Тридцать восемь сантиметров (обрывок четвертый)

 

(обрывок третий): www.alterlit.ru/publications/13080/

 

  Динозавр Пухлого взревывает прогнившим глушителем на подъездной дорожке. Нет, в нем положительно живут темные духи. Нам слышится голос Попокатепеля требующего жертв в виде древесных лягушек. Бегемотиха глушит его урчанием живота. Здание клиники украшено большим портиком с латинской надписью гнездящейся на фронтоне. Она что-то сообщает миру на мертвом языке. Возможно что- то стоящее для понимания. Люди ведь зачем-то учат латынь?!

Проголодавшаяся Рита выскакивает из машины, хлопнув дверью, отчего солнцезащитный козырек над ее сиденьем отрывается и падает на пол.

- Маакс! – булькает толстуха, – давай быстрей!

Она пляшет у машины, что странно ввиду ее комплекции. Обед близок, а растрепанный русский копошится. Мир становится все более несовершенным в ее глазах. Я пытаюсь выпутаться из ветхих ремней, замок заедает, приходится с силой давить на кнопку.

- Иду, иду, Рита! – обнадеживаю я, появляясь на свежем воздухе.

После смерти Али я ненавижу медицину. Спокойной до омерзения ненавистью. Доктора изобрели цинизм, как способ не сойти с ума. Самый первый поросший жесткой щетиной кроманьонец, вылечивший собрата от глистов, заложил первый камень в фундамент этого чувства. Меня корежит от запаха больниц, марли, дезинфекции, боли и страданий. Как в нем можно находиться постоянно? Как?

- Вы Михайловой кто? – поинтересовался тощий врач в роговых очках, за стеклами которых плавали бессмысленные глаза.

- Друг. Я ее друг. (кем я был Але?)

- Она не выживет. Отказала печень, в ближайшее время …- я не слушаю его бормотание, я парю в смраде медицины. Она не выживет! Вот так, безвыходно. То, что я не могу принять в свои восемнадцать. Мне хотелось убежать, забиться куда нибудь, свернуться калачиком. Как броненосцы. Они могу жить внутри себя.

- Что мне делать, доктор? – он пожимает плечами. Что мне делать?

Нас с Толстухой ведут по коридору. Провожатая, зеленоватый халатик которой приподнят двумя симпатичными остренькими грудками, при каждом шаге машет изящными руками с коралловыми ноготками. Она мне нравится, и я адресую ей одну из своих самых акробатических улыбок. Этот способ заначен у меня под первым номером.

- Как вас зовут?

- Мария, а вас? - медсестра серьезна и внимательно разглядывает меня карими глазами. В них вспыхивают огоньки.

- Макс Акиньшин. С таможенного поста в Прогулке. Здесь у вас лежит мой друг, старший инспектор Моба, – я хочу попробовать ее помаду на вкус прямо сейчас. Тут много свободных палат, а запах эфира мне почти не мешает.

Миссис Мамонт вклинивается в наш диалог. Она недовольна и задевает меня своими объемистыми ляжками, перестраиваясь на ходу между мной и Марией.

- Когда у вас обед? – интересуется она.

- Через полчаса, – я слышу только очаровательный голос, девушка скрыта за объемистым бюстом мадам.

- Мы долго ехали, вы можете нас покормить? – мы останавливаемся у палаты Мастодонта.

- Я справлюсь на кухне миссис ..ээ.. Моба. – она удаляется, но оборачивается и скользит по мне взглядом.

Что, Макс Акиньшин?- глаза ее смеются.
Может быть, встретимся, Мария? - мы осторожно впитываем мысли друг друга. Она колеблется и белозубо улыбается мне. Кажется, я еще увижу ее до отъезда. Она уже почти любит меня, а я ее. Мы разные. Но между нами мечутся телеграммы. Все эти точки с запятыми.

- Ба! – ревет Пухлый из открытой женой двери. Он возлежит на белоснежных простынях как некий посторонний предмет. Как кирзовый сапог в окружении туфелек от Прада ( это тоже реклама, я алчен).- Ба! Макс! Как дела, чувак?!

Его нога торчит на весу, запеленатая в бинт, как ствол орудия из барбета. О данном факте я ему незамедлительно сообщаю. Он машет рукой.

- Еще пара дней здесь и я ее сам изжарю на бобекью, Макс. Тут унылый хавчик. Ты видел местные порции?- спрашивает Жиртрест к вящему ужасу Риты, устроенной на скрипящем стульчике у кровати. – Грудничок больше откладывает в подгузник! Более сквалыжной конторы я не видел никогда. С утра на завтрак овсянка! Здесь можно легко срубить язву кишок, сечешь?

