Щегол

Так сложилось, что мои родители могли позволить себе «свободными художниками» разъезжать по СССР, притом не быть, ни популярными артистами, ни партийными деятелями, и при этом зарабатывать очень приличные деньги. Мне повезло.  Я много где побывал.
Чуть не утонул в реке Ангаре, где раскинулось Усть - Илимское водохранилище с одноимённой ГЭС и где меня безуспешно пытались научить плавать.
Видал свадьбу негров в Братске. Жених был огромен, как Кинг-Конг. Чернее ваксы. В ослепительно белоснежном костюме. На бритой голове его залихватски сидел «двухведёрный Стэтсон» с широченными полями. Только сорок пятого Кольта на ремне не хватало.
Я знаю, как коварная Сарма словно хворост ломает сосны с утёсов, срывает деревья с корнем в  холодный  Байкал. Видел, как наглые, жирные, сибирские белки скачут через капот между выхлопных труб фашистского «Магируса» когда тот, утробно ворча пониженной передачей, поднимался со свежим «пиловником» по разбитой «колейке» на дремучие косогоры, до коих даже самый смелый пилот U-2 и не мечтал дотянуть.
Почему старый медведь не тронул нас пацанов в пещере под Усть-Катавом? Где в городе липкий сумрак, словно в Мордоре, а в горах солнце и свежо, как в Альпах. Вряд ли бурый мишка испугался. Просто мудро ушел.
Составы в сто двадцать вагонов, мерно постукивая, змеятся железной лентой в глубоком ущелье. Где трактора, а где танки? Надо узнать, резанув ножом промерзший брезент. Успеть соскочить до поворота около глыбы утёса. Потом, шесть тяговых тепловозов «наберут ход под горку» и будет уже не спрыгнуть.
Если я скажу, что  мы как-то нашли промасленную станину от пулемета «Максим»- вы мне не поверите. Может из него мочканули Чапая? Если я скажу, что стокилограммовый осетр жил целую неделю в цистерне топливного бака от С-300, только хвостом шевелил и изредка трепыхал, как флажками, асфальтовыми в крапинку плавниками. Вы поверите? Если я скажу что «лошадку» из мультфильма «Ежик в тумане», я видел своими глазами в Башкирии. Не поверите тоже. «Земляничные поляны» на самом деле существуют, это не сказка, а быль. Поверьте,- Кипры с Тунисами – рекламный, ненастоящий рай. Я повидал свою Родину. Это - удивительно.

*****

В самом конце того лета мы впервые за долгое время вместе вернулись в город- Герой трех Революций. Отец тогда еще устало пошутил: «Наконец-то сборная семьи выступает в полном составе».
В своей родной школе я успел поучиться только неполные два класса. Мы не успели купить школьную форму и поэтому, мама приобрела мне мой первый костюм. В «Берёзке» он стоил по тем временам каких-то бешеных денег. Фантастического светло-синего цвета с легкой искрой. По-моему, похожий был у Джо Дассена. К белой, накрахмаленной рубашке мне прикололи импозантную папину бабочку. В петличку я сам прикрепил свой октябрятский значок «на винте». Я смотрел на себя в зеркало и видел, что был не похож на других и мне это нравилось.

На праздничном построении в честь Первого сентября наша бывшая учительница начальных классов, провожая класс «в долгий путь знаний», не преминула мерзенько громко отметить: «Все дети, как дети, в форме. Один ты, Заславский, не такой, как все. Белая ворона». И участливо погладила меня по голове, гадливо заглянув в глаза. Мне и сейчас легко вспоминается этот немигающий холодный взгляд. Я знаю теперь, что она знала тогда то, что мой, быть может, единственный такой костюм в Ленинграде стоил, как «тысяча новых курток» © Лариса Александровна долго ждала, и не преминула мелочно и подло отыграться.

Её наверняка раздражало то, что привезли меня на новенькой волге «пикап». Её наверняка раздражало, что меня привела моя очаровательная мама, элегантно одетая по последней европейской моде и слегка обдав Ларису Александровну чуть уловимым ароматом французских духов, которые даже и по блату было не достать, вручила учительнице самый красивый букет.

