Обладание лисой
Когда мне было около пяти лет, я хотела похитить человека.
Тётю Галю я помню такой: почти серебряные волосы, широкие бедра, тонкий длинный нос, ямочки на щеках. Иногда она носила очки. В ней было что-то хитрое, хищное — ничего общего с какой-нибудь Констанцией из фильма про мушкетеров. Я обожала это в ней, обожала случайно встретить её на дачной тропинке или в каком-то неожиданном месте на нашем участке, например, в маленьком вишневом садике или за кустами спиреи, где я любила гулять одна и думать — тогда это занятие было таким же интимным и приятным, как в неположенном месте пописать. Когда она улыбалась, хотелось и обнять её крепко-крепко, и бежать прочь. Рядом с ней мне становилось тепло от какого-то странного сочетания стыда, радости и щекотания по всему телу. Муж тёти Гали, мой многоюродный дядя Валера, тоже напоминал мне лису — и от него щекотало, но реже — он постоянно пропадал на работе и встретить его можно было только поздно вечером. Не зная взрослого определения для людей, которые могут вызывать в других такой вот согревающий стыд и внутренние мурашки, я про себя называла их «лисами».
Тётя Галя и дядя Валера жили во второй половине нашего дачного дома. Хозяйкой там была родная сестра моей бабушки, дядина мама. Ей по наследству досталась большая часть дачи, а моей бабушке — меньшая. Всё по совести: бабушка была к тому времени вдовой, а её очень взрослая дочь — незамужней и бездетной. С той же стороны — муж и сыновья-подростки, которые, разумеется, вот-вот обзаведутся семьями и детьми — в СССР это для жизнеспособного мужчины практически неизбежно. Очень взрослая дочь моей бабушки даже предлагала уступить родне еще более значительную часть жилой площади.
«Зачем нам? Мы же с тобой вдвоем, мама».
«У нас всё будет, как у людей».
Скоро взрослая дочь вышла замуж, а еще через несколько лет родились я и мой брат.
Когда тебе пять, лето медленное, как мед, стекающий с ложки. Я успевала всё: переписываться с братом через щель в стене, чтобы скоротать тихий час; следить за личной жизнью кошек, потрошить трупики птиц и мышей, носить на муравейник бабочек и мух, которым не повезло попасть в огромную стеклянную тюрьму террасы; выкармливать то сбежавшего откуда-то кролика, то выпавшего из гнезда воронёнка. И главное — думать. О разном. Обо всем том, чем я занималась. И, конечно, о моих «лисах». Наверное, во время одного из таких сеансов динамической медитации, когда я ходила туда-сюда по участку, я и решила сделать то, что я сделала.
У людей-лис есть одна неприятная черта. С ними никогда не поймешь, любят ли они тебя или просто смеются, как над всем миром. В какой-то момент справляться с тем, что я испытывала, с этой тревогой и сомнением, стало сложно. Внутренний кипяток требовалось куда-то выплеснуть. Я не могла больше размышлять. Я хотела обладать, безраздельно и счастливо — трогать, разговаривать, играть, нюхать и никогда не спрашивать разрешения.
Ту записку я помню хорошо. Голое женское тело, перевязанное верёвкой, я изобразила в первой балетной позиции. Лицо получилось недобрым. Контур рисунка был грубым, я рисовала, сильно нажимая на ручку. В правом верхнем углу листа крупными печатными буквами я написала: «МНЕ НУЖНА ГОЛАЯ СВЯЗАННАЯ ЖЕНЩИНА Я ЗНАЮ У ВАС ЕСТЬ». Кажется, незадолго до очередного тихого часа я подкралась к крыльцу соседей и оставила записку там, на одной из ступенек.
Трудно сказать, откуда взялись эти веревки на голом теле, что стало спусковым механизмом. Возможно, «Три мушкетера» с Маргаритой Тереховой в роли Миледи, которая стенала в тюрьме перед казнью, и руки её были чем-то перетянуты, и она была так хороша и так не права. Тоже лиса — без сомнений.
«Ирочка, зачем же ты так? Напугала людей...».
Не знаю, сколько прошло времени с того момента, когда я подбросила свое послание. Вряд ли больше суток, а может быть и вовсе несколько часов. Мама подошла ко мне, когда я стояла недалеко от отцовского верстака. Мягкое вечернее солнце пробивалось сквозь ветки высоких сосен. Пахло цветущим шиповником. Раз я так хорошо всё помню сейчас, почти двадцать семь лет спустя, то, наверное, и я испугалась.
По-моему, я ничего маме не ответила. Я сама не понимала, зачем я так.
Под Новый год в Гнесинском училище, где моя мама преподавала общее фортепиано, устроили детский утренник-карнавал. Я пошла туда в костюме лисы — мой первый маскарадный костюм. Счастливая и гордая, я шла по переполненному концертному залу Гнесинки в рыжих ушках, лапках-варежках, с плоским синтетическим оранжевым хвостом. Я старательно делала бёдрами туда-сюда, как тётя Галя и была уверена, что если мной не любуются, то назло. Я обладала — настолько полно, насколько это было тогда возможно. Стать тем, чего ты хочешь — это же еще лучше, чем получить.
Историю с запиской мы никогда не вспоминали. На днях я заговорила о том случае с мамой. Она посмотрела на меня, как будто перестала узнавать и перевела разговор на другую тему.
Хотелось бы, конечно, спросить у себя, пятилетней, почему тётя Галя, а не дядя Валера. Почему я требовала именно её. Может быть, потому что с тётей Галей было бы проще справиться. Девочки сильнее мальчиков, но мужчины сильнее женщин. А может быть, я планировала, что дядя Валера станет мстить и свяжет меня.