Он восторжен и понур одновременно. Если бы он знал, что я берегу во внутреннем кармане куртки, он бы встал и, несмотря на больную ногу, бросился бы ко мне. У меня две фляжки с лучшим мескалем Пепе. Кариозный патриот не взял с меня денег.

- Пусть выздоравливает, - заявила мумия. На стене бара в рамочке прилеплена вырезка из слабоумной брехаловки с фотографией самого Бордельеро и отпечатка задницы Мобы. Это его иконостас, красный угол. Для полноты ощущений в натюрморте не хватало скрещенных государственных флагов. Каждый, поглощающий его рубон должен пропеть «Боже храни Королеву», ну или хотя бы промычать пару строф. Мухи, обитавшие в его шалмане, облетали этот кусок стены десятой дорогой. Сик глория мунди!

- Генитально! – грохочет Мастодонт, узрев блестящие бока сосудов содержащих рай. Он в предвкушении, его несет, он готов целовать планету от восторга. В крови хлещет чистый серотонин. Пухлый расчувствовался и плачет, сморкаясь в девственную простыню. – Я так скучал, Макс! Это гнусно так лечить! Здесь морят голодом! Контрапцепционый лагерь, а не клиника. Не удивлюсь, если завтра меня отправят в каменоломню! Они спрятали мою шляпу!

Присосавшись к первой фляжке, как теленок к матери, он опустошает ее одним мощным глотком. Раздается невообразимый звук, с каким удав проглатывает очередного кролика. Ко второй части он приступает более вдумчиво, прихлебывая нектар небольшими глотками. Рита заботливо поправляет подушку пьющего героя, у нее круглые глаза и рот резиновой куклы. Она готова хлопнутся в обморок, запасы сахара в крови упали ниже критического уровня. Некто, сидящий глубоко в организме Бегемотихи, озабочено постукивает по манометру, стрелка которого дрожит у красного сектора.

Моба, поблескивая слезами, подмигивает мне из-за фляги. Я улыбаюсь и жду, когда он насытится. Мне многое надо узнать.

- Надо отыскать этого Куно, Макс, - стараясь попасть между глотками, Грандиозный отвечает на миллион моих незаданных вопросов. – Я тут помараковал от безделицы. У него где–то здесь гнездо, сечешь? Все посылки засланы с Бельмопена. Тут стоит понюхать в подхвостье у «Экспресса». Они рядом, через пару кварталов.

- Каков он, Толстяк? Ты же с ним общался? Старый молодой? Кто?- я ставлю галочку над первым пунктом.

- Развалина, Макс! – заявляет Опухоль, – дребезжит так, будто его патентованная заводная челюсть заедает. Ей давно не хватает смазки! Он не вовремя делает техобслуживание. У него склероз, у этого бабуина. Он меня спрашивал, разбираюсь ли я в камнях, прикинь?

- В смысле?

- Все интересовался, как я отношусь к каменщикам. Типа сам строитель. Он полусумасшедший! Омния, задомния. Бигуди! Какая-то пурга, прикидываешь? Нет? Дай мой бумажник. Он там, в пиджаке на вешалке.

Я осторожно подаю Пухлому, унижающий пространство липкий комок. Тот тщательно копается в нем, извлекая поочередно: древний лотерейный билет, испоганенный крошками табака и масляными пятнами, пять долларов видавших лучшие годы в общественной уборной, пару раздавленных тараканов (их он с омерзением отшвыривает на блестящий пол), мумифицированную куриную кость с остатками сухожилий.

- Вот! – наконец торжественно заявляет Туша, - ты только глянь!

Я аккуратно расправляю отвратную бумажку с рваными краями. На ней красуется рисованный треугольник с вылупившимся глазом. Под ним каллиграфически выполненные разбегающиеся буквы. «Старшему инспектору Моба, таможенный пост,Оранжевая прогулка, место : 1 (одно), адрес отправителя: Бельмопен, Экспресс- почта отд.3, прин. Дурнадур», на оборотной стороне прилипчивого (во всех смыслах, ибо он липнет к моему сознанию) листика сияет прогноз Величественного на результаты матчей по крикету. Если бы не эти данные тотализатора он давно бы сгинул в мусоре.

- Приемщик Дурнадур, - смакую я, - Неплохое погоняло, да, Толстяк?

Он обогащает меня сведениями, что у него был знакомый грек Задаквакис.

- Он так делал мусаку, Макс! Генерально! Я мог съесть целый противень, а противень у греков это не те ванночки для котов в Метрополии! Это полновесная посуда на десять килограмм! Ризеншнауцер на две рождественские индейки, – ревет Мастодонт, заглушая звук падения Риты. Та хлопается в голодный обморок, производя шум объемного камнепада (раз уж мы о камнях) и небольшое затрясение мозгов (как переводит с латыни Опухоль).

