Щегол (окончание. Город детства )

Адреналина Витьке вечно не хватало, и он заводил себе «врага». Например, ночного сторожа строящейся бани. Вечером, когда сторож еще не спал, Витька через потайные лазы пробирался в здание и с наслаждением вдребезги крошил ломом оконные стекла пачками привозимые для ремонта. Я стоял на стрёме. Сторож, топая гулкими коридорами, истошно орал: «Голыми руками убью гада!», а Витька, насвистывая, улепетывал. После пятого или шестого раза сторож уволился или его уволили за служебное несоответствие. Витька опять хандрил и бездумно бросал булыжники в воду. Новый «враг» вскоре появлялся. Витька не мог не бороться. Одним из очередных соперников стала вредная бабка со второго этажа в нашем дворе. Я как-то случайно посетовал Витьке, что она постоянно ругается, и не дает нам стучать о пустую стену мяч. Теперь- то я понимаю, каково пожилому человеку целый день слушать звонкие удары резиновой клизмы под окном. Мой друг оживился. Банально нахамить — это было не в его стиле. Но бабка оказалась крепким орешком. Витька испробовал всевозможные фокусы от собачьего кала, с подожженной сверху газетой и звонком в дверь, до тщательно спланированных мини взрывов, когда жертва возвращалась домой. Бабка упорно не хотела капитулировать. Витька обозлился и почти -таки разбил насквозь крышу речной калоши. И тут его осенило. Бабка всегда поднималась и спускалась на лифте (я тогда - не знал почему). Витька под видом жильца выяснил у жэковского электрика, где в этой парадной выключается общее электроснабжение, сделал из пяти пинг-понговых шариков «огроменную дымовуху», добавил несколько пластмассовых линеек «для вонючести», пару раз отрепетировал и запер бабку в лифте на несколько минут. Я не помню, откачали её или нет. Похоже, она всё- таки переехала. У бабки оказалась астма и больное сердце, но теперь в мяч мы стали играть без проблем.

Но не все так безнаказанно сходило нам с рук. В те годы у нас большой популярностью пользовались «шарики-прыгунки», которые вырезали из каучука. А каучук доставался на полувоенном предприятии «Красный треугольник». Особо ценился черный. На эти шарики можно было выменять практически все. От оловянных солдатских пуговиц-ушек, вкладышей из жвачек- «Доналдов», пробок от импортного пива до порнофоток. На ушки нам было наплевать, вкладышами нас в изобилии снабжала адвокатесса, любительница кошек и по совместительству местная спекулянтка - тетя Руфа. «Насшибать пробок» было опасным, но обычным делом, надо было лишь отличить «гэбиста» или «дэндэшника» у гостиницы «Советская» от иностранного «пыжона- пидармота» и вовремя слинять. А вот фотки можно было достать только у Петракова, у него папа был выездным профессиональным фотографом в ТАСС и зарубежные негативы с первыми лицами государства частенько перемежал качественной, импортной порнухой переснятой с журналов для взрослых. Мы таскали этот каучук с охраняемого военизированной охраной «Треугольника». Надо было еще умудриться не попасться под раздачу местной шпане из «Ленинского района», это по праву была их территория. Это вам не коробки из-под торта с кирпичами внутри незадачливым прохожим подсовывать.
Как- то осенью в один из немногих рейдов нас, наконец, засекли.
— Линяем! — заорал Витька, — бросай, этот чертов каучук!
— Нет уж!- ответил я и рванул к забору, но подпрыгнуть высоко мне не удалось. Может от страха из-за грохнувшего в воздух выстрела, а может от тяжести здорового куска каучука под рубашкой.
— Давай, щегол!
Витька подставил руки, я оперся ногой, и он подкинул меня на забор. Потом подпрыгнул сам. Прогремел второй выстрел, послышался приближающийся собачий лай. Тяжело перекувырнувшись, Витька ничком упал на землю. Я поднял его, и мы изо всех сил побежали дворами. Юркнув за гаражи, Витька остановился, тяжело дыша. Только сейчас я заметил, что его спина вся в крови.
— Попал-таки, гад, своей дробью!
Я снял с себя рубашку и накинул на него. Драгоценный каучук спрятал под гараж.
— Куда теперь, щегол?- растерянно спросил Витька.
— Сам ты,- Щегол! К тете Руфе, конечно! Не по домам же топать, тебя отец точно прибьёт. Она промоет всё, смажет, а ты родакам скажешь, что это тебя сиамец её ободрал. Все знают, какой он зверюга.
— Молодец, щегол. Бубен варит, - похвалил он устало и добавил, — но жадность фраера- погубит. Запомни.
Так мы и сделали. Тетя Руфина была добрая женщина, но всё -же спекулянтка и настоящая еврейка. За её молчание я целый месяц вечерами, по субботам вычесывал её пятнадцать или двадцать питомцев. А Витька валялся дома. К нему пробовала пробиться группа сотоварищей пионеров, но он послал их ко всем «щеглам» и сказал, что уроки буду носить ему только я. Это в такой степени подняло мой авторитет перед одноклассниками, что я даже сам удивился. Я притащил Витьке свою железную электрическую дорогу, чтоб не скучал, и каждый вечер навещал его.

