Без названия (пока). Часть первая.

 Мсье Фредерику, с благодарностью за созданные миры.

М.А.

Середина апреля в Прогулке всегда отвратна. Впрочем, как и середины прочих месяцев и начала их и оконечности. Душная пыльная скука. В Белизе приходится существовать прошлым, каждый раз вываривая себя в одном и том же бульоне прожитого. Забывая про чистку обуви и бритье. Забывая себя. Время дохло здесь. Умирало в корчах прямо на пороге нашей комнаты. Все как в центре смердящей диавольской задницы. Пустота и зловоние.

Зато, здесь жизнь, а в иных местах ее нет.- успокоил я себя. – В вулканах, на Солнце, на Луне. Вот там точно ничего. Вот где по настоящему гнусно. Вот где без-жиз-нен-ность.

Вид из нашего окна открывается унылый. Пятьдесят метров пыльной дороги и кусочек мэрии с поникшим флагом. Я наблюдаю неспешную жизнь и краем уха слушаю откровения, выдаваемые Грандиозным своему собеседнику. Тот качается на калечном стуле, закинув ногу на ногу, являя вселенной пропотевшие полурасползшиеся носки. Забота Пухлого плещет через край, комбинируясь в прямо таки отеческие наставления.

- Когда пойдешь через реку, - посоветовал Моба, - Сразу не плыви. Там поркос доеденефене. Твари только и ждут, что кто-то сунется. Оглядись сначала. Если тебя возьмут, Куно оторвет твоего хуана и высушит. Я знаю, он это сделает даже в мексиканской тюряге. Это будет катастрофа, чувак, катастрофа! Ты же любишь попарить свой перчик, в какой нибудь кашмировой варежке? Если прокакаешь, тебе нечем будет смешить женщин. Представь, как это грустно!?

- Кашемировой, господин старший инспектор, - машинально поправляю его я. Он морщится.

Моба человек. Моба гарифуна (1). Раскосые глаза и кожа цвета вареной сгущенки. Ко всему этому великолепию прилагалось двадцать стоунов жира и мяса. Природа дала ему все, отобрав у менее удачливых! Он кубометричен во всех измерениях! Это дитя Пикассо и Жоржа Брака! При взгляде на него Акебоно заболел бы золотухой! Да что там говорить, мир был бы более убог, если бы папаша Мобы не встретил его мутер!

Толстый - авторитет для всей Оранжевой прогулки (2). Старший инспектор таможенной службы Ее Величества, это не гемморойный узел, это много хуже. Как неизлечимая боль в заднем проходе, для любого живущего в полутьме поездок к родственникам в Мексику. Желудок может создать массу неудобств жаждущим заработать.

- Зачем Куно мой хуан, Моба? – поежился наш перевозчик, неопределенной национальности крыса с сохлой соплей в ноздре. От него несло жадностью и страхом. Да- да, эти вещи пахнут. И пахнут отвратно.

- Откуда я знаю? Да и кто такой Куно? Его никто до сих пор не видел. – в бутылку, из которой Толстый прихлебывает мескаль, спикировала муха. Старший инспектор, сопя, занялся ее извлечением. Насекомому очень хотелось остаться в чистом элизиуме, и оно, пьянея, недовольно сучило лапками. Палец Величественного в горлышко не влезал. Поразмыслив, он избавился от конкурента, произведя очередной глоток.

– Никто! Но за два дня можно приподнять пять сотен, неплохо, а? Стоит оказаться на том берегу, считай, они у тебя в кармане, – продолжил он, переваривая муху. Та путешествовала в изгибах его кишечника. Фасетчатые удивленные поворотом событий глаза взирали на мощные стенки пищевода Мастодонта.

- Ладно, только в Мериду (3) я не попрусь. И деньги вперед. – отрезала крыса. Упоминание Куно пугало перевозчика, по Прогулке давно ползли туманные слухи о том, о сем, но пятьсот монет, есть пятьсот монет. Да и уважение Старшего инспектора было совсем не лишним. Никогда не знаешь, чье уважение тебе понадобится в следующую секунду. Судьи, палача, уборщика в супермаркете, полицейского, учителя или Деда мороза.

