Тридцать восемь сантиметров (обрывок седьмой)

 

 

Обрывок шестой: www.alterlit.ru/publications/13892/

 

 

- Может в картишки? – поинтересовался у меня простоватый паренек, одетый в замаранную куртку. – А то ехать скучно.

- Неохота, извини.- он внимательно оглядел меня и подсел к мужичку снизу. Вид у меня был тот еще - вторые сутки в плацкарте по-своему подвиг. Можно просто подивиться терпению, с каким человек переносит всяческие неудобства. Йоги спят на гвоздях, а мужья со своими женами. Все когда-нибудь где- нибудь оказываются в неудобных обстоятельствах и терпят! Хотя, если сказать честно, вонь вагона и это странное полузабытье дороги меня волновали меньше всего. Ну, пусть их, все эти переживания. У каждого они свои, и каждому кажется, что его собственные ярче и больнее, не так ли?

- В картишки? Это можно.- согласился мой сосед. – во что будем?

- В подкидного может?

- Можно в подкидного.- он положительно был на все согласен.

Они сыграли пару партий, потом к ним подсел еще кто-то.

- В секу может? На интерес?

- Можно в секу. – одобрил мужичок. – И по пивку! Только темного. Я темное полюбляю.

- По пивку, это неплохо. Олежа, раздай. – и Олежа, старательно мусоля старые карты, раздал. Я наблюдал за ними, временами проваливаясь в дрему. Моему соседу везло. За пару часов он приподнял три сотни. Олежа с Женьком (как представился второй) пыхтели и сопели, но карта поначалу упорно шла к противнику.

- Может еще по пивку?

- Это дело! – подтвердил оппонент.

Ставка на кон за это время выросла до десяти, потом до тридцатки, закончилось все соткой. Воздух, налившись чернилами, темнел за окном. Он посвистывал в перекошенном окне, задувая холод в плотное зловоние вагона. Проносились станционные фонари. Ох, уж эти фонари! Они живут в вашем прошлом. И никогда в будущем. Или настоящем. Попробуйте увидеть их. Ну, попробуйте! Не получается? То-то же. Это чепуха, пыль, покрывающая вашу подкорку. Никчемный мусор, несущийся из прошлого в никуда. Все это мелькание предназначено для одной цели – заполнить пустоту нашего существования. Я рассматривал их, полыхающих за рыжим стеклом, и ловил обрывки разговоров картежников.

- Триста пятьдесят!

- В темную.

- Ерофеич, ты падаешь?

- Дамы!

- Азы, Ерофеич! Три штуки! Гугугу.

- Опа! Пермь, Жека, подъезжаем. Пошли собираться. Не скучай Ерофеич, не везет в карты, повезет в любви! Тут дело такое. Божий промысел. Бывай, давай.

Поезд постукивал вагонными тележками, втягиваясь к перрону. Что-то скрипело. По проходу строились выходящие, задевая мои ноги. Кто-то куда-то приехал, возможно, даже домой. К своим незнакомым знакомым. К домашним тапкам, телевизору и великолепию тщательно сберегаемых югославских стенок содержащих дулевские сервизы. К ажурным салфеткам, свисающим на экраны и непременным вазочкам с сохлыми репейниками в качестве украшения. К чаю из заварника с непарной крышкой, к бабушкиным соленым огурцам. Покой, да, этот дурацкий покой, когда знаешь, что проснешься дома и нигде более. Счастливые люди. Я старался на них не смотреть. Чужое счастье делает собственную боль глубже.

- Парень! А, парень! – я отвлекся от оконной суеты и свесил голову с полки.

- Что?

- Пива будешь? Слезай, давай. Тут рыба есть. Ленка ел, когда нибудь? – сосед снизу щурился на свет потолочного плафона.

- Нет.

- Ну, слезай тогда. Тебя как зовут? – произнес он, двигая ко мне открытую бутылку, сам он пил из чайного стакана.

- Макс.

- А меня Ерофеич. – он почесал подмышкой.- Куда едешь-то?