Другой, более драматический случай, произошел следующим летом. Было тихое спокойное утро. Народ праведно отдыхал после пятничной пьянки. Мы с Витькой встали пораньше и полезли на его крышу. На чердаке невесть откуда в изобилии валялись бутылки из-под шампанского. Остались, наверное, еще с праздничного салюта на «вторые майские». Мы наполнили несколько бутылок чердачным окатышем, вылезли на уже нагревшееся листовое железо, и на корточках поползли к водосточной трубе. Первые две прошли как по маслу. Во дворе — колодце грохот стоял неимоверный. Как-никак – шесть этажей старого дома, мертвого разбудишь. Тут у меня, то ли рука подвернулась, то ли голова закружилась, но запустив очередной снаряд, я через мгновение понял, что вишу на карнизе под грохот падающей в водосточной трубе бутылки. Еще помню вытаращенные от ужаса глаза Витьки перед собой и его испуганный шепот:
— Ты чо, щегол? Ты чо?
Он протянул мне руку, другой ухватил за куртку, ногами как-то зацепился за ограждение. В себя я пришел только на уже теплом от утреннего солнца железе.
— Ну, ты, щегол, даешь стране угля!
Мы истерически смеялись, сидя потом на ржавом коньке, и хлопали друг дружку по плечам.
Как оказалось, самое плохое случилось позже. Кто-то из соседей нас все же опознал, и мой отец первый и последний раз в жизни жестоко отлупил меня своим ремнем с пряжкой, а мама долго плакала в ванной.

Я долго клянчил велосипед у родителей. Они поначалу всё отнекивались отметками за четверть и ненавистными мне хозработами на даче, но, в конце концов, сдались и я стал обладателем шикарной складной «Камы» бордового цвета с хромированным багажником сзади и разноцветными катафотами на спицах колес. Я видел, что Витьке хочется такой же, но на все мои предложения дать ему велик на пару дней, неизменно отвечал: «На фига?! Отчепись, щегол!». И вот однажды он влетел ко мне домой и, хитро прищурившись, приказал: «Одевайся! Вытаскивай свою рухлядь. Едем кататься!» Я удивленно пожал плечами, отпросился у мамы и, выкатив свою «красотку» во двор, обалдел. Небрежно облокотившись, на сияющий велик непонятной конструкции, стоял не менее сияющий Витька. Сейчас такие велосипеды называются «таун чоппер», а тогда по впечатлению сильнее было бы, если только всех героинь наших коллекций порнофоток материализовать в одну секунду у нас во дворе.
— Что это? — спросил я, в полнейшем недоумении указывая пальцем, как салага, на это чудо, больше напоминавшее небольшой «Харлей Дэвидсон» с педалями…
— Мой велик, — фальшиво небрежно сказал Витька и, не удержавшись, с гордостью добавил, — папка сам сварил.

Мы забросили свои дурацкие выходки. Все те летние каникулы пролетели буквально на колёсах. Я и Витька разрабатывали все новые и новые маршруты, затем наносили их на карту подписывая рядышком километраж и время в дороге. Теперь мы были «исследователями неизвестных путей». Дядя Коля вручил нам по оранжевой строительной каске и волейбольным наколенникам, приделал обоим на рули настоящие автомобильные зеркала и мопедные фары, а сзади мерцающие «стопаки». Всё это хозяйство питалось от 4 плоских батареек, расположенных в специальной сумочке сзади. Мне лично, он собрал точно такое же вальяжное седло, как у Витьки. Мой папа обрезал две пары своих старых кожаных перчаток, мама пришила к ним резинки, чтобы не сваливались с кистей рук. Так что мы были первыми байкерами в Ленинграде.