Пухлый почесал выпиравший из-под пятнистой рубашки живот. Две пуговицы отсутствовали, позволяя мухам отдыхать в зарослях волос росших из смуглого грунта.

- В Мериду и не надо. Наш груз кинешь на заправке у Бено. – довольно протянул Опухоль и кивнул на два объемных свертка на столе, – потом в Пуэбло Икито встретишься с Хесусом и передашь ему пакет Куно. Здесь, двести монет. Хесус отдаст тебе остаток. Не напутай там. Десять дней назад поркос законтачили залетного на двести грамм. Он только сейчас снова начал гадить без посторонней помощи. Его месили всей сменой, прикинь!? За месяц до этого кто-то умудрился протянуть два двести и продать в Мериде. Им отменили отпуска и выдали каждому по списку пару пендалей. Ты же не хочешь быть главным блюдом на празднике?

- Ну, это же не трафик, да, Моба? – крыса покосился на наши свертки.

- Мы вне трафика, ты же знаешь. И никогда в нем не были. Макс, - Слон кивнул на меня, - не даст соврать.

- Знаю, - тихо ответил его собеседник и заверил.- Послезавтра буду у Бено.

Довольный перевозчик испарился, пакет Куно был тяжелым и оттягивал руку. Что было в нем? Каждый раз груз отличался по весу и форме. Я полагал еще пара- тройка ходок через границу и некто на том берегу обзаведется разобранным «Абрамсом» или «Центурионом». Останется переправить башню, пару деталей и все. Гуд бай, Мерида, здравствуй какая нибудь «Освобожденная территория» во главе с человеком, глядящим на мир из-под фуражки с высокой тульей. Мир, Труд, Равенство, Братство, Средние танки. Добро пожаловать, господин Пиночет! Имениматика! Коктейль, от которого будут болеть головы у соседей и правозащитников всех расцветок. Мне было приятно участвовать в этом.

Бесчеловечный режим пал, - напишут в газетах, - да здравствует революция! Свобода или смерть! Мы победим!

Я их обязательно прочту, эти статьи. Вранье, умноженное на вранье, цепляющееся за вранье, основанное на нем же. Круговорот, из которого нет выхода. Самое смешное, что за весь этот кал у тебя потребуют деньги. Узнай последние новости, пробормочет туалетная бумага. Всего пятьдесят центов, заверит она. Мне уже жаль этих денег. Все то, что нам сообщат, я могу придумать совершенно бесплатно. Экономия, ага?

Моба постно сложив руки на животе, занимался рассматриванием портрета Ее Величества висевшего на нашей стене. Жужжавшие в плотном, перезрелом воздухе мухи, образовали нимб над его потной плешью. Он выглядел скромным мучеником с задом покоящимся на проперженном стуле. Святым Августином без осла, завязшим в тяжких раздумьях.

- Вот скажи мне, Макс, зачем мы живем? – в темных глазах Мамонта переливался выбродивший сок жеваных листьев агавы. Поскользнувшись на парах спирта, он с разбегу ткнулся в мрачную философию. – Куно, я, ты, Рита, Адела, мэр города, доктор Фрузе, все прочие? Мы тут сидим, потому что для чего- то предназначены?

- Мы, таможенная служба королевы, толстяк, и имеем небольшой интерес на сигарах. – назидательно сообщил я. – А доктор Фрузе пользует жену мэра. Взаимообразно. Про прочих не знаю.

- Ты чертовски прав, Макс (4). Хоть ты и сраный русский. - пробормотал он, принявшись тереть особо выделяющееся пятно на рубашке. То не сдавалось, расползаясь, все больше. (Патриа о муерте! – заявило оно и осталось на родине. Венсеремос! – объявило оно, и стало больше.) После двух глотков мескаля и минуты усилий человек-гора вздохнул. Теперь его грудь и живот напоминали сундук, обтянутый треснувшей посередине картой Бразилии. Над форменной пряжкой ремня зиял инфернальный провал пупка, в котором намеревалось поселиться суетное семейство мух.

