Любовь. Ницца

5

Итак, госпожа Адлер посещала своего терапевта, помогавшего ей излечиться от воображаемых душевных проблем. Еженедельные ее визиты на улицу Терний, на мой взгляд, никак не способствовали матримониальному благополучию, зато благодаря им (я не мог не отметить) она стала лучше спать и с удовольствием ела.

Горький опыт подобного вмешательства в нашу с Кларой жизнь заставил нового Гарри Адлера, рогоносца в прошлом, с должным пристрастием отнестись к жениному окружению. Я не был посвящен, однако был терзаем любопытством, а потому предложил госпоже Адлер свою кандидатуру в качестве сопровождающего, я даже готов был не на шутку обнажиться перед шарлатаном от науки, каким считал психотерапевта моей жены, кто бы он там ни был, и в этом виде быть распятым в его кабинете, но госпожа Адлер наотрез отказалась принять мою жертву.

Наши с ней вечера госпожа Адлер заместила садовым клубом (дамское сборище Альмы Горвиц, жидковолосой брюнетки, живущей через дорогу), где (по словам мужа Альмы, встреченного мною в отделе вин) вместо того, чтобы обсуждать способы удобрения почвы с целью разведения многолетних растений, элегантные и не очень матроны среднего класса пили коктейли и сплетничали обо всех подряд. И в конце концов как всякому мужчине моего возраста — я все еще далек от мысли называть его почтенным, — мне тоже пришлось обзавестись подходящим занятием, компанией приятелей, с которыми я мог бы несколько вечеров в неделю дегустировать виски, и холодильником для вина. Я не пытался выпытывать у госпожи Адлер подробности ее сеансов, немыслимых размеров счета — достаточно убедительное свидетельство, что подлые эти встречи происходили один на один. Могу лишь предположить: там решалась судьба не только моя, но и кухонных полотенец, маленьких негодяев, никак не сочетавшихся с законной настольной парой по имени Соль и Перец.

Иногда, ссылаясь на терапевтические нужды, госпожа Адлер задавала вопросы, становившиеся раз от разу все нелепее. Так, повинуясь ее просьбе, я был вынужден вспомнить и весьма обстоятельно рассказать о нашем знакомстве (некоторые, филигранные в своем эмоциональном изяществе, детали пришлось выдумывать на ходу) и о том (я перечислил), какие из присущих госпоже Адлер «положительных» (sic!) качеств тогда особенно привлекли мое внимание. После чего мне велели ответить как на духу, оправдались ли мои надежды, и доволен ли я (по шкале: выше всяких похвал — отлично — очень хорошо — хорошо — не слишком плохо — вполне удовлетворительно — могло быть и лучше — просто ужасно) своим выбором и браком.

Этим дело не кончилось. Однажды за завтраком я приметил в госпоже Адлер едва уловимую нервозность. После пренебрежительной прохладцы последних месяцев, я решил, это добрый знак. Судя по напряженному лбу моей жены, кратким касаниям ее взгляда, она явно хотела мне что-то сказать.

— Если тебя не очень затруднит... Словом, не составишь ли ты небольшой список преимуществ нашего... скажем так, союза? — произнесла наконец госпожа Адлер, пододвигая ветчину и с умышленной безмятежностью глядя мне в лицо.

— Список? — спросил я со смехом и удивлением.

— Да, пунктов десять-двенадцать, о большем я не прошу, — сказала госпожа Адлер абсолютно серьезно.

— Хоть не понимаю, на кой он тебе сдался, но... Что ж, изволь!

Признаюсь, я хохотал во все горло, воображая, как мое сочинение будет зачитано вслух и с особой тщательностью разобрано по косточкам в месте, куда мне самому путь заказан. Не желая обмануть ничьих ожиданий, я писал насколько мог старательно и прилежно и был почти честен в своих суждениях. В качестве образца подошло «Руководство для отличных жен» (глава «На пути к несбыточному счастью. Пошаговая инструкция»).