- В Москву. Куда нибудь работать устроюсь, а потом хочу в МГУ поступить. А вы зря с ними играли. Это кидалы, видно ж сразу.

- Кидалы, говоришь? Ну-ну.- мужичок хлебнул из стакана и усмехнулся. - Фуфло это, Максим. Так, шелупонь. Ты думаешь, я не видел, что там Олежа пальчиками своими корявыми выделывал? Ему на кувалде у мартена стоять, и то доверить сложно. Это ж фуцин без роду- племени. Я ему в раздаче четвертую даму сунул, а он сглотнул, понимаешь? И дружок его, дурочек тупенький. Не обессудь, Ерофеич, - передразнил он.- Свиням пусть хвосты крутить научатся, уж потом на кидок выходят. Ладно, че там. Ты на кого учиться хочешь-то?

- На геолога хочу.

- Хорошее дело. Я в свое время с геологами походил, многость походил. Шурфы били. Камешки собирали. Рыжье искали. Ты пей-то, пей, не стесняйся. И ешь, тут много чего кушать-то. А то смотрю вещичек не много у тебя. И не ешь ничего второй день.

- Спасибо, Ерофеич.

- Да, пожалуйста. Мне сходить скоро. С собой, что ли тащить? - поезд тронулся, унося нас от вокзальной толпы. Пермь таяла, цепляясь за реальность пригородами.

- А вы куда едете, Ерофеич?

- К сыну еду, - сообщил дед, - шофер он у меня. Приезжай, говорит, отец, внуков нянчить. У него двое, а бабка наша померла. На весну расхворалась, упокой господи. А без бабы жить никак. Совсем тоска пробирает. У тебя-то есть кто?

- Нет. (Уже нет.)

- Ну, то наживешь. Дело нехитрое. – он внимательно глядел на меня из полутьмы.- Я до армии погулял в свое. Потом на флот забрали, три года живую бабу в бинокль только и видел. Хорошо бы в Мурманск попал, а то на катера занесло. Поселок с гулькин…нос. Да сопки вокруг. На третий год уже на бочку забрался бы, лишь бы дырка имелась. Клеша дымились ей-ей, болтом можно было гвозди забивать. Я-то в мореходку хотел после, да прибрали по дурости, пьяни. Вовку, дружка моего, за пять пачек чая приняли. Ну и меня заодно. Дали, по самое небалуйся. Сложное время было после войны. За пайку горло драли. Понатурально драли. Че было! Ой-ей! Что рассказать. Хотел в море, а тут такое. Глупо все в этой жизни происходит. Неразумно, так-то. И не придумаешь ничего. Вывернет тебя судьба, потрох твой перемнет, да взад засунет. Куда хотел-то, позабудешь.

Мы еще долго беседовали, Пермь осталась, где-то там, в трех часах позади. Вагон затих. Храп и сопение, перемежаемые монотонным поездным постукиванием метались среди полок. Оконная темень вспыхивала пустыми переездами, звенящими сигналами громкого боя. Движение! Я куда-то передвигался окруженный снами чужих мне людей.

- Ладно, собираться буду. Сейчас уже Валентиновка. Следующая - моя. Ты знаешь что, Максим. Вот тебе четыре куска. Держи! – настоял мой попутчик в ответ на попытку возразить. – Денег то у тебя нет? Эти то не мои все равно. Эти я у лопушков снял давешних, пока они собирались, да и свои не забыл. Науку им преподал, понимаешь? Они мне благодарны, должны быть. Башли мне сейчас без надобности, а тебе пригодятся. Держи. А про геолога ты чего-нибудь другое придумай, лады? Не липнет эта ерунда. Ни к чему не липнет. А все что есть, не переживай, перемелется. Завтра завсегда утро, понял? Вот если бы этого не было, тады все, суши портянки. А так ничо еще, жить надо. Ну ладно, попрыгали. Свидемся мож еще. – Ерофеич подхватил свой чемодан и навсегда исчез в вагонном проходе.

«Завтра всегда утро». - повторил я мысленно и хлебнул пива.