Пухлый редко впадал в уныние. Его способ существования резок и стремителен. Решения быстры, как и его огромные клешни в сети мелких шрамов. Я видел, как он обрабатывает залетного мерзавчика в баре «У Пепе». Это был балет! Танец с саблями! Хачатурян отдыхает! Феерия боли! Много дешевле чем у стоматолога! Из зубов оставленных на полу можно было набрать добрую часть клавиатуры рояля.

- Сколько у нас еще осталось, Макс? – печально поинтересовался Бегемот.

- Двадцать семь упаковок «Черчилля»(5).

- С теми, у Бено, выходит по пять тысяч на брата?

- Примерно, но он еще не отдал за прошлую партию. Говорит, все переходят на сигареты. Сигары слабо берут. На вчера, мексы приняли пять крыс с начала месяца. Неплохой результат, согласись? С двадцатого у них усиление по трафику. Будет сложно доставлять товар, Моба.

- Имениматика! – выдыхает Старший инспектор.

 

---

Через Белиз шагает трафик. То, что не доплывает в Штаты морем и не долетает самолетом, ползет в цветастых мексиканских камионах, в древних легковушках в нишах для запасных колес. Под ворохами фруктов, в сортирах домов- прицепов, в аптечках, в крышах, в днищах. Белый, хмурый, пыль ангелов, грустный, перец, эйч, все это говно (6). Мы трафик не любим. Мы с ним боремся, как можем. Но особо не потеем.

- Предъявите вашу декларацию, мистер. Везете что нибудь запрещенное? Оружие? Наркотики? Лекарственные средства, запрещенные к провозу? Какой суммой валюты располагаете? – стук штампика. Толстяк умудрялся залиться по пробку и протрезветь несколько раз за день. Мне представляется его печень гигантских размеров, жгущая мескаль (7) в качестве топлива. Старший инспектор внутреннего сгорания грязен, пьян и философичен.

Граница с Мексикой в тридцати километрах. Все наши дни состояли из ожидания бедолаг намеревавшихся проскочить транзитом. Мексы заворачивали всех.

- Ближайший пост таможенной службы Белиза в Оранжевой Прогулке, мистер. Вам необходимы документы. Нет, на месте мы не договоримся. Нужна декларация и разрешение на выезд.– Поркос обстоятельны. Граница Мексики и Белиза это не бар «У Пепе». Тут все серьезно. Все создано для удобства. Все для борьбы. Все для победы. Что это был за лозунг? Что-то знакомое, из заснеженного Кемерово. Аля, шагнувшая в передоз. Навсегда. Аля, Аленька. Пушистая девочка ромашка. На хмуром. В восемнадцать. Все для победы! Мы боремся, но не потеем.

---

От безделья я принимаюсь измерять свою жизнь на карте с помощью погрызенной линейки. Мое существование укладывается в тридцать восемь сантиметров между Кемерово и Оранжевой Прогулкой, вся жизнь Мобы умещается на трех квадратных миллиметрах территории Ее Величества. Он огорчается, мистер Волдырь. Он негодует мескалем.

- Сраные русские, – произносит Пузо и ковыряет карту не очень чистым ногтем со следами зубов.

– Сраные русские, доеденефене. – он быстро учится. Моба уже более русский, чем прошломесячный студент из Москвы, путешествующий по Центральной Америке на папины деньги. Познания Бегемота велики и ему мало трех миллиметров.- Пойдем к Пепе, Макс? У него сегодня бобы!

- Сейчас, Моба, отчет доделаю, и двинем. – он не прикасается к бумагам, всю нашу суету рисую я. Их много этих листиков с гербами. Я тону в них навсегда. А корона желает знать больше, чем я могу нафантазировать. Толстый ожидает меня, коротая время с жужжащими насекомыми. Он взлетает на тяге в тысячу шестьсот двадцать килограммов на квадратный сантиметр (8). Она исторгается из редкозубого провала и трети метра легированного пищевода. Он уже спит, проветривая внутренности, из которых несется вагнеровский конец нибелунгов(9), когда я ставлю точку. Оглохшие мухи сидят на потолке.

