Из Воронежа с приветом ( на конкурс)

    Что такое поезда? Скорые, скоростные, плацкартные и уж совсем сибаритские купейные. «Москва- Владивосток», «Харьков – Симферополь», номерные, литерные , непременно зеленные. Пахнущие мятой, благоухающие мочой и креозотом, разящие наповал носками соседа. Особое состояние движения. Мерное постукивание тележек и инфернальные голоса объявляющие, что ты уже где- то, а не там где был. Каждый куда-нибудь едет, звякая ложкой в стакане, поедая вареную курицу (а на бульоне жена сварит завтра суп). Вот такое оно явление – поезд. Мой был сообщением «Из ниоткуда» в «Далее везде». Он привез меня на умытый дождем маленький вокзал и скрылся, скрипя на стрелках. В нем уехали запахи и полусъеденная вареная курица, тюбики с зубной пастой, мутно желтые стекла купе и носки соседа. Позади у меня была темнота, а перед глазами свобода. 
    
     Что меня заставило тогда выйти из вагона? До сих пор не знаю. Может, мое внимание привлекли металлические буквы «Дадим стране» с оторванным окончанием, под которыми в параноидальном одиночестве переминались две девахи с налаченными коками на головах? Или парализованная бабушка, оснащенная табуреткой и картонным ящиком, наполненным семечками, в которых тонул граненный стакашек? 
    
    - Здорово, бабуля, – пожелал ей я. – А что, невесты в городе есть?
    
     Брови кустистые и густые, посыпанные солью, основательные такие брови, под которыми прятались соловые глаза, зашевелились. Взгляд ее, препарировав мое содержимое, состоявшее из черной сумки и румынских кроссовок, зацепился за очки в роговой оправе последние пять лет просиживающие горбинку носа. 
    
    - Иди на х (запикано) й, - кротко поприветствовало новое место моего обитания. В благодарность я купил у нее стакан семечек. 
    
     Уже через два дня я обзавелся съемной квартирой, с миловидной хозяйкой обретающейся черт знает где. С эфемерным голосом в трубке, ежемесячно напоминающим о деньгах. 
    
    Через неделю – работой учетчика на складе с окладом согласно штатного и неохватной кладовщицей Ниной, гоняющей чаи и водку по вечерам. Работой, в огромном холодном складе с потеками краски на бетонном полу, с неистребимым запахом машинного масла и кирзы. 
    
     А вот через пару месяцев другом Саней, с которым мы сошлись на почве отчаянной и беззаветной любви к крымскому портвейну, случайным образом и в невероятных количествах оставшемуся на местной базе торга с труднопроизносимым названием. Кроме нас двоих этот нектар никто в городе не потреблял, что выделяло нас из серой массы и возводило практически в ранг местной субатомной прослойки интеллигенции. 
    
    (Кто сказал, гнилая интеллигенция? Ты, малыш? … Если бы ты, что понимал в жизни.. Неет, паренек… Мы не гнилая, мы героическая и самоотверженная часть ее… Можешь себе представить Подвиг? Ну, в общем понимании слова? Что? Ась?... Пионер –партизан Ваня Кустовой? Ну, может быть… А вот без войны и прочих неприятностей?... Такой вот бытовой, превозмогающий груз обстоятельств… Нет?.. А выпить досуха, подчистую, целую базу торга?... Планомерно и беспощадно?.. Стиснув зубы? …Молчишь? Ну молчи, молчи…)
    
     Кроме портвейна нас связывала еще одно обстоятельство – любовь к животным. А любовь как водится, не бывает полной без драмы и препятствий. Ей обязательно нужны эти бигуди, иначе она не была бы таким большим и светлым чувством. А превратилась бы в плесневелую привычку, вроде почесывания ниже спины. Но, если я не заводил кошку по причине постоянной ротации привлекавших меня рубенсовскими формами и наличием медсправок девчонок из пищевого техникума. То Саня не заводил животное по другой причине. Все его свободное время было посвящено одному важному делу. С настойчивостью уроженца Аяччо он мстил бывшей второй жене.  
    
