Перемен

Мать держалась за сердце и пронзительно ойкала. Она сидела на табурете облокотившись спиной к стене, закатив глаза. Над её головой завывал радиоприёмник. Звонкий голос Ротару заполнял всё, небольшое, пространство кухни. Мать запустила руку под выцветший халат и ещё раз выразительно ойкнула, затем показательно запричитала, выдавливая слёзы.

— Ой, Витенька, ну по что мне наказание такое, ой, не могу, Витенеенька! — простонала мать.

Днём приходил отец и опять скандалил насчёт квартиры. Они с матерью развелись три года назад, однако накал не угасал и по сей день. Отец ушёл тогда в заводскую общагу и долгое время его не было не слышно, и не видно, а тут он надумал жениться. Бабёнку нашёл с выводком уже и ещё одного ей заделал, и теперь он частенько заходил к нам с ненавязчивым предложением размена: мол, ему на заводе давали квартиру, значит, вроде как, он право имеет, типа Витёк уже лоб здоровый, в армии отслужил, работает в милиции, там ему самому скоро свою квартиру выдадут.

Витёк лениво скатился с дивана, снял наушники и нажал кнопку «стоп» на недавно подаренном Нателлкой японском магнитофоне «Sharp» и голос певца группы «Кино» замолк.

— Витёоок! — вновь простонала мать.

Витька ввалился в кухню и первым делом вырубил радиоприёмник. Терпеть он не мог эту молдаванку.

— Ой, сердце! Витенька, не могу, колит.

И вот такое случалось каждый раз после того, как приходил отец. Завтра Витьке было на смену и поэтому долго возиться с матерью, участвовать в её спектакле, ему не очень-то и хотелось.

— Скорую может вызовем, коли так всё плохо?

— Не надо, что ты скорую! — чуть оживилась мать, — и так пройдёт — само собой.

— Значит, так болит, — отмахнулся Витёк, — и сделал вид, что собирается уходить.

— Вроде отпускать стало, полегче. Не сердись на мать. Ну ирод этот, батька твой, все жилы вытянул с этой квартирой.

— Сами разбирайтесь, — отмахнулся Витёк. — Мне и на службе проблем хватает, чтобы в ваши ещё лезть.

— Не лезь сынок, прав ты, сами разберёмся. Ты вот что, накапай мне корвалольчика, капель двадцать.

Витёк сосредоточенно скапывал из пузырька жидкость и считал, старясь не сбиться.

— Три, шесть, восемь, десять... Вот, мать, пей и давай заканчивай. Разборки эти ваши, уже вот где, — прислонил Витёк ладонь к горлу.

Мать вроде успокоилась, начала улыбаться. Витька посидел с ней, выпил чаю. Мать включила радио, там передавали какой-то радио-спектакль с актёром Тихоновым.

Вернувшись к себе в комнату Витёк решил, что кассету дослушает на работе. Тем более, что пока эта группа «Кино» ему и не особо нравилась. Толян сказал, что там японец поёт, а так и не слышно, вроде бы по-русски, без всякого выговора.

После дембеля, Витёк сначала чесал репу, куда податься, но потом пришло письмо из местной ментовки, с приглашением в доблестные органы, и он прервал свои раздумья. Если разобраться, а чего там думать то? В путяге он отучился на слесаря, а значит на завод фрезеровать, как и батя. Только Витёк рассудил так: в милиции и перспектива может быть, и пенсия раньше, и выслуга, и лишнюю деньгу из пьяни всякой можно сшибить. Вот и заделался Витёк охранником правопорядка.

Не отслужив и полугода он, как это всегда было ему свойственно, обзавёлся нужными связями: от самого последнего рядового до полковника Никанорова. Работёнка оказалась вполне себе и не сказать, что пыльная. Ходил он по улицам, гонял гопоту, да цыган всяких у вокзала. Кстати пришлась и антиалкогольная кампания, которую развернул Горбачёв, пытаясь спасти нацию от алкоголизма. Пьяных, которых Витёк не задумываясь вытрясал, как Буратин, стало в разы больше. Борьба за трезвые умы граждан шла неважно, как жрали, так и продолжали жрать, только теперь не нормальную водку, а химию всякую, оттого и валились без сознания.