Наконец, подошёл к концу восьмой класс. Первые экзамены. Из нашего класса в девятый не пошли только трое, вторая была Люда Безрукова, а третьим был Игорь Лесин - он пошел в спортивную школу. Люда пошла в Вагановское. Были составлены парты в нашем классном кабинете. Чай, торты, фрукты. Какие-то сценки. Мы с Лехой Лысенко коряво сыграли пару битловских песен, Вахтик Кричашвили, как всегда, пародировал, кто-то читал стихи, но все ждали, когда же начнется «дискотека». У Вики Мозалевич был кассетный магнитофон “JVC” и она притащила заранее согласованный ворох итальянского музыкального ширпотреба. Папа Вики был… впрочем, об этом чуть позже.

Не хочется говорить о том, что «нынче не то, что прежде». Конечно, может быть кому- то и невозможно такое представить. Никакого алкоголя, при полном коридорном освещении в присутствии умильно глазеющих родителей. И тут чей-то изрядно поддатый голос громко объявил:
— Тушите свет, ёмано! Чичас дамы приглашают кавалеров!
Конечно, это был дядя Коля. Я стоял, опершись задом о подоконник, и выдавливал из себя улыбку Глеба Жиглова. Как мне тогда казалось — это было «круто». Вдруг ко мне подошла Люда и что-то сказала про «белый танец». Может, не сказала. Помните песню Андриано Челентано «Soli»? Просто, я ко второму куплету, с привитой мне с младых ногтей родителями «констатацией случившегося факта» понял, что влюбился. По- уши. Мне казалось, что на нас смотрели все, а я, наконец, увидел то, чего не замечал целых шесть лет! И осознал, что моему «второму я» уже бессмысленно опровергать очевидное, потом подумал: «Как все это глупо! Но надо, же что-то делать?!» Холм издали кажется просто точкой. Лишь подойдя ближе, ты видишь его очертания. Люда же, сама все решила по-женски просто и изящно.
— Пойдем, погуляем. (не вопрос даже, а утверждение).

Мы сбежали. Шатались до утра. Говорили о чем угодно или просто молчали, держась за руки, разглядывая другой, чуть подернутый рябью отражений, канал в предчувствии белой ночи. И там, потусторонние мы, под потусторонними тополями также смотрели из другого измерения на реальных (?) нас. Потом я, её уже обессилившую, тащил на руках домой. Она стерла себе ноги новыми туфлями не до крови, а в кровь. Потеря девственности, как правило, заметна. Наш наивный роман продолжался около полутора лет. Дальше неловких слюнявых поцелуев в парадном дело не зашло. И, вдруг, Вика Мозылевич звонит мне как-то с утра в субботу и говорит: « Сережа, помнишь, ты просил «Белый альбом» «Битлз»? Заходи. Только быстро, я должна с Машкой встретиться» Конечно, я поскакал, как обосраная лошадь. Дверь открыла Вика и слегка шлепнула меня по щеке.
— Салатик будешь?
На ней полупрозрачный халат, под халатом ничего нет. Но меня волнуют только эти две пластинки. Мое «второе я» отмечает: «было, сборище».

Отец у Вики- капитан дальнего плавания, а мать, как настоящая жена капитана, имеет постоянного, проверенного временем любовника, и иногда на выходные, оставляет дочь одну. Но мне все равно, что не позвали меня. «Белый альбом» полностью, с фирменных пластов, а не урезанная подделка из передачи «Ваш магнитофон»!
Вдруг из комнаты напротив вываливает Витька в одних трусах с бутылкой портвейна в руке, а на кровати сидит Люда в мужской футболке и недоуменно таращится на бурое пятно на простыни. Я неожиданно для себя выхватываю бутылку из руки Витьки и с размаха бью его по башке. Мой уже бывший друг падает, как подкошенный. Глаза закатились. Из головы течет кровь, перемешанная с вином. В коридоре, как резанная, визжит Мозылевич. Второй раз в жизни я оказался висящим на карнизе. Помню, проорал, выскочившей вслед за мной на лестницу, что-то бормотавшей Люде: «Да пошла ты!»