     Обладая незаурядным умом и внешностью Леннона, с бачками и в круглых очках, Саня являл собой живой образец абсолютистского иезуита. И кроме всего прочего, был рас(запикано)здяем…
    
    (Что ты сказал ,мальчик? Ты тоже рас(запикано)здяй? Ты заблуждаешься, малыш. Сашка был рафинированным рас(запикано)здяем, архетипом оного, можно сказать первородным и единственным…Обожди, не обижайся, вполне возможно он как-то пересекался с твоей мамой.. Может он твой папа. Нет?… На, держи пять рублей, купи себе леденец)  
    
     Когда я с ним познакомился, апофеоз трагедии уже миновал. Высокоразвитые синапсы и тонкая натура не позволяли ему устраивать банальные разборки со слезами. Нет, он не шел по пути убогого битья стекол. Он сводил счеты много изощреннее. Саня гадил. Упорно и ежедневно. На подъездный коврик, у квартиры номер 14 на втором этаже. По-простецки приходил, расстегивал пояс, спускал брюки и, любуясь пейзажем в полуприкрытые окна подъезда, осуществлял тонкую месть. 
    
     Концом его ночных посиделок, послужили два обстоятельства: День ВДВ и ограниченный запас водки в квартире только что откинувшегося сержанта на третьем этаже. Согласитесь, Леннон сидящий на коврике у двери в четыре часа ночи, кого угодно введет в шок и трепет. Даже человека подготовленного морально, чья кожа истерзана восходящими воздушными потоками. Сорок пять, магическое число, некогда поразившее Генриха Четвертого (Бурбона). Сорок пятый размер сразил и мстителя. Сев в теплое только что с любовью произведенное, Саня, невероятным образом скатился в низ. 
    
    (Да, мальчик , именно невероятным…Мне нравится это слово… Сядь в теплое и попробуй с достоинством удалится… Еще лучше, наделай под дверью, адрес я тебе дам, и позвони… Придешь и расскажешь… Притом помни, пять рублей я тебе уже подарил, а больше у меня нет…)  
    
     Далее было скучно. Нет ничего прозаичней, чем дорога домой оскверненным. Впрочем, в любой печали есть нечто философское, а тонкие натуры находят в ней определенное наслаждение. Могу сказать, что летняя ночь, напоенная чаем из трав льющимся с полей это тот момент, в силу которого я сам сплю с открытым балконом. И плевать на комаров. Это одно из немногого, удерживающего меня здесь, в небольшой кучке домиков с цветущими весной абрикосами, грязными дорогами, с воздухом, разведенным пополам пылью и гудением электричек.  
    
     Жизнь в городе скучна. Вселенски и беспросветно. По светлому скучна, как желтая бочка с синей надписью «Пиво» в вечер пятницы. Особенно во время каникул пищевого техникума. В это время живешь двумя вещами – портвейном и мыслями о машине. Да, это был объект, о котором я много думал. Не из пустого тщеславия, вовсе нет. Из любознательности. Любопытно было, вот так вертеть руль, мигать поворотниками или что там еще есть. 
    
    (Мальчик! Что еще? У папы есть машина? Передай, что я рад за него сильной радостью… У меня уже нет.. Была… Жигули… Сам нищеброд…Кто тебя научил таким словам?)
    
    - Хароший машин..орел…даа,- эти слова и хлопок по зеленой крыше подписали мой приговор.– Летить.. Курбуратор савсем новий … Л а с т а ч к а (именно так, нежно и членораздельно) 
    
     Если бы техника хворала, я бы сказал, что мое приобретение, вытянувшее накопленное за последние полгода, было терминально больно. Причем венерически. Кто и как занимался с ним любовью на просторах нашей необъятной Родины, суть тайны мироздания. Это была последняя стадия люэса и гонореи. Во всех смыслах - удивительно пахнущих картонных елках, черного масластого дыма из выхлопной трубы, ручки – мешалки с изумительным оргстеклянным набалдашником. Все и каждая деталь в отдельности разила машинными гонококками. Жрала она, как в последний день. Но я был рад. Она привязала меня к действительности. Как якорь, кинутый в реку, одергивает лодку, несомую куда- то. Это была моя вещь. 
    