Однако, бегать по улицам и собирать пьянь Витьку вскоре надоело. Стал он задумываться о более тёплом местечке. Неожиданно началась очередная чистка кадров, от нерадивых элементов, позорящих мундир, а Витёк чего, ещё не успел ничего такого, да и знакомство с полканом помогало в этом плане. В общем предложили ему хорошую должность, правда секретную. Оказалось, в милиции есть специальный отдел, который работает непосредственно по охране всяких там спецобъектов, лабораторий разных. Работа не бей лежачего — сиди целый день, плюй в потолок, а оклад двойной и плюс премиальные. Полковник Никаноров поспособствовал переводу туда, у него там кореш в кадрах сидел.

— А чего? — сказал он, хлопнув Витька по плечу. — Ты парень ладный, биография у тебя хоть в газете печатай: батя всю жизнь на заводе в передовиках, мать в школе учительствует, детишек советских уму разуму просветительствует. Сам ты отличник боевой и политической, старшим сержантом уволился, предлагали на сверхсрочную остаться, чего же хорошему парню не посодействовать в благоустройстве.

Уже напоследок он, как бы вскользь сказал, придержав Витька за рукав.

— Вить, ты это, своей, там скажи, что Татьянка моя в магазин сегодня заскочит, пусть она там ей мяска хорошего оставит пару кило.

— Хорошо, Анатолий Павлович.

На службу Витёк приходил к восьми, в неприметное двухэтажное здание, во дворах малой Дорогомиловки. На втором этаже, в самом конце коридора, за железной дверью была небольшая комната в которой было много проводов и разной мудрёной приблуды с мигающими лампочками и бегущими надписями на красноватых циферблатах. Раз в неделю приходили парни в штатском, запирали дверь и переписывали с этих приборов какие-то данные. Ещё в комнате стоял стол, на нём телефон, под стеклом, на столе, бумажка с телефонами, по которым следовало звонить в случае ЧП. Ещё стоял непонятный магнитофон, вроде «Весна — 202», только какой-то переделанный. Витьку нужно было просто вовремя менять кассеты в этом приёмнике.

Смену он принимал в восемь утра. Потом выпивал чашку крепкого бразильского кофе, который давала Нателлка и ровно в восемь пятнадцать Витёк переворачивал кассету, нажимал на зелёную кнопку над которой было написано «Пуск» и всё — делай, что хочешь!

Что это за объект Витька не знал, да и ни к чему, как говорится: меньше знаешь — крепче спишь! Вот он и не вникал. Перевернул кассету, да плюй в потолок. Постепенно он притащил в эту комнатёнку, вместо жёсткого табурета, пусть потрёпанное, но вполне себе креслице, кореш один из мебельного магазина подогнал списанное. Притащил «Электронику — 211», в общем стала совсем лафа, а не работа!

Однажды Никаноров, за армянским коньячком, разговорился.

— А ты знаешь Витенька на какой важный объект я тебя устроил?

— Неа.

— Я сам только давече узнал и то случаем. В баньке парились с одним комитетчиком, а тот и рассказал, что изобрели наши учёные такой хитровыдуманный приборчик, который мозги людям засирает.

— Это как так?

— А просто! В каждом районе, на каком-нибудь здании, вмонтирована неприметная антенна. И на весь район она вещает такой сигнал, который вдалбливает в головы простую мыслю: мол, в стране всё путём, ну там, типа, партия — ум, честь и совесть эпохи, коммунизм — наше светлое завтра! Чтобы особливо не оглядывались люди по сторонам и не вникали в происходящее, а то как вникать начнут — на вилы всех этих коммуняк надсадят. А люди ничего не замечают, их обработают такими вот волнами и забывают они всё, что там заметили, в голове у них начинает играть что-то типа: Ленин такой молодой... И всё, вся мысля диссидентская рассеивается.

— Не может быть, и что, никто ничего не чувствует?

— А как ты почувствуешь? Тебя облучат, а ты и рад стараться, коммунизм строить и всё само собой, будто так и было, вот так-то, Витёк... Так что ты там у себя клювом не щёлкай, а то как просрём страну нашу великую, превратимся в какую-нибудь Канаду, выучимся по-англицки балакать.

