Любовь. Ницца

4

Придирчивый биограф и слушатель, Ева умела насладиться хаотичной белибердой моего повествования, и сколь я ни вытряхивал пикантнейших дамских скелетов из сундука Синей Бороды, ее жажда в этом отношении, боюсь, никогда не бывала в достаточной мере утолена. Раз на то пошло, стоить упомянуть (исключительно ради Евы) последнюю из гетер, которую встретил накануне моего окончательного сумасшествия. Ее я нашел вертящейся на шесте в Калитее. Все вышло совсем просто: она сказала, что ее зовут Ирис, и, если у меня нет «никаких таких серьезных планов» (их не оказалось), она вполне может составить мне компанию. Матовый образ, сглаженный мутью ламп, показался мне притягательным: низенькая, узкобедрая и шелковистая наощупь (вседозволенность сгущенной тени противоречила запретительной табличке на входе), с плоским личиком и слегка раскосыми глазами Ирис несомненно была очаровательным существом.

Не знавший города совершенно, я обнаружил, что она неплохой проводник — остаток ночи мы скоротали, шатаясь по пивным и кабачкам, — к тому же мне ни разу не довелось разочароваться в ее выборе. В гостинице, где мы очутились лишь под утро, она умело и быстро исполнила несколько имевшихся в ее арсенале номеров, вызвавших с моей стороны реакцию настолько бурную, что и после, стоя под горячим душем, я продолжал слышать восторженные рукоплескания благодарной публики. Утренний свет не особенно шел ей. Неловкость случайных людей, получивших желаемое, дала о себе знать, как только я вышел из ванной. Ирис все еще лежала поперек кровати и с вниманием осматривала свежий, еще розоватый, синяк на собственной лодыжке. Портьеры, подогреваемые снаружи жгучим солнцем, были, слава богу, задернуты, на полу в чувственно-совокупительных позах застыли разбросанные там и сям вещи. Что ж, мы наспех повторили пройденное, и, когда под предлогом «уладить кое-какие дела» она наконец ушла, я мысленно с легким сердцем пожелал ей удачи. Блаженство спонтанного отдыха позволяло мне проводить дни в ленивой неге и предвкушении чудесных приключений, отведенных на долю тех, кто путешествует исключительно в одиночестве.

Наверное, то что мы были соотечественниками и совершенными чужаками в этой колыбели цивилизации, основательно, впрочем, подпорченной демократией, сыграло определенную роль. Меня тронули озвученные Ирис фантазии, касавшиеся по большей части рациональных финансовых вложений в собственное будущее в виде домика и сада. С нею я легко предавался пошлейшей сентиментальности — тем более ни один из нас не принадлежал к числу бесхитростных романтиков или отъявленных циников.

На другой день после обеда мы осмотрели торговый центр. Гардероб моей подруги пополнился парой-другой дорогостоящих и при том дичайшего вкуса платьев и бельем («Верь мне, милый, ты будешь первым, кто его распробует во всей красе»). Не смотря на обещание, отзывчивая ее плоть на сей раз вызвала во мне куда меньше вожделения. Нарочитый такт, с каким Ирис подбадривала любовника — жалкая попытка растормошить вдруг онемевшую чувственность, — порядком действовал мне на нервы. Лишь спустя час, стянув с Ирис гадкое купленное мною белье, все же с грехом пополам удалось овладеть ею, и по ее улыбке я понял, что вопрос профессиональной гордости для нее на сегодня решен.

Деловитая и жизнерадостная, она любила перемещаться в своем маленьком автомобиле, на нем она и умчала в начинавшее разгораться утро, чему я, признаюсь, был несказанно рад.

«Красном?» — спросила Ева, когда я восстановил для нее по памяти эту уже выброшенную за ненадобностью страницу. «Откуда ты взяла?» — «Ей очень подходит,» — сказала Ева, сведя брови, пожимая при этом плечом с таким простодушием, что захотелось тут же поцеловать ее в оттопыренную губу.

