Без названия (пока). Часть вторая, вдогонку.

 

Тридцать восемь сантиметров.

(обрывок второй)

Он прихлебывает кофе, производя шум вокзального писсуара. От кружки разит ромом и пьяные мухи, попавшие в волну испарений, совершают самоубийства о стекла окон.

- Я бы глухих отправлял в карьеры, Макс, - авторитетно заявляет Опухоль. – Там бахает, будь – будь. На входе отбирать у всех патефоны и вперед.

- Ты прав, Моба, – соглашаюсь я, - а слепых в шахты.

Он готов развить наши теории о рациональном использовании глухоты и присаживается за стол. По пути Жиртрест опрокидывает мою чашку с кофе себе на брюки. Он возмущается и, пытаясь стряхнуть горячую жидкость, поливает гульфик остатками своего коктейля.

- Имениматика! Доеденефене! – оповещает Моба о своем горе. Выжившие в ходе передряги мухи сочувствуют. Я вытягиваю из низа пачки полурассыпаной на моем столе какую-то древнюю инструкцию (о предельных нормах провоза бананов), и предлагаю ему. Он мнет несчастную слабоумную бумажку, пытаясь бороться за целомудрие низа.

Мистер Гиппо великолепен в этой борьбе за чистоту. Его можно снимать в рекламе моющих средств. Вот где застой и брожение! Сейчас не делают ничего способного остановить рвотные позывы! Моба взорвет рынок своей экспрессией. Мистер Персил! Ваниш Окси Экшен! Гений санитарии! Канны падут к его древнеримским сандалиям с торчащими из прорех в носках траурными пальцами. Высунув язык, на котором доживают последние часы бактерии золотистого стафилококка (им тоже надо создать условия!), он трет ширинку. За один этот кадр могут передраться ББДО с Публисисом.

- Имениматика! – повторяет Толстый, и грустно добавляет.- Вот ведь гадство, да, Макс? Почти новые слаксы. Рита купила их в «Карефуре» пять лет назад. Прекрасная модель! Она оторвала последние в корзине у касс.

- Надо было поискать и брать сразу две пары, Моба. – советую я.

Он стягивает брюки, обнажая мохнатые ноги и труханы в молодости бывшие зеленого цвета. Его бабушка перешила их из набедренной повязки. Он вздыхает и смотрит на пятно.

- Как это называется по русски, Макс?

- Бигуди.

- Имениматика, доеденефене, бигуди. – старательно обогащается языком Мастодонт и раскладывает потрясающее изделие на нашем огромном подоконнике. Пятно между громадными штанинами вызывает протуберанцы и солнечные пятна. Мир меркнет, а наблюдающие за нами контрабандисты активно обдумывают, чем грозят вывешенные для просушки брюки и мелькающие в окне зеленые семейники Бегемота. В сонной атмосфере нашего таможенного поста происходят пермутации.

 

---

Через пару часов незадавшийся с самого начала день, материализуется в автобус с японскими туристами. Моба машет им и принимает позы. Со стороны видится римский император, принимающий парад гимнастов.

В панорамных тонированных окнах происходит шевеление аквариума при кормлении. Вспыхивают блики.

- Я фотогигиеничен, Макс? – гудит Опухоль, утешенный суетой.

- На все сто, толстяк. - ободряю я его.

- Бигуди! – радушно грохочет старший инспектор таможенной службы Ее Величества.

– Корнишон! – он подкован в японском и машет прибывшим из окна – Тойота!

Туристы, высыпав из кондиционированного нутра, обсуждают увиденное. Это самое яркое впечатление от микроскопического Белиза и, возможно, от всей поездки. Скорченный ветеран Квантунской армии (у него подагра) оповещает о русском десанте, состоящем из негров. Он в панике и готов бежать в сельву. Его пугают негры, бигуди и потрясающие зеленые трусы.

- Ваши документы? Провозите что нибудь запрещенное, мистер? – в комнате образуется обычная сумятица.

