Щегол (Город Детства)

Мне повезло. Мои родители могли себе позволить заниматься любимым делом, «свободными художниками» разъезжать по СССР, при этом ни быть, ни концертными деятелями, ни партийными лидерами, и притом зарабатывать очень приличные деньги. Я много где побывал.
Чуть не утонул в реке Ангаре, где раскинулось Усть - Илимское водохранилище с одноимённой ГЭС и где меня безуспешно пытались научить плавать.
Видал свадьбу негров в Братске. Жених был огромен, как Кинг-Конг, чернее ваксы, в ослепительно белоснежном костюме. На бритой голове его залихватски сидел «двухведёрный Стэтсон» с широченными полями. Только сорок пятого Кольта на ремне не хватало.
Я знаю, какое (эпитет сами вставьте) и холодное озеро Байкал. Видел, как наглые, жирные, сибирские белки скачут через капот между выхлопных труб фашистского «Магируса» когда тот, утробно ворча пониженной передачей, поднимался со свежим «пиловником» по разбитой «колейке» на дремучие косогоры, до коих даже самый смелый пилот U-2 и не мечтал дотянуть.
Почему старый медведь не тронул нас пацанов в пещере под Усть-Катавом? Где в городе липкий сумрак, словно в Мордоре, а в горах солнце и свежо, как в Альпах. Вряд ли бурый мишка испугался. Просто мудро ушел.
Составы в 120 вагонов, мерно постукивая, змеятся железной лентой в глубоком ущелье. Где руда, а где танки? Надо узнать, резанув ножом промерзший брезент. Успеть до поворота около глыбы утёса. Потом, шесть тяговых тепловозов «наберут ход под горку» и будет уже не спрыгнуть.
Если я скажу, что как-то мы нашли промасленную станину от пулемета «Максим»- вы мне не поверите. Может из него мочканули Чапая? Если я скажу, что стокилограммовый осетр жил целую неделю в цистерне топливного бака от С-300, только хвостом шевелил и изредка трепыхал, как флажками, асфальтовыми в крапинку плавниками. Вы поверите? Если я скажу что «лошадку» из м.ф. «Ежик в тумане», я видел своими глазами в Башкирии. Не поверите тоже. «Земляничные поляны» на самом деле существуют, это не сказка, а быль. Поверьте,- Кипры с Тунисами – мультяшный, ненастоящий рай. Я повидал свою Родину. Это - удивительно. Но это другая история. Всему своё время.

В самом конце лета мы впервые за долгое время вместе вернулись в город- Герой трех Революций. Папа тогда еще пошутил: «Наконец-то сборная семьи выступает в полном составе!»
В своей родной школе я успел поучиться только неполные два класса. Мы не успели купить школьную форму и поэтому, мама приобрела мне мой первый костюм. В «Берёзке» он стоил по тем временам каких-то бешеных денег. Фантастического светло-синего цвета с легкой искрой. По-моему, похожий был у Джо Дассена. К белой, накрахмаленной рубашке мне прикололи импозантную папину бабочку. В петличку я сам прикрепил свой октябрятский значок «на винте».
На праздничном построении в честь Первого сентября наша бывшая учительница начальных классов, провожая класс «в долгий путь знаний», не преминула подленько отметить: «Все дети, как дети, один ты, Ефимов, - белая ворона». И участливо погладила меня по голове, гадливо заглянув в глаза. Мне и сейчас легко вспоминается этот взгляд. Я знаю теперь, что она знала тогда то, что мой, быть может, единственный такой костюм в Ленинграде стоил, как «тысяча новых курток» ©
Её наверняка бесило то, что привезли меня на новенькой волге «пикап». Её наверняка бесило, что меня привела моя очаровательная мама, элегантно (не шикарно!) одетая по последней европейской моде и слегка обдав Ларису Александровну чуть уловимым ароматом французских духов, которые даже и за деньги по блату было не достать, вручила учительнице самый красивый букет. Увидев маму, у многих вальяжных пап поотваливались челюсти.
Я знаю теперь, зачем она сказала мне это громко перед всем классом, чтобы все слышали. Не зря же Лариса Александровна, гореть ей в аду, ставила меня, первоклассника, на все четыре урока в угол? Она мне мстила за мою умницу маму, с отличием окончившую филфак знаменитого Университета, а не Пединститут имени невнятного Герцена, которого некстати зачем-то разбудили взбунтовавшиеся декабристы. Мама умела аккуратно и логично отстоять свою точку зрения. К мнению мамы прислушивались даже в родительском комитете, в него она из принципа не входила, но который Лариса Александровна пыталась подчинить своему влиянию, как и всех с кем ей приходилось сталкиваться. Но, тем не менее - эту редкую суку многие уважали. За что? Видимо, «много значила» моя первая учительница. Это ведь была её идея создать «элитный класс» на базе лучшей школы района. А положение во все времена - это власть, это – деньги и связи. «Такие дела». ©