---

- Мы не можем выдать вам справку по этой квитанции, - видно, что приемщика смущает наша делегация. (ох, как смущает!).- У нас правила!

- Ну, может, забудем о них на пару минут? – предлагаю я, извлекая из кармана десятку. – Бабушка очень просила привезти ей трубочного табаку.

- Нет. – твердо отвечает плешивый герой, даже не взглянув на деньги. О-о, уважаемые, тяжелый случай! Кристально чистый человек с глазками мелкого шулера. Вся эта твердость с честностью смердят, не находите?

- Что там, Макс? – волнуется сидящий в кресле Моба, до которого не доходит смысл наших тихих переговоров. Стойка довольно высока, а окошко, в котором окопался строптивец небольшого размера.

- Он не хочет давать адрес, Толстый. – перевожу я смысл нашей беседы. – он стесняется.

- Скажи ему, что я сейчас встану, как бы трудно это не было, и поправлю ему кукушку. – смиренно просит Его Святейшество и начинает наливаться кровью. Это плохой знак, доложу я вам! Ужасный! Старший инспектор не шутит, а если шутит, то с погребальными последствиями. Обладателю двадцати трех прекрасно сохранившихся волосков, стоит начинать подыскивать тапки по размеру и простыню, чтобы укрыться. Никакой дипломатии! В ход пойдут танковые колонны! Трава не скоро вырастет на этом месте. Я пытаюсь урезонить гриба, воинственно пялящегося на меня.

- Дурнадур, это вы? Это же ваша подпись?

- Это ничего не меняет. Правилами «Почты Экспресс» запрещено раскрывать информацию об отправителях.

- Адрес! – требует мой верный толстый оруженосец,- Или я ему что-нибудь сделаю, Макс!

- Ну, это же глупо! Нам прислали посылку, мы хотим ее вернуть. Что тут криминального?

- Свяжитесь с отправителем, - заботливо советует приемщик. У него уже начинается геморрой. Он еле удерживает свой зад в углублении, возникшем от многолетнего сидения. Мне почему- то кажется, что ему срочно нужно звякнуть кому-то.

- Мы будем вам, очень благодарны.- я использую последний аргумент в виде ста монет. Ставки растут, ага?! Дальше уже некуда. За большую сумму я сам исправлю Дурнадуру прикус. Но он остается твердокаменным этот мухомор. Его несет, и упрямец выдает маловразумительный спич о полиции (сейчас! Геге) и моей наглости. Толстый привстает с нагретой мощным седалищем подушки и желает разобраться в конфликте.

- Или ты мне сейчас запоешь, или я тебе сделаю плохо! – заявляет стоящий на одной ноге инвалид Фольклендов, оттеснив меня от окошка. – Ты меня не разочаровывай, Дуран! Тебе могут аннулировать медицинскую страховку, просекаешь?

- Ч..Что? Что вы себе позволяете? – взвизгивает его оппонент. Он напоминает взъерошенного хомячка, наш милый приемщик. Вскочив со стула, плешивый лицемер занимает безопасную дистанцию, продолжая утомлять нас возможными карами. Что странно, спорить в данном случае бесполезно. Недоделанный папой явно в теме, но на испуг его не взять. Обе стороны стараются не вмешивать в разбор полетов посторонних. Я успокаиваю ворчащего старшего инспектора:

- У него нет сострадания, Моба! Ему не жалко нашу бабулю! Пойдем, пожалуемся его начальству.

- Я еще вернусь, Дурдыр! - Толстяк внимает моей дипломатии и, морщась, плюхается в кресло. Ба! Мы ничего не забыли, в пылу полемики? Ну, там какую-нибудь несущественную мелочь? Пару пылинок севших на нос? Где наша Рита? Миссис Моба, промолчавшая все время пока мы знакомились с приемщиком, исчезла! Растворилась в пространстве! Мухи, кружащие над ней, еще не завершили свои иммельманы и мертвые петли, а уже потеряли землю. Они роятся вокруг пустоты! Есть от чего растеряться! Их авиагоризонты отказывают, и в воздухе образуется хаос.
 

 

(будет продолжено)