«Положительные стороны брака супругов Адлер:

Пункт первый — обоюдное чувство глубокого личного удовлетворения.

Пункт второй — вафли и бекон на завтрак.

Пункт третий — отсутствие детей и домашних животных.

Пункт четвертый — отсутствие посторонних лиц (любовников и любовниц — ужасные люди!) в наших отношениях.

Пункт пятый — госпожа Адлер отличная жена и хозяйка.

Пункт шестой — госпожа Адлер не ставит под сомнение мою добропорядочность, поэтому я ночую дома.

Пункт седьмой — прекрасно декорированный госпожой Адлер дом.

Пункт восьмой — у госпожи Адлер приятная улыбка и голос, который действует на меня успокаивающе.

Пункт девятый — госпожа Адлер всегда свежа и игрива.

Пункт десятый — возможность совместных путешествий.

Пункт одиннадцатый — отсутствие страха смерти в одиночестве в холостяцкой квартире.

Пункт двенадцатый — перспектива благополучной старости, проводимой в заботах друг о друге.

Пункт тринадцатый — здоровые и насыщенные сексуальные отношения (я все еще надеюсь).

Подписываюсь под каждым словом в здравом уме

любящий тебя Гарри»

Над пунктами первым, шестым, девятым и двенадцатым (восстанавливаю его по памяти, поскольку оригинал уничтожен) пришлось основательно попотеть, но все же мне удалось даже перевыполнить план. У госпожи Адлер и ее шарлатана, как оказалось, тоже был план, и согласно ему, проявляя незаурядную изобретательность, они день за днем подбирались ко мне, только понял я это, увы, слишком поздно. Оставив прелюдии, госпожа Адлер стала спрашивать напрямую, отчего я не женился на ней сразу, как поступил бы на моем месте всякий порядочный человек, а мурыжил ее почти три года («Если тащить форель из воды слишком медленно, знаешь, что ты в конце концов вытащишь? — Полудохлую форель!»). Надо ли говорить, что я был оглушен вопросом? Еще более неожиданным для меня оказалось сравнение госпожи Адлер с форелью. Но я прозрел, ибо эту словесную пощечину отвесила вовсе не ее рука. Придя в себя, я сказал: если госпожа Адлер хорошенько вспомнит, в то время я был беден, как церковная мышь. К тому же развод с Кларой — дело не быстрое...

— Ложь! — вскричала госпожа Адлер и посмотрела с такой ненавистью, что я, опешив, отступил назад.

Безвкусная эта сцена происходила в декорациях гостиной. Госпожа Адлер стояла посреди комнаты, брезгливо держа двумя пальцами мой легкомысленный опус (отдельные его пункты — какие именно, я разглядеть не мог — отмечены красным), словно желая отстранить его от себя.

— Ложь от начала и до конца! — сказала госпожа Адлер уже чуть спокойнее, терзая ногтями листок. — Тебе это известно.

...И, если госпожа Адлер хорошенько подумает, продолжал я, изо всех сил пытаясь казаться невозмутимым, то вспомнит и то, как и когда мы сумели купить наш миленький славненький дом.

Наспех заготовленная уловка не сработала. Вдоволь исхлестав меня воображаемой плетью, госпожа Адлер взяла в руки дубину. Госпожа Адлер выразила сомнение, настолько ли сильны мои чувства (произнесено с едкой ухмылкой) к ней, и не любил ли я на самом деле все эти годы Клару или другую. Кроме того, было бы куда разумнее с моей стороны проявить терпение и такт по отношению к собственной жене, а не пытаться вовлечь ее в неописуемую грязь.

— Другую?! — воскликнул я с изумлением.

Госпожа Адлер налила себе воды и теперь пила, стуча о стакан зубами.

— Вот именно! — сказала госпожа Адлер и с решительностью поставила стакан на комод.