Я знаю теперь, зачем она сказала мне это громко перед всем классом, чтобы все слышали.  Лариса Александровна - моя первая учительница,  гореть ей в аду, ставила меня, первоклассника, на все четыре урока в угол. Это она учила меня писать не левой рукой, а правой, как велела методичка из РОНО. Мама, узнав об этом, сначала объяснила мне разницу между принципиальностью и глупостью, а потом пришла на очередное заседание этих деятелей от образования и устроила на этом совещании Ларисе Александровне потрясающий разнос, который та запомнила надолго. Никто её так не унижал, ни до, ни после.  

Мама умела аккуратно и логично отстоять свою точку зрения. Без эмоций и крика. К мнению мамы прислушивались даже в родительском комитете, в него она из принципа не входила, но который Лариса Александровна пыталась подчинить своему влиянию, как и всех с кем ей приходилось сталкиваться. Но, тем не менее - эту редкую суку многие уважали. За что? Видимо, «много значила» моя первая учительница. Это ведь была её идея создать «элитный класс» на базе лучшей школы района. А положение во все времена - это власть, это – деньги и связи. «Такие дела». ©

Ну, а тогда… Тогда мы прощались с прежней беззаботной жизнью в стенах одного кабинета. Теперь мы не «мелочь пузатая», а ученики «средних классов». И если в первом классе мы как, котята, с опаской бегали на четвертый этаж, украдкой смотреть из-за дверей на бюст партизана- героя лесгафтовца Дмитрия Федоровича Косицына, чьё имя носила наша школа, то теперь мир значительно раздвинул свои границы. Уроков по шесть, разные учителя, разные этажи. И Косицын в своем маскхалате казался уже вовсе не страшным, а даже смешным. Напоминал бабульку в платке на паперти у Никольской церкви.

Через пару недель форму мне все-таки купили. Но, иногда, по выходным дням мама таки силком впихивала меня в этот ненавистный костюм. Я понимал, как он ей нравится, но ничего не мог с собой поделать. На эффектную маму обращают внимание. А я тащусь за ней понуро, как верблюд в колючках и колтунах, глядя исподлобья из-за этого костюма. Я втягиваю шею, сутулюсь. Мама регулярно хлопает меня по спине. Отовсюду, как мне казалось, несется шепот: «О! Глядите-ка! Белая ворона идет! Ха-ха! Да. Действительно! И вправду, - белая ворона!» К сожалению, я знал, что означает это выражение и вообще, был очень впечатлительным мальчиком.

Присмотревшись к классу, я заметил «новеньких». Впрочем, я и сам уже стал «новеньким». В этом возрасте всё быстро забывается и меняется. Как кленовый опавший лист. Сегодня он ещё желтело- красный, завтра- полужелтый. А вчера? Среди пришедших из других школ был и Витя Трубочкин. Он был почти на год старше, выделялся не только плохими отметками, замечаниями в дневнике за «поведение» и характерным видом хулигана, но и какой-то особой, неподкупной независимостью.
«Мы - лучший класс в лучшей правофланговой школе района и такого поведения я не допущу! Трубочкин! Когда же, наконец, ты начнёшь вести себя нормально?» - классный руководитель - Алла Семёновна Орданян багровела от возмущения, будто - бы становясь еще круглее и больше. Витька стоял перед ней, насмешливо понурившись, вытянув губы «трубочкой», словно посвистывая. «Орданянша»  распалялась ещё больше, но быстро задыхалась в астматическом приступе и устало махала рукой: «С глаз долой! Дневник на стол. Родителей в школу».

«Веди себя нормально!» Что означает это выражение? По какой такой норме или ГОСТу оценивается «нормальность»? Куда именно себя вести и для чего? Какое-то нарочито навязанное раздвоение личности, по-моему.