Прошло несколько лет. Нет смысла напоминать, что любовь всепрощающа. Мы случайно встретились, потом мои родители купили себе квартиру, и она переехала ко мне.
О Щегле я больше ничего не слышал, да и не хотел. Было детство. Оно прошло. Это только в кино про «ковбойцев и индейцев» с Гойко Митичем присутствует абсолютная правда и абсолютная ложь. Я не давал себе и Люде думать обо всем случившемся и разбираться во всех этих «почему», «как» и «зачем». Мне было достаточно моего, что «есть», а не того, что «было». «Я, мне, моё». © Так, наверное. Время лечит, - тривиально, но факт.

Вскоре Мариининскому театру надо было строить новую сцену. Нашу 243тью школу куда-то перевели, при переезде потеряли «правофланговость», имя и память о «герое - лесгафтовце». Старое здание снесли вместе с ДК имени «Первой Пятилетки», где нас принимали в октябрята с пионерами. Разрушили и «случайно» подвернувшийся под руку памятник зодчества,- домик Кваренги. Территорию бывшего Литовского рынка варварски уничтожили во славу «Большого искусства России». Библиотеку выкинули на помойку, аквариумы побили, разорили зооуголок, выбросили на улицу несколько спортивных секций и множество детских кружков. История, наверное, рассудит этих «искусствоведов». Я лишь забрал на память кусок мрамора от расколотых школьных ступеней перед входом, и водрузил у себя во дворе, как небольшой обелиск. Больше о школьных годах ничего уже не могло напомнить.

И вот однажды, много лет спустя, возвращаясь домой в час поздний, по нашей «аллейке» вдоль канала, посасывая пиво и слушая реггей Питера Тоша, дорогу мне преградила инвалидная коляска. Я недоуменно вынул из уха один наушник. Безногое тело в коляске прохаркалось и сипло проговорило:
— Накинь рублишко, братишка.
В кармане были только «бумажки».
— Извини. Нету.
Я обошел коляску, направился прочь и вдруг остановился, как вкопанный, услышав:
— Ну и вали ты! Щегол!
— Витька?! Я обернулся, подошел поближе и сразу вспомнил на обросшей физиономии эту презрительную усмешку, эти глаза льдинки.
— А я тебя сразу узнал, Серый.
Я нащупал в кармане деньги, вынул, выискал штуку.
— На. Мне пора. Жена ждет.
— Людка? Он закашлялся, противно осклабившись, и заржал. Я, не помня себя от злости, схватил этого вонючего урода, как когда-то он меня за грудки, и прошипел:
— Заткнись, заткнись, Щегол! Убью!
— Да отчепись же ты, задушишь, мудак!
И все тем же знакомым тоном, не терпящим возражений, посопев, произнес:
— Пошли. По пути. Разговор есть.
У меня задрожали руки, как и тогда в раздевалке почти 20 лет назад.
Я достал сигарету из пачки и «безразлично», как тогда сказал: «Ну, пойдём»
— Слышь. Я не трогал твою Людку. Это все конкретная подстава Мозылевич. Тебе интересно, как все было?
Витька насмешливо смотрел мне в глаза, и было такое ощущение, будто не я, а он глядит на меня сверху вниз.
— Ну, так что? Интересно?
— Уже нет, - соврал я.
— Не пизди. Присядь, давай.
Он остановился около скамейки и ткнул меня поддых, но не как тогда в школьном коридоре, а как ТОГДА в плечо.
— Слушай, не перебивай. Понял, щегол?
— Понял, - машинально ответил я.
— Так вот. Вичка тогда позвала почти всех. Настолько почти, что даже я поверил. Я здорово напился, но ты же знаешь, мне всегда нравились пампушки, а не доходяги типа твоей Безруковой. Вдруг я заметил, что Мозылевич плеснула Людке водяры в шампанское, потом еще раз. Ради хохмы, я тоже неоднократно Вичке плеснул, только побольше. Дальше, когда все разошлись, я остался и пёр Мозылевич во все дыры кроме мутера. Как она меня уговаривала оставить её целкой до «настоящего» мужа, наверняка пархатого жыда из министерства! А сиськи помнишь её? Уже тогда размер четвертый был. Упругие. Я в Чечне столько раз дрочил по памяти на её дойки. И все вспоминал, как она после очередного минета с заглотом яиц уговаривала: «Ну, давай в попочку!» Весь крем мамашин французский извели. Всадил- таки ей под утро- куда надо. Не все ж жыдам блатовать. Хы-хы. Людку под утро она раздела, натянула мою футболку и как-то поменяла нашу простынь. С утра сидела на телефоне, а потом заявилась. Надо мной дулями своими колышет и так игриво- ласково говорит: «А не поискал бы ты, Щегол, вина?» Я такой: «Ладно». Нашел вино в комнате, где Безрукова без памяти была. Ну ей -то хуле, много надо что ли? Эта блядь подо мной всю ночь отскакала и хоть бы что, а Люда- балерина ведь! А тут ты. Я и подумать ничего не успел, как очнулся - башка в вине и в крови. И эта курва в истерике у двери открытой бьется: «Я без Сереги- не могу!» Людка в туалете заперлась, блюет и тоже ревет. Посмотрел я на все это дело, влепил Мозылевич пощечину и ушел. А что мне было делать? Я звонил тебе несколько раз, потом бросил. Закончил папкино ПТУ, дальше ушел в армию. Сверхсрочка. Контракт. Чечня первая, потом еще одна. Ноги оторвало. Контузия. Домой вернулся. Мать умерла. Отец еще раньше. Площадь — маневренная, от детсада была. Сам знаешь. Пенсия есть. Медальками хоть до жопы обвеситься могу. А хуле толку? Давай бухнем. У меня есть.