— Палыч тебе походу хорош, понесло тебя куда-то, — усмехнулся Витёк, но так как-то настороженно, вроде бы проверяя, шуткует полкан или по серьёзному травит, про антенны эти.

Анатолий Палыч широко усмехнулся, давая понять Витьку, чтобы не напрягался, что пошутил он.

— Ну ты даёшь Витёк, голову то включай, кто мне, полковнику милиции, такую информацию расскажет?

Конечно Витёк не поверил в такой бред, но теперь он изредка стал прислушиваться к себе, не излишне ли он патриотично настроен; нет ли мыслей записаться на строительство БАМа или ещё на какую стройку коммунизма; и не слыша в себе таких призывов успокаивался, а когда невзначай начинал напевать что-то вроде: где-то далеко идут грибные дожди, то резко осекался и оглядывал соседние крыши в поисках той самой антенны.

Толик уже был на низком старте, когда Витёк вошёл в комнату и сразу подскочил с кресла.

— Ну, чего, нормально всё? — спросил дежурно Витёк.

— Нормально, нормально, что ей, дуре, будет — крутится и крутится.

Витёк положил на стол полиэтиленовый пакет с яркой картинкой залихватски оседавшего быка ковбоя, с надписью Marlboro.

— Ничего себе авоська, ненашенская небось! — искренне восхитился Толян.

— Ага, корешок из Польши привёз. Он говорит там все с такими ходят, авосек, как у нас, вообще нет. А этот пакет купил, донёс продукты до дома, да и выкинул на помойку. Прикинь, буржуи зажрались!

Толян вскинулся было уже бежать, но спохватился.

— Забыл спросить, ты кассету с Кином послушал? Как тебе, класс, скажи?!

— Слушай, что-то не врубился я на самом деле, ты говорил, что там японец поёт, а там всё по-русски, да и музон корявенький.

— Да японец там, только русский.

— С дальнего востока что ли?

— Нет, вроде как, с Ленинграда, а там кто его разберёт. Ты дослушал до конца?

— Нет, только первую сторону.

— Ты дослушай, там песня есть вообще зашибенная — «Перемен» называется. Ну, ладно, побежал я.

— Давай!

Смена плыла ни шатко ни валко. Прослушал Витёк до конца, навязанную Толяном запись, и всё равно не врубился, чего хорошего в этом «Кино»- то и дело Модерн Токинг или Аттаван! Витёк вытащил кассету с «Кином» и положил её около пепельницы сделанной в виде голой бабы, которую Нателлка привезла из Болгарии.

У Витька всегда было с собой две пачки сигарет: почти полная Camel и почти пустая пачка Космоса. Витёк старался хорошие сигареты курить реже и в основном налегал на советские. Когда он докурил, то услышал неприятный звуковой сигнал, напоминающий о том, что кассета в чудо-приёмнике закончилась и её пора переворачивать. Поменять кассету Витёк не успел, распахнулась дверь и в комнату ворвался Сашка Скворцов, сержант, который дежурил внизу на КПП. Лицо его было перекошено от проявившейся на нём озабоченности.

— Полкан, твой бывший, звонил, — захлёбываясь частил Скворцов, — там, в общем, мать у тебя в больницу увезли с сердцем, прям из школы, больше ничего не сказал. Иди вниз к телефону, я посижу тут.

Мысли путались, бежали совершенно беспорядочно: что делать? Куда звонить? Вспоминал друзей и подруг, которые работали в системе здравоохранения. Впрочем, всех этих людей, спокойно могла заменить Нателлка. Витёк так и не запустил кассету, положив её на стол рядом с пепельницей.

— Ты это, Сашка, поставь вон ту кассету в приёмник, я сейчас, — крикнул уже выбегая Витёк.

Пока он бежал вниз, вспоминал, как и что было с утра, как мать чувствовала себя, может жаловалась, но ничего не всплывало в памяти. Может и жаловалась, только Витёк спросонок и не обратил внимания, подумав, что мать опять дуркует.

 

— Что там, как она, чего, куда? — кричал в трубку Витёк.

— Плохо дело, Витёк, с инфарктом её свезли, — спокойно, говорил Палыч, — ты только не дури, не вздумай с поста никуда дёргаться, я куда нужно позвонил, всё сделают. Ты ей в любом случае сейчас не помощник. Всё понял?