Ну, а тогда… Тогда мы прощались с прежней беззаботной жизнью в стенах одного кабинета. Теперь мы не «мелочь пузатая», а ученики «средних классов». И если в первом классе мы как, котята, с опаской бегали на четвертый этаж смотреть из-за двери на бюст партизана- героя лесгафтовца Дмитрия Федоровича Косицина, чьё имя носила наша школа, то теперь мир значительно раздвинул свои границы. Уроков по шесть, разные учителя, разные этажи. И Косицин в своем маскхалате казался уже вовсе не страшным, а даже смешным. Напоминал бабульку в платке на паперти у Никольской церкви.

Через пару недель форму мне все-таки купили. Но, иногда, по выходным дням мама таки силком впихивала меня в этот ненавистный костюм. Я понимал, как он ей нравится, но ничего не мог с собой поделать. У меня очень красивая мама, все обращают на неё внимание. А я тащусь за ней понуро, как верблюд в колючках и колтунах, глядя исподлобья из-за этого костюма. Я втягиваю шею, сутулюсь. Мама регулярно хлопает меня по спине. Отовсюду, как мне казалось, несется шепот: «О! Глядите-ка! Белая ворона идет! Ха-ха! И вправду, белая ворона!». К сожалению, я знал, что означает это выражение и вообще, был очень впечатлительным мальчиком.

Присмотревшись к классу, я заметил «новеньких». Впрочем, я и сам уже стал «новеньким». В этом возрасте всё быстро забывается и меняется. Как кленовый опавший лист. Сегодня он ещё желтело- красный, завтра- полужелтый. А вчера? Среди пришедших из других школ был и Витя Трубочкин. Он был почти на год старше, выделялся не только плохими отметками, замечаниями в дневнике за «поведение» и характерным видом хулигана, но и какой-то особой, неподкупной независимостью.
«Мы - лучший класс в лучшей правофланговой школе района и такого поведения я не допущу! Трубочкин, когда же, наконец, ты начнёшь вести себя нормально?» - классный руководитель - Алла Семёновна Орданян багровела от возмущения, будто - бы становясь еще круглее и больше. Витька стоял перед ней, насмешливо понурившись, вытянув губы «трубочкой», словно посвистывая. «Орданянша» распылялась ещё больше, но быстро задыхалась в астматическом приступе и устало махала рукой: «С глаз долой! Дневник на стол. Родителей в школу».
«Веди себя нормально!» Никогда не говорите эту фразу своим детям! Что означает выражение «вести себя нормально»? По какой такой норме или ГОСТу оценивается «нормальность»? Куда именно себя вести и для чего? Какое-то нарочито навязанное раздвоение личности, по-моему.