Я не вспоминал об Ирис вовсе до той поры, пока мы с приятелем, чрезвычайно охочим до моря, ни придумали арендовать яхту. Роясь в разноязыких статьях и картах, прокладывая маршрут (остров Порус, порт Эрмиони, Пердика, Корфус — чистая музыка), начинавшийся в Афинах, а заканчивавшийся бог знает где, я подумал, будет забавно увидеть Ирис снова. Я написал ей -ошибка памяти, исключившей ее замашки (хотя скорее то была напористость человека, не привыкшего упускать идущей в руки добычи), но оставившей в качестве решающего аргумента удобное, удивительно подходившее к моим потребностям, тело, с которым Ирис безо всякого напряжения управлялась.

Ее покровительство обходилось недешево, зато с избытком предвосхищало наши скромные нужды — мы не единожды посетили высококлассные заведения, где прощелыги в шерстяных ливреях склоняли нас, и часто небезуспешно, к гастрономическим авантюрам и эпикурейству, — и в конце концов мы обленились настолько, что предоставили Ирис в этом отношении полную свободу. Некоторые из шуточек, обращенных моему приятелю, в зависимости от настроения Ирис, сопровождались извинительным поглаживанием его руки. В связи с чем у меня возникло тайное подозрение, что при более располагающих к тому обстоятельствах моя не в меру бойкая подруга была бы не прочь облагодетельствовать и его.

Поселилась она у меня, и в первые две ночи я охотно прощал ей это за изощренность ласк и усердие, с каким она, растрепанная, голенькая, чрезвычайно серьезная, погрызывая кончик отельного карандаша, набрасывала план предстоящего дня.

После полудня в среду (присутствие Ирис уже начинало сказываться на моих нервах) я возжелал съездить в Каламаки. Стоило, пожалуй, принять душ, но там, запершись, возилась Ирис. Ее умноженный эхом голос не позволил уловить сути телефонной беседы, однако, судя по истерическому тону, она впала в бешенство. Изничтожив собеседника, Ирис включила воду, и бьющая в плоский фаянс струя с настойчивостью напомнила о моих потребностях.

— Извини, — сказала Ирис, вернувшись, заползая в постель, — но эта бестолочь нарочно испытывает мое терпение.

— Кто? — спросил я и попытался подняться. — Если ты закончила...

— Ах, милый! — протянула она. — Давай-ка не будем сегодня вставать...

— Так кто? — повторил я и для убедительности хорошенько ее тряхнул.

— Тебе действительно интересно? Нянька. Нянька моей девчушки.

— Дочери? У тебя есть дочь?!

Не знаю, почему это так поразило меня.

Жили они, как я понял, в Лутраки. После краткого анализа тех немногих подробностей, какие удалось выудить из упиравшейся моей сожительницы (ибо меньше всего она желала говорить о ребенке), и еще потому, что рассчитывал покончить с собственным невольным гостеприимством, я предложил снять номер в гостинице по соседству, чтобы они с дочерью провели последнюю перед отплытием ночь вместе. К тому же малютке — я отчего-то представлял ее лет четырех-пяти — будет полезно развеяться.

— Глупости! — с категоричностью сказала Ирис. — Но так и быть, я кое-что покажу тебе.

И не без гордости предоставила мне фотографии премиленькой, смугловатой (ни дать, ни взять тропическая морфида), очень какой-то тихой девочки лет девяти с ласково-томными глазами, чуть азиатским, кругловатым, но выпуклым лицом, в котором, несмотря на мою пристальную предвзятость, так и не выявилось ни малейшего родства с лицом ее мамаши.

— Дорогуша! — произнесла Ирис медленно, выпятив губы, и вдруг со страстью впилась в мой рот.