- О-о!

- А-а!

Междометия играют не последнюю роль в языке, я все более в этом убеждаюсь. Хочешь создать бессмысленную паузу, издай междометие. Этим вовсю пользовались наши предки, и как они были правы! Их нисколько не заботила вся эта высоколобость с одухотворенностью. В этой паре гласных звуков больше эмоций, чем в штанах семидесятипятилетнего профессора философии, понимаете?

Мы копошимся с Мастодонтихой слабо подающей сигналы теплящейся жизни. Она оплыла, распласталась на белоснежном полу, как манта вытащенная на берег. Опухоль любезно помогает мне, свесившись с кровати. Стойка от капельницы, которой он вооружился, заставляет шевелиться охающую Риту. Потея, едва не пуская петуха от натуги, я привожу миссис Моба в вертикальное (относительно геометрической плоскости) положение.

- Мими, - шепчет она, полуприкрыв глаза. – Что ты говорил про мусаку?

- Он жарил ее на баклажанах, дарлинг! – обобщает рецепт Пузо и добавляет. – Знатный рубон! Имениматика!

- Вам плохо?! – поют ангелы совсем забытые мной в этой полупраздничной суете. В дверях сияет Мария. От нее исходит какое-то особенное свечение, пульсации. Полупрозрачности. Коралловости (да-да! Губы и коготки!). Я пытаюсь улыбнуться перекошенным от натуги ртом (Рита переливается через мои скрещенные руки). – Может быть, позвать кого нибудь?

- Не стоит, - отрезает Слониха и стекает на больничный стул.- Что там с обедом?

Маленькая острогрудая богиня плывет над девственным полом, она оснащена тележкой с крытыми тарелками, из которых парит запахом хавчик. Святые угодники! Попокатепель, милый друг! Не стоит ходить по воде и летать на черепахах, заверяю всех вас! Все это ярмарочные фокусы, в них нет таинства. И не будет никогда. Сокровенное скрыто совсем не в мироточении и вервиях, и не в обсидиановых ножах. Оно более зримо. Оно в неосязаемых белых облачках. Вы видели глаза? Глаза страждущих? Тех, которые прошли Хинган и Гоби? Изможденных путников Гойи? Франсис камарад, ты брал не тех натурщиков. Увы, и жил не в то время. Сейчас правит прогресс! модернизации! инновации! Короче говоря, все более выпукло (или впукло, или еще как-то), цветастей, кричаще!

Мими стопорит мыслительные процессы, в его реактор летит графит. Рита оживает. Она водопадирует к тележке. Несется. Топочет. Телепалетируется (Величественный по-прежнему на страже языка). Крышки вверх! Доеденефене! Танец дождя! Абструкт! Цугцванг!

Я не успеваю рассмотреть меню, я занят Марией. Мы продолжаем отстукивать морзянку, заполняя ей больничный эфир. Мышка растеряно улыбается мне. Рита ее пугает. Толстуха восполняет запасы сахара в крови мощными гребками ложки. Большие гонки восьмерок Кембриджа, по сравнению с ней – это лажа доложу я вам. Большая разрекламированная лажа. Красивый бессмысленный фантик. Нами вертят маркетологи, их приходится ненавидеть отдельной, уложенной в разуме в картонный ящик «Разное», ненавистью. Они превращают чепуху в золото, за блеском которого мы не видим настоящих вещей. А на Китиху стоит глянуть! Тем более, представление бесплатно.

- До какого времени вы дежурите, Маша? – я перехожу к более интимным подробностям.

Аля, вытянув худые руки, приникает к моим зрачкам изнутри. Иногда ей интересно мое существование.

- Ничего такая. – решает моя память. – Креолочка. Они все симпотные. А ты ходок, Максим! Кто бы о тебе это сказал в восемнадцать? С твоими короткими брюками и прыщами?

- Аля, не сердись. (Мне нужно жить как-то. – этого я не произношу, даже мысленно.)

- Брось. Тут тоже не плохо, - произносит она и хлопает дверью. С надписи «Кемерово» на ней, сыплется мел.

Как же я ненавижу себя в такие моменты! Исходу желчью. Наливаюсь под ресницы. Я ненавижу все: душный Белиз, Королеву, Метрополию, Кемерово, дурацкие буквы «СS», всю свою жизнь, уложенную в огрызок карты. Ненавижу свои воспоминания, трафик и еще массу всего. В такие моменты я готов порвать любого! Я закипаю! Где господь присобачил клапан для сброса давления? Ну, такого пустяка как злобы на самого себя? В мозге? В заднице? Пусть будет там. Человечество – один большой чайник со свистком. Гудите, граждане! Гудите чаще. Вам воздастся!