Мы тогда здорово нажрались. У Витьки был особый коктейль — боярышник настоянный на каркаде и разбавленный водкой. Рекомендую. Наутро Люда, увидав тела на ковре в гостиной, с ужасом опознала Щегла. Витька остановил меня, когда я пытался помочь ему спуститься до коляски, оставленной внизу.
Тогда я впервые в жизни так наорал на свою жену, что довёл её до слез.
Правда, жизнь - странная штука?

В последний раз встреча с Витькой была холодным апрельским вечером. Снова идя по «аллейке», я вдруг увидел, как по «нашему спуску», где мы ловили на булку в банку с веревкой «колюшку», резко набирая скорость, едет вниз инвалидная коляска. Как в замедленной съемке, переднее колесо попадает в лунку из-под выковоренных булыжников, коляска заваливается в сторону, падает, а кочерыжка тела по инерции летит вбок, тяжело плюхается в канал и распластывается крестом на воде лицом вниз.
«Витька! Щегол! — заорал я, — Стой! Погоди!» Я рванул изо всех сил, как тогда на «Треугольнике», и разбежавшись, прыгнул с лету в эту холодную весеннюю воду.
Беспомощно барахтаясь в склизкой жиже кусков грязного льда и скопившегося за зиму вонючего мусора, я уцепился за безногий обрубок человека, переворачивая его лицом вверх.
«Да отчепись же ты! Утопишь себя и меня, придурок. Вставай на ноги! Тут мелко, ты достанешь», — отфыркиваясь, произнес Витька. Он сильными гребками подплыл к гранитной набережной, подтянувшись заполз на спуск и, улыбаясь своей широкой задорной улыбкой без льдинок в глазах, добавил:
— Дурак все же ты, щегол. Думал, я топиться решил?
Я растерянно стоял по плечи в воде меня бил озноб. Потом он заржал.
— Ой, не могу! Ну и рожа у тебя! Называется - приплыли!
За ним смех стал душить и меня, как тогда, на крыше.
— Ладно, вылазь, яйца отморозишь. Перед Людкой мне потом отмазываться что ли? Согреться надо. Айда за водкой, щегол! Покупались — и будет.
Больше я его не видел, и до сих пор не научился плавать.

Бонус: «Песня про соль»

Первый куплет, второй я не помню.

«Стою на остановке я в своей потертой тюбетейке,
И на автобус есть в кармане у меня копейки.
Приеду в свой кишлак,
Зарежу свой ишак,
И сделаю шашлык из него. О-О-О!»

Припев:

«Соли!
Насыпьте в шашлык мне соли!
Соли!
Насыпьте еще чуть-чуть!»
© народное творчество