Я досматриваю автобус, где водитель суетится с грузовыми люками. Исследовать багаж мне лениво, да и понятно, что ничего там не найду. Не тот случай. Путь пыли долог. Рождаясь где нибудь в Колумбии или Афгане, замотанная в скотч, она лениво движется. Едет, плывет, летит. В Лондон, в Париж, в Москву. В Кемерово. К Але. В иссохшие руки без вен. С гематомами. Дрожащие и изящные. Давно истлевшие руки. Я ежусь. Макс, дай мне тысячу, мне очень нужно! Мне плохо, Макс! Диван и тикающие смешные часы. Сова с движущимися глазами показывает время. Наше с Алей время. Которого уже нет. И не будет никогда.

Подписав бумаги, я заглядываю в нашу с Толстяком срачевню. Он окружен галдящими японцами как медведь лайками. Какой суммой валюты располагаете? Я машу ему рукой, чисто. Пухлый кивает и возвращается к документам мистеров Йогиро Митимото. Туристов более полусотни, и рыбалка ему сегодня не светит. Мамонт умоляюще смотрит на меня, приходится присесть к столу: Везете что нибудь запрещенное, мистер?

Они ничего не везут. Их глаза честны и в них не мелькают тени трафика. Япы уезжают через пять часов, сберегая в своих «Никонах» и «Сони» (это реклама, я жду гонорар) тысячу двести тридцать фотографий Мобы в рубашке без пуговиц и зеленых бабушкиных трусах. Почти доеденный молью квантунец требует немедленной конфискации изображений и передачи в Министерство Самообороны по приезду. На него шикают, каждому хочется сохранить Толстяка на память. Пухлый ужасен и красив одновременно (это сложное сочетание!). Он смахивает на гриб ядерного взрыва. Им можно будет пугать непослушных детей, воображают самые расчетливые. Маленькие ускоглазики будут долго вздрагивать, вспоминая в какой передряге, побывали их родители.

Я дописываю отчет, а Туша наблюдает за тем, как сохнут слаксы. Он внимателен, словно боится упустить каждую молекулу воды воспаряющую от солнечных лучей. Жизнь трансформируется в обычную вечернюю скуку. Небо Белиза краснеет, наливаясь сном.

(Эти закаты в Прогулке! Это стоит попробовать! Полосатопижамные! Гутеннахт, шер ами, – шепчут тебе. – Сладких снов, буэнос ночес! Не забудь про свою сеньору, небольшой акробатический этюд перед сном, мистер! Бон суар, медам! Они интернациональны, эти приготовления ко сну. Понятны всем, даже мыслящим иероглифами и лошадям. Тебя ждут комнатные тапочки и почки в мадере. Умиротворенность седлает тебя и тянет веки.)

 

---

На следующий день, толстяк щеголяет в галстуке, в котором его деда поймали работорговцы в Конго. Тот благоухает сандаловым деревом костров и эбеновыми грудями. На нем витиеватый рисунок изображающий (в примитивной манере) здание парламента племени. Прием у мэра заставил Пузо побриться и освежиться какой-то непередаваемой дрянью, отчего атмосфера в кабинете стала еще менее пригодной для жизни. Мухи, окрыленные свободой, сваливают в окно. Мне приходится терпеть.

- Прикинь, там будет бобекью! Каплуны! Тушеные бобы! – мысли о хавке выделяют у Опухоли три литра слюны. Он смывает ее, присосавшись к бутылке. - Копчушки! Сыры! Баранина!

Весь этот праздник отражается в его глазах и делает воздух светлей. Я радуюсь за него - Копчушки! Вот это знатный рубон! Оргазм сосочков! Полоскание мескалем и бледной штатовской шипучкой после каждого закусона. Зная Риту, я полагаю, что она в таком же слюноотделительном восторге. Она не завтракала. Толстуха готовится к приему основательно! Обед пропущен! Особое голодание перед обжираловкой! Ее несколько беспокоит тигриное урчание живота. Но это чихня, по сравнению с тем, что ожидается. Я восторжен и общаюсь с бумагами, управление висит надо мной. «… во исполнение параграфа…»

- В прошлом году на рождество, мы были у доктора Фрузе.- сообщает Моба. – Вот где было рубилово, Макс! Я съел индейку! Их было две. Одна небольшая. А Рита съела бараний бок с гречкой.

Он витает в кулинарии и неожиданно заканчивает.

- Вчера звонил Куно. Наша крыса сдохла.

- Как? – это известие бьет меня по голове. В вакууме мозга разносится похоронный звон.

- Пуффф! – пальцы Толстяка дрожат в воздухе. Он изображает взрыв.