Признаюсь, я не нашел в себе сил отцепить ее, и это продолжалось, должно быть минуту. Когда же она со стремительностью стала утекать вниз, я не позволил ей, разнузданной, пронырливой, пунцовой, утечь окончательно, схватил и повалился сам, утыкаясь лицом во что-то очень мягкое в ней, вскользь безнадежно хохоча. И хоть ее тело с готовностью расправлялось подо мной, то, что Ирис благодаря дочери, обрела явственные приметы, сбивало меня с панталыку.

— Кто у нее отец? — спросил я, переворачиваясь на спину, давая понять, что попытки увлечь меня сегодня бесполезны.

— Чей? — удивилась Ирис совершенно искренне.

Я принял душ, оделся и сошел в гулкий и душный холл. Несмотря на распахнутую дверь, тут витал призрак табачного дыма, и единственным живым звуком был отрывистый, исходящий из радиоприемника лай футбольного комментатора. По моей просьбе взопревший толстяк за стойкой набрал номер такси.

— Через полчаса, — сказал он и для убедительности направил на меня трубку, из которой уже сочились гудки.

Я решил ждать. Усевшись в кресле, глядел на холодную вереницу скульптур, на радостно расправившую паруса яхту, изображенную на рекламном плакате с желтым заголовком «Морская рыбалка и отдых для больших и интимных компаний». Спертый воздух, ночь, проведенная в попытках утихомирить разыгравшуюся похоть моей подруги, дали о себе знать, и полудрема додумала за меня меланхолическую нежность жестов, гибкое движение темной, чуть пушистой сзади шеи, манеру сидеть на стуле, сплетая ноги, — восхитительные детали, упущенные объективом Ирис.

На другой день мы вышли в море. Катила волна: зеленая, пенистая, голубая, — относя от нас лагуны и пляжи с рядами лежаков, леденцовой от прилива береговой кромкой; голотелых купальщиц и атлетического сложения купальщиков; громады вилл с розовыми крышами. Белые горы, лысые горы, горы из камня, горы, поросшие цветистыми домиками, тавернами, блеклыми деревцами. Чтобы хоть как-то описать те дни, придется еще раз прибегнуть к случайному калейдоскопу снимков: старик в белосоломенной шляпе кормит голубей из собственного рта; любезные глазу лавки, набитые до отказа (о, милые гунны!) уловом грабителей чердаков; порабощенные туристской тлей маяки; тощие цапли; старческое лентиго из водорослей под ясной, как воздух, водой. Ночи, влажные, вибрирующие от цикад, сверчков и еще какой-то микроскопической, неразличимой во тьме живности, мы проводили на нашей «Аркадии», причалив к любому из берегов, который сиюминутно и невзначай облюбовали. Там же, наевшийся до отвала в добродушном ресторанчике из местных, я видел круглые баранковые сны, выносившие меня к утру в ту же неизменную, не запоминаемую точку, туда, откуда брала начало свалившая меня качка.

В Порто Хели мой приятель, большой любитель прогуляться под ранним солнцем, сошел на берег, тогда же Ирис вздумалось меня подловить (с тех пор, как отбыли из Каламаки, я ни разу не изъявил желания заняться ею, и дело тут вовсе не в толщине перегородок, позволявших мне из соседней каюты слышать недовольное сопение и шершавый звук сбиваемой ногами простыни). Дыша мне в ухо и играя проворными пальцами по моим штанам, Ирис с присущим ей упорством попыталась вовлечь меня в любовную игру, которая, по ее подсчетам, заняла бы около четверти часа, в зависимости от выносливости нашего попутчика, точнее от его желания таскаться по жаре, любуясь хилыми соцветиями и перистыми облаками. И мой огорчительный, как думала Ирис, вздох, когда завидел в прорези колючих кустов знакомую оранжевую панаму, был вздохом облегчения. Изначальный замысел взять Ирис с нами все меньше оправдывал себя в моих глазах, и тем чаще, созерцая ее, распяленную под солнцем на белоснежно-нацеленном носу «Аркадии», я подавлял желание столкнуть ее за борт.