- К Пепе?- справляется сонный китообразный.
- К Пепе!- ободряю его я. Он потягивается и лапает ручищами шляпу, сделанную из отходов половой тряпки. С этим предметом гардероба он не расстается никогда. Гнусный объект на два размера меньше чем необходимо, но, по уверениям Мобы, делает его солидней.

Владелец бара монархист. Длинный высохший кариесный монархист. У него малярия, Юнион над заведением и масса других проблем, вроде контрабандного алкоголя. Опухоль пылесосит его харч способный прожечь дыру в бетоне. Он напоминает довольного муравьеда раскопавшего термитник. Ложка мелькает, уменьшая гору источающих огонь бобов. Мне думается, что в Жиртресте скоропалительно умер землекоп. Вот если он был бы жив, для рытья котлована достаточно было: двух ведер хавки, Мобы, и пары столовых ложек (одну про запас). Сгребаемый рубон живет жизнью падающих звезд. Короткой и яркой. Чвак! Хрым! И он на дне пищевода. Сеньор Пузо беспощаден к еде.

А я пью пиво. В этой вязкой духоте есть не хочется. Пепе меня недолюбливает, считает подозрительным русским. Анархистом может быть. По его мнению, только они глушат пиво, а не виски. И еще, пиво дешевле в три раза. Это обстоятельство немаловажно для него. Бордельеро не понимает, что кружевное исподнее монархии уже истлело, а из прорех, не прикрытых ханжеским ситцем демократии, торчит наш волосатый социалистический зад, мой и Мобы. Он слеп, и завернут в потрепанный Юнион. А нам уютно чувствовать себя в ветхом шелке. Он верноподданен, А мы боремся.

Мы со Сдобным ведем борьбу за то, что бы каждый замусоленный вакеро (10), пинающий коров на выгоне имел при себе черут (11) какой нибудь «Коиба» или «Черчилль». Что бы каждый засранец, просиживающий кокосы на приставном стульчике в учреждении, мог дышать дымом Гаваны по сходной цене. Мы деремся за права немытых пастухов и плоскозадых бактерий. Мы за Кубу и против ограничений в припадке безумия наложенных нашими умственоотсталыми правительствами. Мы за Фиделя, и против пролежней на мошонке. И нам насрать на ограниченность некоторых. Мы социалисты. Так я думаю, пока Бегемот всасывает остатки соуса.

Расправившись с ведром тушеных бобов, Желудок, отставив тлеющую тарелку и оплавленные остатки ложки, громко рыгает. В воздухе мечутся частицы халапеньо, заставляя кислород вспыхивать. Зрелище внушительное, он приходит в свое обычное состояние духа и требует мескаль.

- После хавки, меня всегда мучает жажда, Макс. Такой уж я человек, -скромно заявляет старший инспектор.

Хозяин тошниловки вздыхает, но по нему видно, что тоскует он не сильно, Мешок Сала уважают все. И пара бутылок темного происхождения и дрянное пиво в полцены укладываются в расходы его небольшого предприятия.

- Что там, на завтра, Макс? – интересуется Пухлый. – Грузовики будут? Я собираюсь поудить рыбу после обеда.

- Вроде нет. Управление молчит. Значит, нет ничего. – Моба кивает и промывает внутренности спиртным. Он надут им, из ушей Величественного бьют фонтаны испарений. Бобы, покоящиеся в его желудке вступают в сложные реакции, вызывая леденящие урчания и всхлипы. Одним своим мамоном, заправленным рубиловом, Старший инспектор способен озвучивать семнадцать фильмов ужасов за сеанс. Он делал на этом большие деньги, если бы захотел.

- Только Рите ничего не говори. Она мои рыбалки не любит. – мы бредем в серости заходящего солнца. Моба благодушен и зачем то взвешивается на весах сидящей у бара на раскладном стульчике старухи.