- Пуффф! – повторяет он.- От него осталось только ухо. Мерзавчик полез по грузу. Фереворк был как на день рождения Королевы, прикинь? Он сильно сэкономил на похоронах! На воронку приезжают смотреть с Пуэбло Икито! У них там давно ничего не случалось, а тут такое… Говорят за просмотр уже берут деньги. Рита подбивает меня съездить глянуть. Бено поставил рядом платку и жарит мясо. Там столько народу! Ты любишь бобекью, Макс?

Я пожимаю плечами.

- Короче, нами не довольны. На двадцать пять штук как не довольны. – сообщает Слон и по-простецки добавляет, – Я Куно послал. Он вопил как обосраный.

Кто-то произнес перед казнью: «День будет тяжелым». Я верю этому безвестному преступнику. Связаться и что-либо объяснить таинственному Куно невозможно. Да и что было в том пакете? Нечто взрывоопасное. Мина? Мои догадки были верны? Я отражаюсь в глазах Пухлого. У меня невеселый вид. Вид описавшегося пуделя. Моба наоборот собран и деятелен. Он суетится. Он смотрит на часы.

- Оба. У меня полчаса всего. Ладно, Макс, я за Ритой. Ты тут сам разберешься? Если что, я у мэра. Бобекью ждать не будет. – хавка оставляет инверсионные следы в его зрачках. Там видятся реактивные каплуны идущие на форсаже, копчушки с вертикальным взлетом, тушеные бобы на блюде оснащенном турбиной. Он во всех этих прелестях и успокаивает меня – Не переживай ты так. Хера нам этот Куно? Плевок он дрыслявый.

Я молчу. В голове катается сумбур. Ситуация невеселая и опасная. Желудок испаряется, прежде чем я смог ответить. Впрочем, минут через двадцать занятых печальными раздумьями он проявляется вновь.

- Дай мне сигару, Макс, - требует Слон, - я выкурю ее после приема.

Я тяну ему « Коиба», заначенную для собственного потребления.

- Добрый день! – заявляет Рита, протискиваясь в дверь. Она в боевой раскраске центральноамериканских валькирий, тени фосфоресцируют даже при ярком дневном свете, губы укрытые пятимиллиметровым слоем помады грозят катарактой. Она теряется на этом фоне. Ей мало мизерных количеств косметики содержащихся в тюбиках Ланкомов и Л’Ореалей, все приобретается оптом в ведрах. Нанося раскраску, жена Сдобного пользуется шпателем, так удобней.

Голову миссис Моба украшает великолепная коробка из-под свадебного торта. Все производители упаковки из Метрополии должны сдохнуть от зависти, глядя на нее. Она трехслойна и украшена веселыми васильками. Нет, это не коробка! Это сам торт в потеках сливочного крема и тянущейся помадки. Модель запрещена во многих странах из соображения гуманизма. Ее фотографии могут вызвать народные волнения и демонстрации диабетиков. Она фруктозно - сахарозно – сорбитная. Потрясающая! Ошеломительная!

- Как тебе моя новая шляпа, Макс?- толстуха мнет в руках заморенного котенка. Сейчас мода на чистокровных домашних любимцев, сообщает она. Пэрис Хилтон всюду носит с собой мальтийского бульдога, а у жены мэра - пудель. Я соображаю, что породистое украшение миссис Гипопо, ее Ланселот оторвал у какой нибудь помойки пару минут назад. Заморыш шипит на меня и впадает в кататонию прижатый к мощной груди.

- Тебе очень идет, Рита – заверяю я, Опухоль довольно ухает, засовывая сигару в карман.

- Я же тебе говорил, что это имениматика, дорогая?

- Никогда не понимала твой русский, Мими. (Тут я падаю со стула, Китообразный, оказывается, ни много ни мало- Мими! Меня, едва не взрывает смехом. Мими! Слава богу, у меня крепкий желудок!) Проводишь нас до угла, Макс? – жеманничает Носорожиха. Я ей нравился всегда. Этот сранный русский с запутанной биографией. Я кошусь на изможденную жертву паразитов, зажатую в ее лапе, и выражаю согласие.

Предчувствие несчастья как предчувствие гражданской войны. Здесь скоро будет холодно, сынок, в моей голове селится Клинт Иствуд. Он курит мою контрабандную Коиба и потирает взопревший лоб. И я мерзну. Мне нужно пройтись.