Конечно, мы все сыновья и дочери инженеров, преподавателей вузов, стоматологов, моряков дальнего плавания, директоров магазинов, юристов и прочих «работничков умственного» труда. Витька же был сыном простого слесаря при училище автотранспорта и нянечки в детском саду. Несколько лет спустя, мы случайно узнали, что «Чечик» вовсе не «белорусская» фамилия, из-за имени Вахтанг Теймуразович, можно не поступить на юридический факультет ЛГУ, а тогда,- в единственную (по журналу) «еврейку» Наташу Берлинг, было влюблено полкласса. Дети. У них пока нет предрассудков.

По-прошествии некоторого времени, среди «элитных» родителей  пошел слух, что «дядя Коля», отец Виктора, был «гениальным механиком», хоть и приличным выпивохой. Он мог починить буквально все, от детского заводного паровозика, до импортной стиральной машины. Практически все «папы» в классе ремонтировали свои автомобили у него. Дядя Коля по звуку двигателя мог определить, что «не так», а ремонтировал на совесть и лишнего не брал. Так Витька оказался в нашем классе и практически сразу получил прозвище «Щегол» из-за своего презрительного, высокомерного выражения: «Ну, ты - щегол!»  Причем, независимо от рода объекта, подвергаемого уничижению. Еще Витька умел, необыкновенно ловко свертывая трубочкой язык, свистеть «по-птичьи», чем раздражал всех учителей поголовно, кроме флегматичного романтика Самуила Исааковича Метрика – преподавателя зоологии и природоведения. Но Витьке было плевать и на это.

Как-то раз на перемене я опрометчиво заметил, что за это мастерское владение языком ему бы пошла кличка «Трубочник», а не «Щегол». Он тут же крепко взял меня за локоть, деловито отвел за угол и, быстро оглянувшись по сторонам, со всей силы врезал мне в поддыхало. Упав и корчившись в спазмах на полу, я увидел своими слезящимися глазами прямо перед своим носом насмешливо- презрительные глаза Витьки. Холодные, как льдинки. Он одной рукой схватил меня за грудки, другую занес для второго удара и угрожающе прошипел.
— В следующий раз — по яйцам получишь, да так, чтоб такие уроды больше не рождались. Понял, щегол?
— Понял, понял. Я же пошутил, — еле выдавил я из себя, а в голове пронеслось: «Будет добивать или нет?»
— За такие шутки в зубах бывают промежутки.
Витька недобро ухмыльнулся, и стряхнул меня со своей руки. Я снова упал. Дрался он жестоко, без правил и до последнего. Я это знал. Даже старшеклассники его побаивались, считая за психа.

Витькиных родителей в очередной раз вызвали в школу, видимо, всё- же кто-то настучал. Позвонили и моим, но я, сделав недоуменную мину, что-то наврал. Это было сродни ощущению от пресловутого костюма «с искрой». Естественно, после этого с Витькой я вообще перестал общаться и замечать его. Есть во мне такое свойство относиться к людям, как к явлениям природы. Я до сих пор не имею зонта и теплых ботинок. Витьке тоже было плевать, но по другой причине. Его индивидуализм был на порядок выше.
Это продолжалось достаточно долго, настолько долго, что сама причина была уже стерта и не имела значения. Но как-то по весне у нас отменили один урок, и мы практически всем классом сбежали на школьный двор. Делать этого было нельзя категорически, в таких случаях нам лепили внеочередную «контрошу», но это был урок «физры». Слоняться просто так без дела было здорово, но быстро надоело. Бархатистое в своих первых прикосновениях солнце еще не такое жаркое, каким оно будет летом, но во дворе уже растаял снег, вовсю пахло весною, и всё равно было скучно. Мяча не было, и я предложил сыграть в «попа». Этой игре меня научили на Урале. По правилам,- нечто среднее между городками и лаптой с элементами хоккея. Для игры нужны были биты, ими послужили палки от старых швабр в изобилии водившихся в дворницком сарайчике, затем нужна была большая консервная банка и участники. Участников навалом, банку выпросили в «столовке». Началась игра, да такая, что только девчонки нас вытащили на следующий урок. Витька не участвовал, только покосил в нашу сторону, сплюнул и свалил куда-то, как всегда насвистывая. Витька вообще редко в чем участвовал и то из-под палки. Даже необходимую помощь пионерского звена в учебе принимал в штыки с неизменным презрительным выражением физиономии и со своим любимым «щеглы» во всех вариациях.