- Пять долларов, - нагло объявляет ссохшийся нафталин. Толстый вглядывается в плохо видимую стрелку весов, давно покинувшую шкалу и бешено мчащуюся в бесконечность. Сеньор Мастодонт цокает языком, наблюдая ее полет. И вздыхает. Для него счастье в появлении цифр. И оно далеко.

 

---

Я сплю и вижу снег. В Прогулке его нет и по расписанию он назначен чуть ближе, чем конец света. Белые хлопья сыплют с темного неба, украшают волосы пухом. Холодно видимо, но я ничего не чувствую. Бреду куда-то, оставляя ребристые следы на светлом. Темные деревья, а люди снуют вокруг. Аля в вязанной ромбиками шапке. Она плетется рядом, ее лицо серо, а глаза пусты.

- Дай мне тысячу, Макс, дай тысячу, - просит она. – Мне очень нужно. Ну, пожалуйста.

Я роюсь в карманах, вытягивая смятые бумажки. У меня, их немного и на них почему-то подмигивающая королева. Она хохочет, путаясь в короне. Аля рвет купюры из рук и исчезает. Я не вижу ее лица, я уже почти все забыл. Зиму, Кемерово, следы, деревья.. Все.

Пытаюсь проснуться в липкую духоту. Прогулка потягивается в постели, слушая крики сельвы и звяканье велосипеда молочника.

-Два доллара сорок центов, тиа Долорес!

Моя хозяйка что–то бурчит ему. Морок не отпускает. Он липнет к каждому моему нерву. Мне тоскливо и я жалобно мычу, потирая ладонью лоб. Почему все так, Аля? Ну, почему? Снег еще сыплет в моем сознании. Вспоминаю похороны, холод, чей то плач. Глину свежего холмика. Вязну в кладбищенской грязи, оттираю подошвы об асфальт. Бред. Я семь лет в Белизе и десять не в Кемерово. Но снег мне по-прежнему снится. Иногда.

---

Пепе открывает притон, а скаредная пенсия на раскладном стульчике уже дежурит над своими весами, когда я прохожу мимо. Сегодня у ее ног стоит корзина с бататом и яркая тряпочка, на которой скучают никому не нужные сувениры. Велкам ту Белиз, бормочут фигурки и прилипчивые магниты.

- Привет, Пепе! – он кивнул мне, презрительно щурясь, - сраный русский.

В конторе, Пухлый мучимый похмельем вяло опрашивал какого-то мексиканца, чей серый бьюик стоял близ входной двери. Мекс хохлился на обшарпанном стуле, под мышками клетчатой рубашки темнели пятна пота. От него несло ста граммами порошка в запасном колесе. Он знает, что мы знаем и ему неловко.

- Салют, Макс.- поздоровался Опухоль, черкая в бумагах. – Ваши документы, мистер. Счастливого пути!

В глазах понурой крысы мелькает конфетти с серпантином, для него, в настоящий момент, Моба – официальный представитель Рождества, Святой Троицы и самого Папы. От него веет причастием, конфетами и гуманизмом. Бумаги, украшенные художественной росписью Толстяка в виде двух клякс и раздавленной мухи, летят на пассажирское сидение. В свою звезду перевозчик не верит до десятого километра от Прогулки, и на всякий случай молится Попокатепелю. Полдела сделано, остались пустые формальности с поркос. На границе дежурит младший брат владельца бьюика, и это значительно упрощает задачу.

Проводив крысу, старший инспектор задумчиво покусывает текущую ручку, пачкая губы синим. Его список добрых дел на сегодня практически исчерпан. Моба умиротворен и машет на мух, метущихся в плотном воздухе, мексиканской газетой, подобранной в урне на входе.

- Фух, заразы!

Те стихают, занимая стратегически важные места на потолке.

- Представь, нас с Ритой позвали на прием!- объявляет Желудок, успокоив аудиторию, - завтра у мэра. Обещают фуршет, и фильм будет. Аккорд Маньдяни. Во фамилия у чувака.- он ухает превозмогая головную боль. – Тяжко ему было у себя в Армении. Маньдяни, прикинь?! Все там, наверное, угорают над его табличкой на двери. И что он ее не поменял? С такой погремухой и писать музыку нужно иметь твердые бубенцы. Он, наверное, возит с собой подушку, что бы плакать в нее по ночам. Музыканты такие ранимые.