Ветхие, обвешанные шинами рыбацкие суда, влекущие за собой шлейф мазутной вони. Треклятый мотор нашей собственной надувной лодки, отказавший посреди дороги. И снова Ирис: позирует на фоне дальних рифов, пляжного домика, принадлежащего средней известности и таланта актеру. Ирис в обнимку с клетчатым официантом. Злая Ирис. Ирис, пытающаяся зарыдать. Она понадеялась взять реванш, когда я пришел будить ее, чтобы вместе осмотреть маяк (ее идея, впрочем, не совсем бездарная). Руки Ирис в мгновение легли мне на плечи, и она, ловкая и урчащая, испробовала опрокинуть меня к себе: «О, Гарри, милый...» — безуспешный маневр, ее ужимки, почти механическая прилипчивая страсть чертовски мне надоели.

В Каламаки лил дождь. Трое бравых молодчиков, распоряжавшихся на «Аркадии», проверяли каюты, надувную лодку, мотор; пересчитывали полотенца, скатерти и ложки — наш временный, взятый в аренду уют. Я снес на причал чемоданы. Голые мачты, крытые брезентом лодчонки, поздравительная надпись в обрамлении треугольных флажков, всунутые под навес стулья и складные столики — все отдавало здесь гулкой тоской. Стоя под полосатым зонтом, Ирис в задумчивости теребила ручку сумки. Я подошел к ней.

— Знаешь, мне не помешали бы деньги. Не хочу наседать, но, как бы там ни было, я намерена получить все, что ты обещал, — сказала она тихо.

— Разве?

— «Разве?» — передразнила она. — Что это по-твоему значит, хотела бы я знать?

— Я лишь хочу сказать, что не помню, чтобы я что-то там обещал...

— О, умоляю, не делай из меня идиотку! Я не так глупа, как тебе бы хотелось.

— Не хочу разрушить твои иллюзии, — сказал я ей в тон, — но, детка, мне кажется, ты и так получила больше, чем достаточно.

Я повернулся и пошел к стоянке такси, где мой нетерпеливый приятель уже отпахивал дверцу. Водитель сноровисто и фамильярно подхватил чемодан, в то время, как я впихивался на переднее выдвинутое до упора сиденье.

Последний из снимков: Ирис, испепеляющая меня мраморным от дождя взглядом.

Опасения, как и неизбежные последствия транжирства, оказались, на мою удачу, не столь основательны. В номере той же гостиницы я сел сводить баланс и, пока клял себя за пятикаютную яхту, снова и очень отчетливо вспомнил маленький экзотический образ, мелькавший передо мною в плюшевой валкой тьме, в залихвацких извивах сна, и перевел на счет Ирис две с половиной тысячи.

Ева так не узнала об этом, в своем рассказе, я намеренно упустил незначительную эту подробность. Боюсь, я мало рассказал о самой Еве. Разве только кроме того, что ее истово и до мельчайших антропологических фактов интересовали все женщины, с какими я когда-либо был. Не слишком доверяя разбрасываемой мною магической пыли, будто за нею я мог скрывать особенно гадостные, особенно лакомые детали, она всерьез считала, что я художественно отполировал бедняжек, исключительно чтобы не ранить ее разгоряченное воображение. Совершенно чокнутая, она искушала меня вседозволенностью, принуждая пускать во все тяжкие это ужасающе веселое шествие, которое, улюлюкая, подпрыгивая и трубя, к ее несказанной радости неслось вперед, пока не исчезало наконец в чертогах непроглядного мрака.

Один чудак-режиссер (случайное знакомство в прокисшем от табачного дыма пабе в Каталонии) спросил, что я думаю относительно природы реальности, мира и бытия. По серьезности (он был изрядно пьян), с какой блаженный прохиндей вглядывался мне в переносицу, стало ясно, что он рассчитывает на пророчество. И, чтобы не разочаровать его, я ответил: все, что может противостоять этому миру, — любовь.

Теперь я абсолютно уверен.

Ave Eva! Ave!