Однако, в тот день он подошел ко мне после уроков в раздевалке в своей потрёпанной не застегивающейся «тужурке» и сказал, как всегда грубо и безапелляционно: «Пошли. По пути. Разговор есть» Я, сдерживая дрожь в руках, вжикнул молнией на модной болоньевой куртке и как можно более безразлично сказал: «Ну, пойдём». Руки дрожали вовсе не от страха перед Витькой. Я его тогда презирал, и он знал это. То чувство было сродни последнему ощущению перед тем, как раскачавшись, прыгнуть с тарзанки в холодную воду.
Пошли мы на самом деле к дому. Как оказалось, мы жили на одной улице - через несколько номеров. Витька чуть попыхтел и начал:
- Я знаю, что не ты тогда меня заложил. Молоток, щегол. Это Михайлов- сявка паскудная,- Витька зло сплюнул сквозь зубы.
Я вспомнил, что действительно Юрка какое-то время ходил с фингалом, видимо, не доставшимся мне и все время зачем-то лебезил перед Витькой. Я молчал.
— Слышь, ты научишь меня в «попа» играть?
— Нечему там учить, оставался бы и смотрел.
Разговор однозначно не клеился.
— А, правда, что твой дед в блокаду весь Косицынский отряд готовил и с самим Косицыным дружил?
- Правда. Косицын был учеником деда.
-Здорово! Значит, твой дед герой покруче Косицина выходит. Так ведь?
Я продолжал молчать. Грубой лестью меня было не пронять, он это понял. Витька засопел. Сказать больше ему явно было нечего.
— Да ладно, не злись. Ведь друзей. Как это? Не покупают штоли, или не меняют там. Они случайно находятся или заводятся. Почему-то редко, правда. Вот.
Витька, видимо, окончательно запутался и притих. Некоторое время мы прошли под его сопение, я демонстративно глядел в другую сторону. И вдруг он, забежав вперед, несильно, но ощутимо ткнул меня в плечо и широко обескураживающе улыбнулся. Я тогда впервые увидел его губы не в высокомерной усмешке, а глаза были больше не похожи на холодные льдинки. Передо мной был совсем другой Витька - настоящий, которого, оказывается, совсем никто не знал.
— Я мог бы предложить тебе посмотреть на моих птиц!
— А у тебя взаправду птицы есть? - искренне удивился я.
— А то! Два кенара и пять щеглов! - еще шире улыбаясь, обрадовался Витька.
— Ну, ты - Щегол! — засмеялся я и в ответ ткнул Витьку в плечо.
— Сам-Щегол! Пошли?
С этого момента мы стали друзьями — не разлей вода. Но только вне школы. В школе Витька по-прежнему ничем не высказывал своего расположения ко мне. До порога, после порога - и только.