    - Дурик, ты чо, машину купил? – вести всегда разносятся катастрофически быстро. Особенно, если знаешь каждого второго, а с первым где-то когда-то выпивал.
    - Привет, Сань, – произнес я в замотанную изолентой трубку. Изолента и прочие радости были, после недолгих раздумий, экспроприированы мною у комбината, пыхтящего на окраине. Склад, под управлением моего непосредственного начальника Нины Павловны, был огромен.
    - Машину купил? – настойчиво обертонировала трубка. Я представил Саню, мнущегося под козырьком таксофона, с авоськой, содержащей три флендера изысканного порто и пол килограмма копченой мойвы. Другим он закусывать отказывался наотрез. Считая обычную закуску аборигенов: колбасу с майонезом, признаком дурного воспитания и плохой наследственности.  
      
    - Да купил, купил. Отстань уже .
    - А обмыть? – продолжение было логичным. Портвейн в бутылках маслянисто перекатывался от нервных движений.
    
    ( Стыдно не знать что такое таксофон, малыш…Это телефон такой..Большой телефон.. Что? У твоего папы Верту?... А что это ? Золотой телефон?.. И что?… Не куплю, потому что он мне просто не нужен. А ты держи, вот. Это не жвачка…Нет.. Отдай папе… А то, струганет тебе братика… Вселенная вас двоих не выдержит) 
    
    - Обмыть – это мысль! – обрадовал я. 
    
    - В общем, мой посуду, я сейчас с девчонками заскочу, – в моем воображении толпа, переминающаяся у сиротской будочки, разрослась.
    
    -Ну, заскакивай.
    
    -Все жди!- короткие гудки. Надо сказать, что Санин мозг был на удивление сложно сконструирован. Причем Бог или кто там вертит всем этим обустройством, на каком- то этапе кропотливого выпиливания Сашкиных извилин заскучал, что привело к странным последствиям. Он получал удовольствие, смотря телевизор. Странно, правда? Представьте себе Леннона, сидящего в продавленном вытертом кресле с кружкой портвейна с восхищением внимающего съезду Компартии в переводе Энди Уорхолла. Фиолетового Черненко озвучивающего цели и задачи зеленым человечкам в зале. Оторвать его от насыщенных цветов транслируемых стареньким «Рубином» с севшей трубкой было решительно невозможно. 
    
     Как - то в детстве, проведенном в одном из южных гортанных городов, я узнал одну вещь. Обычное дело для пытливого мозга подростка, проводящего лето дома. Все разъехались и единственным моим собеседником в то время, был телевизор. «Клуб кинопутешествий» перемежающийся «Сельским часом», обычный винегрет из коров костромских пород и тростниковых плотов «Кон-Тики». Так вот, оказывается, горбатые киты размножаются только у берегов Чили. Как все - таки непросто жить горбатым китам, не правда ли? Охваченный страстью, с копьем наперевес, будь добр, проплыть несколько тысяч миль.  
    
    (Мальчик, ты опять меня перебиваешь… Что ты сказал?.. Вы были в Турции?... И что? … Там классно и полно турок?... А какая связь?... К туркам я отношусь прохладно…. Вообще, речь про горбатых китов ) 
    
     Саня был таким горбатым китом. Дома его ждала старенькая мама и, повинуясь инстинктам, заложенным природой, он выбрал для редких сеансов размножения вторую комнату моей квартиры. Комнату, превращенную его усилиями в уютный будуар, о чем свидетельствовал кинутый на пол полосатый матрас с синей печатью «Гостиница №1». (Совершенно справедливым утверждением, «Гостиницы № 2» в городе не было). Я был не против, так как, запираясь с очередной пассией, он всегда вел себя тихо.
    
     - Видел, видел. У подъезда стоит. Зеленая. – цвета, были единственными познаниями Сани в автомобилях. Тем не менее, предавая мне авоську с бутылками, он заключил, – Агрегат!
    
    - Угум, – поблагодарил его я. Сквозь крупную хлопчатобумажную вязку проглядывали этикетки «выдержанное».
    
    Был один предмет, в котором наши вкусы не сходились никогда – это женщины. При виде двух шаболд снимающих туфли в темном коридорчике моей квартиры я вздрогнул. Сашка, не мудрствуя лукаво, проводил линии через выдержанные вина далее к подержанным нимфам, скрашивающим его свободное время.  
    
