Бабулины рассказы.Невыдуманные истории о войне и не только.
Бабулины рассказы.
Невыдуманные истории о войне и не только.
История первая. Курица-красавица у меня жила...
Вернее, жила она, эта курочка, не у меня, а давным-давно у моей замечательной бабушки Настасьи. Бабушка была, можно сказать, совершенно абсолютным примером терпения и доброты. Хоть и неприлично об этом заявлять, говорят, я в неё пошла, даже внешне. У меня даже её, наследственная, бородавочка на правом веке. Ну, а ещё есть один факт, который тоже (простите за нескромность) я считаю наследством от неё – от моей бабулечки. Дело в том, что после ухода моего мужа в мир иной я живу с многодетным сыном, у которого восемь деток; плюс к тому же ещё и со снохой мы, в общем-то, ладим (или это я с ней лажу?). Это тоже оттуда, генетически. Ну, более подробно о многих фактах бабулиной (и не только её) жизни я потом расскажу.А сейчас про курицу. Почему про неё? Всё просто. Как-то прочла я в одном блоге рассказик об интересной курочке. Сама-то я давно уже тоже бабулечка, но, как говорят мои внуки, «продвинутая». Вот тогда меня и накрыло-нахлынуло волной писательской, в стиле мемуаров. Один умный человек посоветовал. Да и потом, мне самой годочков уже немало. А память ещё свежая. Кто же ещё внукам расскажет про то, что мозги помнят, а сердцу дорого? Ушли уже те, кто войну прошёл и кто те тяжкие годы пережил. Кто-то, может, и выложит на бумаге да в Интернете всё, что помнит, а кто-то и нет. Так и уйдёт из памяти, из жизни всё, что нашими папками, мамками, бабушками и дедушками пережито. Вроде бы как и не было. Плохо это. Поэтому и пишу, что помню, да жалею, что раньше не записывала. Например, рассказы отца-фронтовика, который всю Отечественную прошёл, с орденами да медалями домой вернулся. Ну, может, и вспомню, что он сам рассказывал, да запишу внучатам на память.Стало быть, история моя – про курочку и бабулечку.
Зимой дело было. Тогда, в 60-х годах прошлого века, автобусы-то по деревням не шибко ходили. Где ходили редко, где не ходили от слова совсем. Вот и наша родная деревня, раскинувшаяся своими деревянными домами да школой белокаменной, из храма переделанной (вот грех-то!), в глубоком Подмосковье, не была осчастливлена этими благами цивилизации.Идёт моя бабулечка как-то из районного центра (а это, считай, девять километров) по зимней дороге. Идёт и идёт в дом свой, масенький такой. После войны кое-как построенный, так как в соседней-то деревне, где она жизнь до войны прожила, немцы дом сожгли. (Оккупация жестокая была. Об этом тоже расскажу, в свой черёд). А в этой деревне-то одинокая сестра Маня, всё помогут друг другу с хозяйством управиться. Вот, значит, идёт она по морозцу с райцентра, где бумаги какие-то выправляла. Трактора мимо едут, редко – какие-то машины. Вроде и руками машет немолодая женщина, а никто и не останавливает. Один тракторист на тракторе с длинными санями ещё и посмеялся над ней; типа, топай, тетка, топай, не положено на тракторных санях-то людей возить. Ага, не положено… Знаем мы, как не положено. Вон к дочке-учительнице из деревни за шесть километров ребятишек на таких санях возят. А как не возить? Жалко мальцов. По сугробам-то и слякоти до школы добираючись, с утра намаются, какая уж там учёба. Это сейчас школьные автобусы да сопровождающие. А тогда-то… Хорошо, коль бригадир гусеничный трактор с санями даст, так это за счастье посчитать можно было. Или на худой конец – жеребца с санями. Усядутся ребятишки друг на дружку в тесноте да не в обиде, с полчаса так протрясутся и, глядишь, к урокам и успеют. А не придёшь – не приедешь раз-другой, учителя-то и сами ходкие были до родителей. Просигналят, куда надо. Могут и неприятности быть.