Я представил Мобу и его бегемотиху внимающих крику тронутого дядьки с вершины дуба: «Ищу женщинуууу! Ищу женщинууу!». Мне становится весело. Я смеюсь, вызывая его болезненное недоумение.

- Мастрояни, может быть? «Амаркорд», толстяк. Фильм называется «Амаркорд». Только режиссер Феллини, по-моему.

- Их армян не разберешь, Филимили, Мандяни (12) - отмахивается тот. Я обрушил все его логические построения о табличках и музыкантах, и он немного на меня надувается. – Рита говорит они все мошенники. Ты помнишь ее безумную тетушку из Бельмопена? Старуха совсем спятила и оторвала себе гостиную из каталога «Сделай сам». Три с половиной тысячи монет! Знаешь, что ей прислали? Ты не поверишь, Макс. Знаешь?

- Прихожую? – я смутно разбираюсь в мебели и историях Желудка о своих родственниках.

- Ей прислали шесть досок и пилу! – торжественно уничтожает меня Моба, - армяне повсюду, кто бы, что не говорил.

- А гвозди?

- Что гвозди?

- Ну, гвозди не прислали? – он поворачивается ко мне спиной и идет готовить кофе. Из кухни доносится гундеж и звяканье турки. Я принимаюсь читать свежие инструкции.

«… исключить возможность провоза через государственную границу Белиза предметов сатанинского культа, согласно параграфа…» - так государство ходит под себя. Оно борется с трафиком, сатанизмом, социализмом, прочими –измами, незаконным оборотом, эмигрантами, зонтиками от солнца и зонтиками от дождя, консервами из серебристого тунца, с котелками, шпионажем, борется со свободой и сражается против себя. Оно постоянно сходит с ума и все же не движется никуда.

- Моба! – кричу я Толстому, - предметы сатанинского культа, теперь запрещено провозить.

Он бурчит, что к ним с Ритой в прошлом году приезжал глухой двоюродный брат. Тот привез в подарок подшивку журналов по психиатрии, собачье мыло и чесалку для спины с орнаментом. Если бы он знал, то стопорнул бы старикана еще на границе.

- У меня нет собаки, Макс! – грохочет он. – Этот пердун подкатывал свои боло к Рите, представляешь? Его слуховым аппаратом можно было глушить «Рок волну».

Я представляю и соглашаюсь, что радиофицированного стручка можно было помариновать пару месяцев за контрабанду.

- Жаль, что не получили инструкций раньше, - сокрушается Мамонт.

Бессмысленные примечания:

1. Гарифуна – этногруппа в Белизе, обладающая собственным языком и обычаями. Моба горд, что он гарифуна.
2. Орандж волк – районный центр близ границы с Мексикой.
3. Мерида – крупный город в Мексике.
4. Так он говорит, я ничего не изменил. Моба любопытен и смотрит фильмы.
5. «Черчилль» и «Коиба» - сорта кубинских сигар. Откуда в Белизе кубинские сигары? Я сам ломаю голову над этой проблемой.
6. Героин, еще он хлеб и лошадь и черный. Человеческая фантазия неистощима..
7. Секрет изготовления мескаля прост как головной мозг деревенского старосты. Требуются: Лист голубой агавы. Пара десятков бабок. Песнопения. Это, как национальный вид спорта. Пережеванное старыми ведьмами сваливают в чан и перегоняют. Морщитесь? Вы не пробовали домашнего вина Риты. Толстый сам давит ягоды. Виноградный сок единственная жидкость, касающаяся его ступней за последние пару лет.
8. В измерениях я могу ошибаться.
9. Кто говорит, что такого нет? Спросите Мобу, он даст вам исчерпывающую справку.
10. Пастух.
11. Обрезанная сигара. Кашерная и халяльная, как кому нравится. Мы с Мастодонтом выше религий.
12. Переубедите его, я дам вам коробку «Черчилля»! Мсье Фредерику, с благодарностью за созданные миры.