****

«Как денди лондонский одет, он, наконец, увидел свет».
Моя соседка по парте тихая троечница Аня Лабутина всё делала несуразно, медленно и безрезультатно. Даже читая вслух или вытирая доску от мела. Весь класс уже перелистнёт страницу, пока она по слогам доберётся до середины, игнорируя по пути все знаки препинания, - тут же спроси её, о чем речь,- будет смотреть, не мигая, похожая на хамелеона, и молча краснеть. Доску могла мыть всю перемену, но всё равно она была грязной. Своим поведением она чем-то напоминала ложноножку под микроскопом. Амеба - Лабутина была дочкой директора комиссионки «на Апрашке».
Софья Петровна - учительница литературы, зябко кутаясь в вологодскую шаль, задумчиво смотрела в заиндевевшее окно, и в такт нетленному ямбу Пушкина, меланхолично помахивала указкой.
— А что такое «денди»?- вдруг прервавшись, спросила глупая Лабутина, поправив свои дурацкие, совиные очки. Софья Петровна вздрогнула и обернулась.
— Денди? - она игриво засмеялась, - Кто может объяснить значение этого слова?!
Тут выскочка, подхалим и почти круглый отличник Архипченко, припадочно затрясся в своей полубесноватой, противной манере, вытягивая руку в каком-то нацистком приветствии в сторону доски.
-Я мммогу! Я могггу!- полушипел он, вытаращив глаза. Софья Петровна благосклонно махнула пухлистой белой лапкой с указкой в его сторону.
— Денди - это как русское «щеголь». Что-то типа прозвища. Ну, как Трубочкин у нас - Щегол!
Кое-где хохотнуло. И тут Витька, не поднимая взгляда от учебника, негромко, но внятно произнес:
— Завались, щегол. Щеголь - могоголь тут нашелся.
Наступила резкая тревожная тишина. Первой прыснула Софья Петровна, потом грохнул весь класс.
— Так! Тишина! Трубочкин и Архипченко покиньте класс. Нет. Один Трубочкин, а то наш «Могоголь», пожалуй, до перемены не доживет. Запомните дети, «Денди» это фамилия. Трубочкин, я жду.
— Пожалуйста, Софья Петровна. Только куда он денется с подводной лодки?
Витька встал и нарочито посвистывая, удалился.
— Итак, запишите. Денди это фамилия молодого англичанина, жившего в то время и славившегося своим неутомимым, болезненным пристрастием к модной одежде. Со временем, английская фамилия стала нарицательным словом. Именно это и имел в виду Александр Сергеевич, описывая своего Онегина, - как всегда пафосно продолжила Софья Петровна.
Надо ли говорить, что с этого дня и до конца школы Архипченко получил кличку «Могоголь».

****

Что мы только не вытворяли, гуляя вместе после школы, руководствуясь буйным Витькиным воображением. Просто «пускать кораблики» или «носиться с брызгалками» нам было неинтересно. Если «брызгалка», то обязательно с валерьянкой и с дерева, чтобы потом, держась за ствол тополя, облить разноцветными чернилами ополоумевших котов. Если рогатка, так это была пробка от шампанского с аккуратно отрезанной головкой и прикрученной к ней проволокой детской соской. Такое орудие пробивало калёным шариком из подшипника толстые витринные стекла навылет, не говоря про бутылки в канале, они лопались, как яйца.
Как-то Витька раздобыл горсть стартовых патронов. Сделав вид, что собираем рассыпавшиеся спички, мы рядком разместили капсюли на трамвайных рельсах перед остановкой, а потом, за углом, давясь от смеха, смотрели, как пассажиры, дружно подвалившие к трамваю, вдруг с криками рассыпались кто- куда от звуков «автоматной очереди». В те времена многие еще помнили блокаду.

Витька почему-то терпеть не мог туристов, называл их «пыжонами» и «пидармотами», я тогда не знал значений этих слов. Когда у него было очень плохое настроение, Витька выковыривал со спуска у канала камни и швырял их с моста в плексигласовые крыши речных трамвайчиков- «калошек». Но чаще мы просто махали им рукой. Вернее махал я один, Витька яростно грозил кулаком, но туристы всегда воодушевлённо откликались. Мы четко знали их расписание. « Слы, Щегол! «Фонтанка» прошла! Через 15 минут -«Ладожка» пойдёт! Успеем! Айда!»
И Никольская колокольня гулко говорила: «БОМмм!» А стаи сизых голубей шумно взлетали с гравийных дорожек высоко в небо, к перистым облакам и отражались пятнышками в золотых куполах. Еще раз «БОМмм!» и они, шарахаясь, уходили на второй круг. И так тогда быстро бежалось по гранитной скользкой набережной, затем через мост, и сразу ещё один, наконец, по «аллейке», первым кинуть ранец на белую скамью под вязами и дальше мчаться на спуск что есть мочи, чтобы успеть прохладной, кормовой волной окатить себе ноги.

Tbc