И не в этом ли кроется причина того, почему я не замечал, как она на самом деле несчастна. Викторина неудачных вопросов завершилась, госпожа Адлер перешла к утверждению: я, пусть сам того не желая, испортил ей жизнь, но она не намерена допускать, чтобы я окончательно погубил то немногое, что от нее (жизни госпожи Адлер) осталось. После чего, полагая, будто сумела нанести мне достаточный урон, она по привычке заперлась в ванной, и я — надо отдать должное выдержке — не последовал за ней и не пытался клянчить у дверей.

Я вышел из дома. Не зная, куда себя деть, дошел до конца улицы. У рыжебокого дома Биллей, вдоль которого были наставлены, как придется, складные стулья, самодеятельные скульптуры, изображавшие пухлых прелестниц, все как одна похожих на госпожу Билль, тут же перевернутой валялась зеленая лошадь-качалка Билля-младшего, я свернул. Начинало темнеть, свежо и остро пах чей-то подстриженный газон, и было одно место, где деревья, росшие вдоль дороги, смыкались над нею кронами, образуя нечто вроде сказочного свода. Я прошел под ним, ища тишайший уголок, в котором могла бы укрыться кроличья нора. Вместо нее одном из двориков, чья изогнутая решетка не скрывала содержимого, наткнулся на целую ораву попугаев. Подъехало и остановилось такси. Водитель, разудалый малый с папиросой на губе, спросил меня, указывая на каменный забор — у калитки уже светила ночная лампа и было написано «Авнер Шац, зубное протезирование» — не это ли номер тридцать четыре. Я сказал, что понятия не имею. Он махнул мне рукой и стал разворачиваться. Не долго думая, я открыл дверцу. Пока он сдавал задним ходом, плюхнулся на сиденье, где под моим задом хрустнула забытая опрометчивым пассажиром упаковка чипсов, и назвал адрес паба.

Напился я основательно. Отличнейший скотч скрасил мрачность мыслей. Назад я шел пешком. Ночь выдалась сырая, с хлестким ветром. Наставленные вдоль улиц фонари заглушали роение звезд.

Вернувшись, я первым делом снял ботинки. Дом был сумрачен и мертв. Мне оставалось только гадать, спит ли госпожа Адлер в нашей постели или собрала вещи и... — от одной этой мысли у меня мороз шел по коже. Чтобы наказать себя неизвестностью, — разве моя черствость и загубленная жизнь госпожи Адлер не должны получить отмщение? — я выпил вина и только потом позволил себе поднялся в спальню. В плавучем свете, идущем сквозь окно, — постель и вытянутый на ней знакомый силуэт, повернутый спиной. Стараясь не наделать шуму, с большой осторожностью я стянул свитер, штаны — когда расстегивал ремень, оглушительно звякнула пряжка — пришлось свернуть рулетом. Тихонько забрался под одеяло, а именно под ту его часть, полагавшуюся мне вкупе с половиной супружеского ложа.

Меня не покидало предчувствие, что вот-вот должна разразиться немыслимая катастрофа, и она не заставила себя ждать. Был теплый вечер конца апреля. Госпожа Адлер, с которой мы намечали изображать счастливых супругов на ужине у знакомых, пропадала неизвестно где. Представление начиналось в шесть, и ей это было известно. В половине шестого я набрал ее номер — никакого ответа. Я позвонил снова: после двух длинных последовала череда коротких гудков — мой звонок разъединили! Я посмотрел в окно, надеясь увидеть, как моя жена идет от калитки к дому, это хоть бы отчасти объяснило ее оскорбительное поведение.

Дорожка была пуста. На противоположной стороне улицы чета Горвиц выползала из своего видавшего виды автомобиля. Увидев меня в окне, они синхронно подняли в знак приветствия руки, и Альма что-то сказала мужу, приблизившись к самому его лицу, будто опасалась, что на таком расстоянии я мог бы их подслушать. Должно быть, эта молодящаяся из последних сил гиена, зазывавшая госпожу Адлер на свой шабаш, знала больше моего.

