БИО
За сорок восемь часов на обезжиренном кефире и минералке я теряю примерно три килограмма и сто граммов — мой вес при рождении. Черные вьющиеся волосы, которые по бабушкиным воспоминаниям чуть ли не прикрывали мои виски, осыпались с головы почти сразу после того, как я появилась на свет, и вместо них вырос белесый цыплячий пух. Когда я достигла восьми килограммов, то научилась ползать, правда, только назад. Попытка поменять направление движения окончилась тем, что я рассекла себе бровь о железную дверь, защищавшую нашу дачу от воров. Меня возили в больницу, накладывали швы. Шрам до сих пор видно, особенно когда на меня что-то находит, и я берусь за пинцет, хотя тонкие брови вовсе мне не идут. Голова у меня большая, тяжелая, лицо широкое, о чем я догадывалась уже когда вес мой приблизился к двадцати-пяти-двадцати семи килограммам, и я пошла в школу. Там я познакомилась с Юлей М., похожей на птенца журавля. После какой-то продлёнки она задала мне вопрос: «Ира, ты считаешь себя красивой?» и, не дождавшись ответной реплики, добавила: «Ты такая жирная и красная!» Я предложила Юле пальпировать мои скулы, чтобы она убедилась: дело в костях, а не избытке мяса, и ничего я с этим не сделаю, но она отнеслась к аргументу с сомнением, тем более, что на цвет кожи объем моего черепа точно не мог повлиять. Как отличница, Юля была в этом уверена.
С того дня я старалась на людях втягивать живот, а еще прикусывать щеки.
Когда весы показывали порядка пятидесяти пяти килограммов, я уже училась в другой школе преимущественно среди птенцов врановых и орлиных. Чтобы клевали не так больно, я толстым слоем размазывала по лицу тональник и, завязывая волосы в хвост, оставляла пару прядей висеть свободно от лба до подбородка, чтобы мой красный прыщеватый квадрат меньше отличался от аккуратных овальчиков популярных одноклассниц. Однажды я даже решилась на радикальные меры и пришла в школу в очках для коррекции зрения. Они представляли собой два плоских черных сита в оправе. Так на неделю-другую я будто бы лишилась тела. Самой примечательной частью меня, притчей во языцех, символом лоховства, стало то, от чего так легко избавиться — потерять, забыть или сломать, например, по невнимательности сев на эти очки своими шестьюдесятью тремя килограммами. Нет очков — нет будто и тебя самой, лети на небо лебедушкой. В реальности же очки, пусть и не столь экстравагантные, стали неорганической частью меня. Их приходится заказывать специально, потому что левый глаз у меня видит хуже правого. Но зато правая грудь больше и выше левой, это я заметила в день, когда примеряла свой первый лифчик. Тогда у меня уже были базовые знания мировой художественной культуры, и я могла оперировать понятиями симметрии и асимметрии. Тогда же на моем теле снова появились черные вьющиеся волосы в нескольких местах. Я стала покупать бритвы и очень много времени проводить в ванной. Дел там прибавлялось. Надо было чистить зубы минут по двадцать с помощью ершика для обработки брекетов. Лечить прыщи, утром и вечером обрабатывая кожу в три этапа — тоник, лосьон, крем, тоник, лосьон, крем. Шлифовать пемзой грубеющие пятки. Где-то с семидесяти восьми килограммов внутреннюю поверхность бедер приходится присыпать тальком или мазать сухим дезодорантом, чтобы они не стирались друг о друга до крови. А в сто девять на полочке рядом с первым антивозрастным кремом появились таблетки мумиё — некая Е. Мириманова в книге «Психология похудения» рассказывала, что если их растворить в косметическом лосьоне и втирать массирующими движениями, то это поможет от растяжек. Какое-то время я на это надеялась, но опытный дерматолог из кожвендиспансера, взглянув на низ моего живота, покрытый бледной рябью, как у жертвы химического ожога или матери-героини, покачал головой и сказал: «Только отрезать. Других вариантов нет». Закрыв за собой дверь кабинета, я машинально вырвала волосок из брови.
В мае, за пару дней до дня рождения, я пью минералку и кефир. Становлюсь легче на три килограмма и сто граммов. Ползу назад.