- До четырех, - информируют меня ангелы. – А зачем вам?

- Я чувствую что вот - вот заболею, бонита. Вы не дадите мне консультации? – внутреннее давление во мне постепенно падает, течет в какой-то особенный отдел мозга. Злоба растворяется в невнятную жижицу. Я перегораю, как лампочка, издав последний яркий всплеск. Аля, скрытая дверью, хмыкает – Живи, Акиньшин!

- Здесь много врачей. Я могу сообщить кому – нибудь. Что у вас болит?

- Сердце, Мария. Похоже, я ранен.

- Вы шутите, - предполагает она.

- Конечно, шутит! – чавкает Рита, приступая к моей порции. Молния ее кожаной юбки грозит в следующее мгновение прекратить существование. – Он большой шутник по части женщин! От него сбегают к Рональду Макдональду. Я знаю с десяток отцов мечтающих пересечься с ним где-нибудь. На нем можно смело рисовать мишень, милочка.

Она капает хавкой на стол, Носорожиха перекусывает стоя.

- Враки! – я опровергаю ее, смеясь.

- Ничего не враки! – упорствует миссис Гиппо. – Тетушка Долорес, мне как-то говорила…

- Рита! Дай мне эту чертову жратву! – Пухлый спасает меня. Толстуха, очнувшись, тянет к нему почти опустошенный столик. Жалкое зрелище! Наполеон, выезжая из Москвы, оставил больше! Много больше. Там еще было, чем поживиться! Тот интернационал в триста тысяч человек был слаб в коленках, неоспоримый факт! Дилетанты! Снимите слюнявчики! Для тотальной аннигиляции всего живого им было как мне до поста генерал – губернатора. От трех порций горохового пюре с вареной курицей и припущенными овощами остались жалкие ошметки. Содержимым тарелок теперь можно накормить лишь пару бактерий, и то не самых притязательных. В глазах Мастодонтихи умиротворенно светится Ватерлоо.

- Поешь, Мими, - заботливо сюсюкает она. Толстый упустивший из виду производительность супруги огорченно сопит.

- Тебе нужно хорошо питаться, - лицемерно заявляет Чемпионка жрального спорта. Пара вареных морковок вгоняет того в черное уныние.
- Нас ..кхм.. прервали, Маша, - тяну я вкладывая в голос мед и патоку. – Я второй раз в Бельмопене и совсем потерялся. Как видите, моя еда уничтожена. В любой момент мне грозит голодный обморок. Может пообедаем? Покажете мне какое-нибудь приличное заведение? До четырех осталось полчаса.

- Я подумаю, - колеблется она.

- В десять минут пятого, я буду ждать вас у центрального входа, - обещаю я строя сложную конструкцию на фейсе. Как мне кажется, она проникновенна и действует на дам как липучка для мух. Собственно в мои намерения и входит прилепиться к креолочке лицом, а еще лучше всем телом. Постельные рандат-фляки с сальто это самый лучший опыт, по моему мнению. Он обогащает внутренний мир. Будоражит! (Аля хмыкает: Эх, Акиньшин!). Упражнения на сон грядущий улучшают кровообращение, да! А такой безделицей манкировать нельзя! Спросите кого хотите.

- Можно еще порцию? Или две? – заявляет утомленный вареными корнеплодами Моба. Моя будущая (как мне хочется) спутница кивает ему и отчаливает, покачивая небольшим изящным задиком.

Ставлю двух дохлых мух против суппозитория вашего дедушки, что никто и никогда не назовет место, где дамочки учатся так вилять задом! Каллиграфы Китая, обучающиеся десятки лет, сгрызите ваши кисти! Любая из них уделает вас запросто! О, эти идеальные цифры! Восемь! Шесть! Девять! Ноль! Выдержанные и точные! По одной траектории! Округлости! В каждой спрятан мир! Вселенная!

Но, черт побери, как же много недосказанностей! С женщинами необходимо включать все свои рецепторы. На теле, лице, на коже, в штанах (все устройства улучшающие прием, я не шучу. Записывайте!). Иначе никак. Полутона, полутени. Хитросплетения. Каббала. А времени на расшифровку не хватает. Катастрофически не хватает! Три миллиона вариантов ответа «Да». Миллиард семьсот миллионов способов отказаться! И все это скомбинировано в мозге женщины! А он на десять процентов меньше вашего! Что-то тут не так. Вот где проблема, а не в поисках смысла жизни. И я займусь ей, когда стану импотентом.