У бара Пепе по-прежнему скучает пенсия. Сегодня у нее корзина, крытая темной тканью. Бабка недвижима, и со стороны кажется, что она уже беседует с духами и о чем- то жалуется Попокатепелю. Только этот факт еще ни до кого не дошел. Она сама себе надгробная плита, растрепанная и ссохшаяся. Мы проходим мимо, мило беседуя о том, сколько сожрет чета Моба у мэра. Челюсти бегемотов, уже перемалывают жареху, заедая ее бобами. Мескаль плещет рекой. Мэр совершил большую ошибку, пригласив этих профессионалов хавки. Мими (сжимаю зубы и стараюсь не подохнуть от смеха) практически безумен, Рита колышет объемной грудью, заставляя котенка гундеть. Я оглядываюсь и собираюсь попрощаться, когда кое-что происходит.

Старая шалашовка, отклеившись от стула, извлекает из корзины девятимиллиметровый дырокол. Этим аппаратом она пытается наделать в нас с Мобой дополнительные отверстия, не предусмотренные природой. Вокруг свистит жизнь (смерть это банально)! Настоящий мексиканский день рождения! Нас приветствуют как именинников. Хепибездей, таможня! Море компота и конфет. Бегемот мгновенно ловит маслину в правый поршень и плюхает задом на горячую землю. Выстрелы и визги сливаются в затейливую народную песню. В приступе поклонятельства, я приветствую каждый вздох «Ламы» прыжками и падениями. Полумертвый пенсион, еле удерживающий прыгающий шпалер, стремится приобщить меня к вечности. Я не согласен, все, что у меня осталось, это возможность дышать.

- Сука!- вскипает приторможенная Рита, всплывая из уочерширского соуса к баранине, - Сукааа!

Она прыгает, сотрясая твердь, теряет свадебный торт тут же уничтоженный моей безумной акробатикой. Толстуха в ярости, почти новые брюки мужа ее двоюродной сестры, напяленные по случаю праздника на ее благоверного безнадежно испорчены. Моба сидит в луже собственной крови. Его печалит. С каждой секундой он унывает все больше.

- Ннаа! – выдыхает нежная Гвиневра, и мечет в старость собственного породистого зверя. Тот раскидывает лапы на манер парашютиста и с утробным рычанием примордяется (как вам словцо?!) на старую ведьму. «Лама» падает, произведя последний выстрел, разбивший у Пепе бутылку виски. Лапая руками костлявую эпидемию, воющую от восторга и обильно срущую от него же, престарелая профура ломится в живую изгородь и исчезает. Рита проламывается за ней. На улице все стихает, и я слышу только стоны Мобы, разглядывающего свой раненый костыль и треск веселых побегушек в кустах.

- Сильно задело, Толстяк? – это первое что приходит мне на ум.

- Бигуди, - сообщает Опухоль, на глазах его слезы. – Это больно, Макс.

Я ему верю. И пытаюсь помочь, перевязывая растерзанной шляпой Риты. У меня не получается, приходится отрывать рукав от форменной рубашки. Шьют их на совесть, я мокну от усилий и неожиданно понимаю, кто построил Стоунхендж и пирамиды. Их возвели древние портные. Достаточно было кивнуть – стройте мне так, как шьете форменки для таможни, и все, территорию можно освободить только направленными термоядерными взрывами. Была бы моя воля и техническая возможность, я бы совесть портных пересаживал политикам при избрании.

Моба стонет, выдавая весь свой русский запас, степень нашего уважения к Куно падает до отрицательных величин. Желудок с задницей выпачканной подтекшей кровью объявляет войну.

Но, какие слова он при этом произносит! Черчилль и Муссолини заплакали бы. Гитлер съел свои усы, а Наполеон наделал в белоснежные гамаши. Арафат сопливый пацан в сравнении с этой патетикой. Я, молча его поддерживаю. Мне холодно и кажется, сейчас пойдет снег.

- Это подляна, Макс! Полные бигуди! – ревет он,- Этот фуфел сильно рискует своими боло. Мы же доберемся до него! Доберемся же?

- Доберемся, Моба, - обещаю я Мастодонту. Успокоенный, он теряет сознание.