Я же звонил еще и еще, пока наконец не вспомнил, что после завтрака госпожа Адлер собиралась к подруге. Позвонил туда — телефон оказался занят. Картины, одна ужаснее другой терзали меня: банальнейшая авария — ограбление и убийство (неслыханная вещь!) — случайное падение с крыши — потеря памяти во время сеанса гипноза. От мысли о том, что случись действительно невообразимое, мне бы уже сообщили, наступило относительное успокоение, однако длилось это недолго. Было шесть с четвертью, когда болтливая подруга госпожи Адлер, соизволила набрать мой номер. Нет-нет, госпожа Адлер в самом деле (прозвучало не очень уверено) весь день пробыла тут. Поразительно, как люди способны не замечать времени, когда... На просьбу позвать мою жену сию минуту к телефону, она сказала, что, к сожалению, госпожа Адлер только-только вышла, вероятно, очень вероятно, вспомнив о приглашении. И в самом деле (отвратительно медленно протянула она), нельзя же винить бедняжку за такую забывчивость, учитывая, сколько ей приходится выносить... (тут она осеклась, как видно, поняв, что сказала лишнее). Конечно, она передаст госпоже Адлер, если вдруг увидит ее сегодня...

И не слишком вежливым с моей стороны было бросить трубку, ведь в сущности эта женщина ни в чем не была передо мною виновата, и уж точно не была виновата в том, что телефон госпожи Адлер по-прежнему отказывался связать меня с нею.

Не знаю в точности, сколько я просидел недвижим, созерцая благополучно и неряшливо обставленную нашу кухню, усыновленные госпожой Адлер без всякого разбора милые моему сердцу вещицы, хотя в душе бился будто изъятый из водоема карп.

В восемь двадцать три хлопнула входная дверь. Какая-то возня в прихожей. Вкрадчивые шаги по темной и пустой гостиной. Затем в кабинет — никого. Мягкий, отраженный подушкой удар сумки, брошенной на диван. Как человек, который не надеется никого застать, госпожа Адлер вошла в кухню и зажгла свет.

— Ты здесь, — констатировала она, — Почему в темноте?..

Продолжить не удалось, за окном душераздирающе заорала кошка, вспыхнул садовый фонарь, и госпожа Адлер наконец вздрогнула.

— Послушай-ка, — сказал я, стараясь не злиться, — я вовсе не собираюсь читать проповедь, и, скажу больше, меня даже радует твоя новая самостоятельность, но не твои якобы собственные решения, которые ты принимаешь с подачи наглого шарлатана, и при том совершенно наплевав на меня. Не стану говорить (в этом нет смысла) о некоторых простых обязательствах, которые жена имеет по отношению к мужу, если они оба куда-то приглашены. Я лишь хочу понять (поскольку все же имею на это кое-какое право), где ты была столько времени.

— Не стоит так нервничать, — сказала госпожа Адлер тоном своего психотерапевта и машинально оправила свисавшую с ее стороны загнутую неровным углом скатерть, — В конце концов ты это заслужил.

— Я все еще жду объяснений! — сказал я громче, чем рассчитывал.

Я хотел, чтобы она соврала.

Госпожа Адлер стояла у стола и делала вид, будто разглядывает журнал по обустройству дома, в который давным-давно шутки ради я вклеил наши вырезанные из свадебных фотографий лица, — поразительное самообладание! Я вырвал у нее журнал и бросил его в раковину.

— Ах, я вовсе не уверена, что тебе и вправду стоит это знать. И мне бы не хотелось задеть твои чувства... — сказала она, точно продолжала прерванное откровение. — Словом, тут замешан другой мужчина. И у нас с ним... Не роман, конечно... это была бы ужасная, просто ужасная пошлость. Но все же... Что-то, я думаю, эпизодическое.

«Пошлость»? «Эпизодическое»?! Я молча и отупело уставился на нее, я действительно сомневался, в своем ли она уме.