Конечно, мы все сыновья и дочери инженеров, преподавателей вузов, стоматологов, моряков дальнего плавания, директоров магазинов, юристов и прочих «работничков умственного» труда. Витька же был сыном простого слесаря при училище автотранспорта и нянечки в детском саду. Несколько лет спустя, мы случайно узнали, что «Чечик» вовсе не «белорусская» фамилия, из-за имени Вахтанг Теймуразович, можно не поступить на юридический факультет ЛГУ, а тогда,- в единственную (по журналу) «еврейку» Наташу Берлинг, было влюблено полкласса. Дети. Им то по хуй на ваш «ганопольский радикюль». (привет радио «ЭХО Москвы») Потом, по прошествии некоторого времени, дошел слух, что «дядя Коля», отец Виктора, был «гениальным механиком», хоть и приличным выпивохой. Он мог починить буквально все, от детского заводного паровозика, до импортной стиральной машины. Практически все «папы» в классе ремонтировали свои автомобили у него. Дядя Коля по звуку двигателя мог определить, что «не так», а ремонтировал на совесть и лишнего не брал. Так Витька оказался в нашем классе и практически сразу получил прозвище «Щегол» из-за своего презрительного, высокомерного выражения: «Ну, ты - щегол!». Причем, независимо от рода объекта, подвергаемого уничижению. Еще Витька умел, необыкновенно ловко свертывая трубочкой язык, свистеть «по-птичьи», чем раздражал всех учителей поголовно, кроме флегматичного романтика Самуила Исааковича Метрика – преподавателя зоологии и природоведения. Но Витьке было плевать и на это.
Как-то раз на перемене я опрометчиво заметил, что за это мастерское владение языком ему бы пошла кличка «Трубочник», а не «Щегол». Он тут же крепко взял меня за локоть, деловито отвел за угол и, быстро оглянувшись по сторонам, со всей силы врезал мне «под дыхало». Упав и корчившись в спазмах на полу, я увидел своими слезящимися глазами прямо перед своим носом насмешливо- презрительные глаза Витьки. Холодные, как льдинки. Он одной рукой схватил меня за грудки, другую занес для второго удара и угрожающе прошипел.
— В следующий раз — по яйцам получишь, да так, чтоб такие уроды больше не рождались. Понял, щегол?
— Понял, понял. Я же пошутил, — еле выдавил я из себя, а в голове пронеслось: «Будет добивать или нет?»
— За такие шутки в зубах бывают промежутки.
Витька недобро ухмыльнулся и стряхнул меня со своей руки. Я снова упал. Дрался он жестоко, без правил и до последнего, я это знал, даже старшеклассники его побаивались, считая за психа.

Витькиных родителей в очередной раз вызвали в школу, видимо, всё- же кто-то настучал. Позвонили и моим, но я, сделав недоуменную мину, что-то наврал. Это было сродни ощущению от пресловутого костюма «с искрой». Естественно, после этого с Витькой я вообще перестал общаться и замечать его. Есть во мне такое свойство относиться к людям, как к явлениям природы. Я до сих пор не имею зонта и теплых ботинок. Витьке тоже было плевать, но по другой причине. Его индивидуализм был на порядок выше.
Это продолжалось достаточно долго, настолько долго, что сама причина была уже стерта и не имела значения. Но как-то по весне у нас отменили один урок, и мы практически всем классом сбежали на школьный двор. Делать этого было нельзя категорически, в таких случаях нам лепили внеочередную «контрошу», но это был урок «физры». Слоняться просто так было здорово. Бархатистое в своих первых прикосновениях солнце еще не такое жаркое, каким оно будет летом, но во дворе уже растаял снег, вовсю пахло весною, и все равно было скучно. Мяча не было, и я предложил сыграть в «попа». Этой игре меня научили на Урале. По правилам,- нечто среднее между городками и лаптой с элементами хоккея. Для игры нужны были биты, ими послужили палки от старых швабр в изобилии водившихся в дворницком сарайчике, затем нужна была большая консервная банка и участники. Участников навалом, банку выпросили в «столовке». Началась игра, да такая, что только девчонки нас вытащили на следующий урок. Витька не участвовал, только покосил в нашу сторону, сплюнул и свалил куда-то, как всегда насвистывая. Витька вообще редко в чем участвовал и то из-под палки. Даже необходимую помощь пионерского звена в учебе принимал в штыки с неизменным презрительным выражением физиономии и со своим любимым «щеглы» во всех вариациях.

