга.
– Надо увидеться, – сказал Берн.
– Дядя? – удивился тот тону. – Что случилось?
– Есть вопрос...
Для встречи Берн выбрал парк в их районе. Поздоровавшись, они прошли до фонтана.
– Странно, весна, а он всё не работает, – сказал Берн.
– В этом году не включат.
– Почему?
Кроу – а это был он – пожал плечами.
– Говорят, перебои. А я думаю, всю воду для верха придерживают.
– Я ещё ребёнком сюда ходил, чтобы в жару охладиться.
Они помолчали.
– Дядя, так что за дело? Не томи. Я тебя знаю, по мелочи не звонишь.
Берн пересказал ситуацию с долговыми обязательствами.
– Хм… Не место им в вашем учреждении. Но раз сам собрался перевернуть страницу, то вперёд. Не дай решить за тебя.
– А что если нет там такой документации?
– Да не всё ли равно? И как это выяснить, не перебирать же все книги. – Кроу усмехнулся.
– Послушай. – Берн подвинулся к нему. – Я это уже сделал, прощупал каждый лист… Не смотри так на меня, я аллергик. И нет там ничего подобного...
– Ну и?
– А ты подумай. Зачем тогда меня на это подбивают? Что там такого, чтобы уничтожать чужими руками всю библиотеку, которая никому не нужна?
Кроу задумался.
– Допустим... Но откуда нам знать, что в голове у твоего коллеги...
– Да ведь не его это план! Не зря его наверх переводят.
– Так что ты нашёл?
– Ничего, что могло бы быть важным. Разве что одну заметку, в которой упоминают нынешнее руководство. Тогда он был ещё и не мэр вовсе.
– И что там?
– Журналистское расследование. С копией документов...
– С собой материалы?
– Да.
Берн достал бумаги из кейса.
Если бы в этот момент он видел выражение лица племянника, то скорее всего, удивился бы. С таким лицом решают любые дела, невзирая на потери в чужих и своих рядах. Но когда Берн протянул газетные вырезки собеседнику, тот со сдержанной улыбкой принял их, едва сделав движение навстречу.
– Я оставлю пока у себя.
Берн пожал плечами.
– Мне без надобности.
Кроу просмотрел заметку и сказал тихо:
– Твоя библиотека должна сгореть, пусть думают, что и это пропало в пожаре.
– Может, просто ничего не делать? Документ я тебе отдал. Пусть знают, что я не позволил себя обмануть.
– Хм... но как ты сообщишь об этом коллеге, и поверит ли он тебе? Рискнёшь – и сожгут и тебя тоже. Кто же будет разбираться, когда ты за своими фолиантами сидишь, а когда дома отдыхаешь?
Усмехнувшись, Кроу бросил взгляд на пустой фонтан. Видимо, слово «фолиант» казалось ему более ироничным.
– Ты лишь первый вступивший в дело игрок, и на случай твоего отказа у них есть запасной план. И здание всё равно сгорит. Лучше давай подумаем, как это сделать по-умному.
***
Берн ждал племянника, который должен был