— Да, товарищ полковник.

 

Сашка вскочил изо стола, едва Витёк с белым лицом рассеяно ввалился в комнату.

— Ну, чего там, как мамка?

— Плохо.

— Ну, ты это, давай держись, — сказал Сашка и хлопнул Витька по плечу, при этом дебильно хмыкнув. — Там, я у тебя это, пару сигареток из пачки с верблюдОм взял, ничо?

— Ничего, — смотря в пол, всё ещё не собравшись после того как рассыпался на части, ответил Витёк. — Ты кассету включил?

— Включил, включил, — махнул он рукой и убежал.

Сам не ожидал от себя такой реакции Витёк: прикуривая дрожали руки, отступила тревога и голову заполнило тупое безразличие ко всему происходящему вокруг и к приёмнику этому, и к сигаретам импортным, и кассетам, будь они не ладны, Нужно было просто высидеть остаток смены и мчать к матери в больницу. Не простит он себе если, не дай Бог помрёт она.

 

Мать быстро встала на ноги. Помогли и Нателлка харчами, и Палыч лекарства достал импортные. В общем, слава Богу! Только вот со страной начали происходить странные вещи: Горбач по телеку обнимался с Рейганом, много говорили о разрядке, что холодной войне конец, что теперь русские и американцы братья на век. Те группы, что были запрещены — теперь пели по радио и по телеку; показывали запрещённые фильмы, печатали запрещённых писателей и на чём свет стоит, каждый советский человек костерил коммуняг.

Словно, в один прекрасный момент, все дружно сошли с ума. А тот самый японец, Виктор Цой, который вовсе и не японец оказался, а кореец, теперь стал суперзвездой, в фильмах его снимают, песни отовсюду звучат, и песня эта «Перемен» теперь чуть ли не гимном стала. Все только и слушают это «Кино», да и Витёк прислушался, понравилось ему. Это всё Толян, тогда плохую запись ему подсунул просто. Толян долго волком смотрел на Витька, типа, затёр он кассету ту, шум один какой-то с попискиванием, а Витёк и не помнил ничего, в прострации был, когда узнал, что мать в больницу попала.

Витёк иногда размышлял, над тем, что Анатолий Палыч говорил тогда, про антенны. Набрехал значит, всё-таки. Ведь если бы такие антенны были на самом деле, то как бы сейчас все эти события сумасшедшие произошли? Тогда все под гипнозом ходили бы и «Интернационал» пели, а все теперь «Группу крови» поют. Нет, хернёй он на работе своей какой-то занимается. Бесполезно проводит время, и чувствовать он себя стал бесполезным, как и весь советский строй — один сплошной совок из которого нужно валить.

Впрочем, валить из совка Витёк пока не спешил, капиталы нужно было сначала нарастить, подготовить почву, а там можно было и рвануть в какую-нибудь цивилизованную страну, вроде ФРГ или США. Были у Витька уже мыслишки бизнесом заняться. Ведь Нателлка из магазина ушла, открыла кооператив — из Японии гнала теперь компьютеры, и его, Витька, в компаньоны звала. Ты, она, говорит — хоть и не семи пядей во лбу, но парень представительный, коммуникабельный, говорить с людьми умеешь, сходишься с ними на раз-два, давай сделаю тебя свои замом. Типа, чего тебе в твоей ментовке ловить? Ну станешь полканом, если повезёт и кроме лысины и геморроя ничего к пенсии не заработаешь, а у тебя мать болеет...

В общем-то Нателлка, как всегда, права, — так думал Витёк, — завтра секретную конуру эту за ненадобностью прикроют и опять пойдёт он на улицу. Да и время такое — перспективы нереальные, горы можно свернуть если контакт с правильными людьми наладить и в правильное место попасть. Так что с милицией нужно заканчивать, тем более что и секрет уже не секрет — в здании, в которое можно было войти только по пропускам, торговали шмотками на первом этаже и ещё всяким другим барахлом. А парни те в штатском, которые приезжали снимать показания, уже давно не объявлялись. Так что Витёк уже всерьёз намерялся стать бизнесменом!