Однако, в тот день он подошел ко мне после уроков в раздевалке в своей потрёпанной не застегивающейся «тужурке» и сказал, как всегда грубо и безапелляционно такую фразу: «Пошли. По пути. Разговор есть» Я, сдерживая дрожь в руках, вжикнул молнией на модной болоньевой куртке и как можно более безразлично сказал: «Ну, пойдём». Руки дрожали вовсе не от страха перед Витькой. Я его тогда презирал, и он знал это. То чувство было сродни последнему ощущению перед тем, как раскачавшись, прыгнуть с тарзанки в холодную воду.
Пошли мы на самом деле к дому. Как оказалось, мы жили на одной улице - через несколько номеров. Витька чуть попыхтел и начал:
- Я знаю, что не ты тогда меня заложил. Молоток, щегол. Это Михайлов- сявка паскудная,- Витька зло сплюнул сквозь зубы.
Я вспомнил, что действительно Юрка какое-то время ходил с фингалом, видимо, не доставшимся мне и все время зачем-то лебезил перед Витькой. Я молчал.
— Слышь, ты научишь меня в «попа» играть?
— Нечему там учить, оставался бы и смотрел.
Разговор однозначно не клеился.
— А, правда, что твой дед в блокаду весь Косицинский отряд готовил и с самим Косициным дружил?
- Правда. Косицин был учеником деда.
-Здорово! Значит, твой дед герой покруче Косицина выходит. Так ведь?
Я продолжал молчать. Грубой лестью меня было не пронять, он это понял. Витька засопел. Сказать больше ему явно было нечего.
— Да ладно, не злись. Ведь друзей. Как это? Не покупают штоли, или не меняют там. Они случайно находятся или заводятся. Почему-то редко, правда. Вот.
Витька, видимо, окончательно запутался и притих. Некоторое время мы прошли под его сопение, я демонстративно глядел в другую сторону. И вдруг он, забежав вперед, несильно, но ощутимо ткнул меня в плечо и широко обескураживающе улыбнулся. Я тогда впервые увидел его губы не в высокомерной усмешке, а глаза были больше не похожи на холодные льдинки. Передо мной был совсем другой Витька - настоящий, которого, оказывается, совсем никто не знал.
— Я мог бы предложить тебе посмотреть на моих птиц!
— А у тебя взаправду птицы есть? - искренне удивился я.
— А то! Два кенара и пять щеглов! - еще шире улыбаясь, обрадовался Витька.
— Ну, ты - Щегол! — засмеялся я и в ответ ткнул Витьку в плечо.
— Сам-Щегол! Пошли?
С этого момента мы стали друзьями — не разлей вода. Но только вне школы. В школе Витька по-прежнему ничем не высказывал своего расположения ко мне. До порога, после порога - и только.

«Как денди лондонский одет, он, наконец, увидел свет».
Моя соседка по парте тихая троечница Аня Лабутина всё делала несуразно, медленно и безрезультатно. Даже читая вслух или вытирая доску от мела. Весь класс уже перелистнёт страницу, пока она по слогам доберётся до середины, игнорируя по пути все знаки препинания, - тут же спроси её, о чем речь,- будет смотреть, не мигая, похожая на хамелеона, и молча краснеть. Доску могла мыть всю перемену, но всё равно она была грязной. Своим поведением она чем-то напоминала ложноножку под микроскопом. Амеба - Лабутина была дочкой директора комиссионки «на Апрашке». Но в «искусстве пука» ей не было равных. Выпуская своих «шипунков», это тупорылое существо отравляло мне целый год уроки литературы. Причем делала ЭТО таким вот способом: чуть поерзав, слегка изогнувшись, но не теряя осанки, одно из бедер скромыжно- (легкомысленно) целлулоидным оплывом набухало на краю деревянного с железным каркасом стула, второе бедро оставалось крепиться на впадине в межъягодичной складке. Я уже знал, чем закончится дело и втягивал в легкие побольше воздуха, задерживая дыхание. Капроновые колготы натужно скрипели, но шов был толст. Издавался легкий присвист и чуть погодя - невообразимая вонь. Может, у бедняжки было не все в порядке с желудком?
Что такое «женское бедро» я узнал значительно позже, а пока это была натуральная «ляжка». Но тогда я первый нюхал эту вонь, а соседка Аня покрывалась аллергическими пятнами стыда, от рук до ушей, но ничего не могла с собой поделать.