    «Ох Саня, Саня. Где ж ты их выкапываешь?» - думал я, возясь на кухне. 
    
    - Твоя – беленькая, – подмигнул мне Сашка, я вздрогнул еще раз. 
    
    
     Не знаю, как в вопросах любви, но в теме алкоголя Санины одалиски были профессионалами высочайшего класса. Окончательный и ультимативный ответ на все угрозы современного мира. Производительность под два декалитра. Пылесосы в триста тысяч мегаватт мощности каждая. Собирательный образ всех пьющих, начиная вьетнамским крестьянином, давящимся рисовой бражкой, заканчивая рафинированным снобом, хлебающим пятидесятилетний виски. Титаны пузыря. Все Санины приобретения и мой неприкосновенный запас, в виде четырех бутылок бурой настойки «Стрелецкая» были аннигилированы за непродолжительное время. Несмотря на то, что мы с Сашкой за дамами не успевали, я был налит почти до бровей.  
    
    - Надо бы съездить, – мой заботливый друг разглядывал стеклянную ипохондрию стола. 
    
    - Надо, – подтвердил я. Дамы в предчувствии продолжения праздника раблезиански заржали. 
    
     Уснул я, почти мгновенно заслышав щелчок замка. Есть такие моменты существования, когда держишься на последней капле мозга, вцепляешься в нее прикрытыми глазами. Вроде бы уже на грани перехода из реальности в реальность, но удерживаешься как плоский камень, скачущий по поверхности воды. Неведомыми силами. Невероятным эквилибром. В этом состоянии достаточно звука, толчка или легкой паузы, для того, что бы утонуть. 
    
     Вечер. Голова привинчена к дивану затекшей шеей. Который сейчас час? За окном серо. От запаха окурков тошнит. Свежетреснувший телефон выдает предсмертные хрипы. Межгород. Черт, черт. 
    
    (Мальчик, ну что еще?… У тебя мама филолог?… Я тебе сочувствую… Ну не то, что бы сильно… Светлой такой грустью, не выспавшейся и легкой.. Свежетреснутый? Вот если я тебе дам подзатыльник, ты будешь как?... За мгновение до вопроса… С неостывшей еще головой, с почти невидимым глазу движением волос примятых ладонью… Треснутый?… Не мешай мне, я творю язык) 
    
    
    - Приветы! – в трубке плавает Санин могильный голос. Его окружают лязг, гудки паровозов и отстраненно – небесный (Молчи, малыш, молчи!) голос: «двадцать - сорок четыре пятый путь на сцепку». 
    
    - Привет, Сань, - прохрипел я, – ты откуда?
    
    - Да мы тут упали, - мнется он. – С моста упали. На машине…Твоей… Короче я в Воронеже, тебе пива привезти? 
    
     Когда кто нибудь лицемерно поднимает глаза и произносит что-то про пути, которые неисповедимы, можете смело дать ему по котелку. Нами правит случай, да, это аксиома. Не верьте закономерностям. Логическим цепочками. Людям, упорно цепляющимся за свои убеждения. Мир сминается и модифицируется. Поступки наши и реальность их пластичны. Нет путей, которые неисповедимы. Есть сложная комбинация обстоятельств. Зыбкое, разрушаемое мгновенно сочетание. 
    
     - Сань, харе издеваться. Башка и без тебя трещит. Ты на станции что ли?
     - В Воронеже я, на грузовой. Я же тебе говорю с моста упали ..На машине… В вагон с щебнем … Всю ночь ехали… Если бы с собой не было , позамерзали бы… - говорит он и грустно добавляет. – Девчонки потерялись где-то…
    
    - Слушай, слушай…Подожди, – торопится Саня неверно трактовав мое ошеломленное молчание. – Вышли мне семьдесят пять рублей на главпочтамт… А то я все деньги потратил…  
      
    
    Утром он появляется у меня. Грустный и помятый. Он долго сопит и крякает в коридоре, возясь со своими устрашающими лаптями. 
    
    - Держи,- в мою руку ныряет плексигласовый набалдашник с зеленым цветком, Саня печально опускает глаза – Все, что осталось… Помянем? Я «южнобережный» принес и пива воронежского… Ничего такое…Приятное..