Софья Петровна - учительница литературы, зябко кутаясь в вологодскую шаль, задумчиво смотрела в заиндевевшее окно, и в такт нетленному ямбу Пушкина, меланхолично помахивала указкой.
— А что такое «денди»?- вдруг прервавшись, спросила глупая Лабутина, поправив свои дуратские, совиные очки. Софья Петровна вздрогнула и обернулась.
— Денди? - она игриво засмеялась, - Кто может объяснить значение этого слова?!
Тут всезнайка, подхалим и почти круглый отличник Архипченко, мгновенно затрясся в своей полубесноватой, противной манере, вытягивая руку в каком-то нацистком приветствии в сторону доски.
-Я мммогу! Я могу!- полушипел он, вытаращив глаза. Софья Петровна благосклонно махнула пухлистой белой лапкой с указкой в его сторону.
— Денди - это как русское «щеголь». Ну, как Трубочкин у нас - Щегол! Только наоборот.
Кое-где хохотнуло. И тут Витька, не поднимая взгляда от учебника, негромко, но внятно произнес:
— Защелкни щегало, щегол! Щеголей на перемене навтыкать? Щеголь - могоголь тут нашелся.
Наступила резкая тревожная тишина. Первой прыснула Софья Петровна, потом грохнул весь класс.
— Так! Тишина! Трубочкин и Архипченко покиньте класс. Нет. Один Трубочкин, а то наш «Могоголь», пожалуй, до перемены не доживет. Запомните дети, «Денди» это фамилия. Трубочкин, я жду.
— Пожалуйста, Софья Петровна, только куда он денется с подводной лодки?
Витька встал и нарочито посвистывая, удалился.
— Запомните и запишите, дети. Денди это фамилия молодого англичанина, жившего в то время и славившегося своим неутомимым, болезненным пристрастием к модной одежде. Со временем, английская фамилия стала нарицательным словом. Именно это и имел в виду Александр Сергеевич, описывая своего Онегина, - как всегда пафосно продолжила Софья Петровна.
Надо ли говорить, что с этого дня Архипченко стали звать « Могоглем», а в нашем лексиконе появились всевозможные замены «мата» от производного «щегол».

Что мы только не вытворяли, гуляя вместе после школы, руководствуясь буйным Витькиным воображением. Просто «пускать кораблики» или «носиться с брызгалками» нам было неинтересно. Если «брызгалка», то обязательно с валерьянкой и с дерева, чтобы потом, держась за ствол тополя, облить разноцветными чернилами ополоумевших котов. Если рогатка, так это была пробка от шампанского с аккуратно отрезанной головкой и прикрученной к ней проволокой детской соской. Такое орудие пробивало калёным шариком из подшипника толстые витринные стекла навылет, не говоря про бутылки в канале, они бились, как яйца.
Как-то Витька раздобыл горсть стартовых патронов. Сделав вид, что собираем рассыпавшиеся спички, мы рядком разместили капсюли на трамвайных рельсах перед остановкой, а потом, за углом, давясь от смеха, смотрели, как пассажиры, дружно подвалившие к трамваю, вдруг с криками рассыпались кто- куда от звуков «автоматной очереди». В те времена многие еще помнили блокаду.

Витька почему-то не терпеть не мог туристов, называл их «пыжонами» и «пидармотами», я тогда не знал значений этих слов. Когда у него было очень плохое настроение, Витька выковыривал со спуска у канала камни и швырял их с моста в плексигласовые крыши речных трамвайчиков- «калошек». Но чаще мы просто махали им рукой. Вернее махал я один, Витька яростно грозил кулаком, но туристы всегда воодушевлённо откликались. Мы четко знали их расписание. « Слы, Щегол! «Фонтанка» прошла! Через 15 минут -«Ладожка» пойдёт! Успеем! Айда!»
И Никольская колокольня гулко говорила: «БОМмм!» А стаи сизых голубей шумно взлетали с гравийных дорожек высоко в небо, к перистым облакам и отражались пятнышками в золотых куполах. Еще раз «БОМмм!» и они, шарахаясь, уходили на второй круг. И так тогда быстро бежалось по гранитной скользкой набережной, затем через мост, и сразу ещё один, наконец, по «аллейке», первым кинуть ранец на белую скамью под вязами и дальше мчаться на спуск что есть мочи, чтобы успеть прохладной, кормовой волной окатить себе ноги.