Так, отвлеклась, значит, я.Идёт моя баба Настя, идёт. Уж она и правда бабушкой тогда была. К тому времени у неё уже от дочки-учителки, с мужем её, героем-фронтовиком, две внучки были (я – вторая). Ага. До деревни ещё километра три осталось. И мороз крепчает. А этот, с санями, посмеялся, видишь, мол, не положено. А бабуле чего делать? Пальцем ему погрозила, закуталась поглубже и дальше снегом поскрипела. Дошла еле как до дома. Отогрелась. Чаю напилась морковного. Бросила в печку изобки пару поленьев, а то уж холодать стало.
А спустя пару часов постучались в дверь. Бабушка одна жила. Хоть и дочки – одна рядом, другая в райцентре, ну, сынок, тот в Москве. Да кто знает... Правда, тревоги у сельских в те времена и не было. Стучат – значит, надо. Дурного-то в войну напереживались. Открыла. А на пороге – тот тракторист, что мимо проехал да посмеялся. Пить просит. Хотела она ему сказать пару ласковых. Да ладно, чего уж. Видать, тоже несладко ему. Пить дала, да и вышла за ним на крылечко. Трактор-то его заметный был – с длиннющими деревянными санями. Других таких в колхозе и не было. Сено перевозил. А на этих самых санях курочка сидит. Увидела она бабулю, соскочила с саней и во двор, как к себе. Бабуля подивилась тому и думает: «Ну, чего ж, иди, живи. У меня кур своих нету, будешь первая». А весной-то эта курочка цыпляток высидела, выходила, как примерная мать. То ли петух соседский постарался, то ли взяли у кого нужные яички-то, но с тех пор у бабули курочки не переводились. Такая вот история.
История вторая. Тарелка для Витеньки
Детство-то моё совершенно всё прошло возле бабы Настасьи, маминой мамы. Жили напротив. Я уж говорила, вернее, писала, что избёнка эта дедом Иваном в войну, сразу после оккупации, в моей родной деревне была построена. Была она очень неказиста с виду. И при входе вовнутрь её помещалось, конечно, всё, что необходимо для жизнеобеспечения. Сперва чулан, где справа печка, слева столик с керосинкой, рукомойник, а потом через тонюсенькую перегородочку вроде как комната жилая. Ой, да уж чего там за комната... Сейчас бы я сказала, что она мне была в бёдрах тесновата. Но вот почему-то места в ней всем хватало. Были в этой комнатёнке большой стол с двумя стульями по бокам да кровать с диваном. Из дополнительной мебели прититюхались в глубинках швейная машинка "Зингер» да железный сундук, вернее, сундучок. Вот и вся меблировка. И была в том сундучке одна таинственная вещь. Я её помню, как сейчас. Даже сейчас ещё особенней. Была там икона, где изображались все праздники православные. Ох, как я любила, когда бабушка мне о них рассказывала! Не зря, видать, основу с тех пор и заложила. Эта икона у тётечки моей и сейчас имеется. Много чего она мне о том рассказывала. Вот сядем мы с ней вечерять за столом перед окнами. А в этой маленькой избёнке окна были большие, просто ненормальные какие-то. Самое чудное было то, что в четырёх нижних ячейках каждого окна стекла стояли совсем уж необыкновенные: зелёные и с металлическими прожилками. И знаете, что это были за стёкла? Эти стёкла были от немецких танков. Где тогда нормального-то стекла в достатке было взять? Палочек за трудодни наставят, зарплаты деньгами долго не было. А техника военная не сразу с глаз убралась. Под деревней за рекой танков разбитых, наших и немецких, много было. Там и брали. Такая вот памятная деталь. Чтоб не забывали.А бабушка и не забывала. Ведь там, не в этой, а в родной её деревеньке, где все они до войны жили, кроме бабулиных троих детей до войны рос ещё и её первенец Витюша. Красавец был, умница, на гитаре играл. А если ещё отец балалайку возьмёт, то играли да пели так, что любо-дорого слушать было. Так бабушка рассказывала. Пошёл, значит, Витюша учиться в военное училище в город Саратов на танкиста. А тут весна 1941-ого года. О войне-то ещё и не думали. Рядом не гремело, радио и газет не было. Звала Настасью соседка навестить сыновей в Саратове-то. Да не могла Настасья. Тяжела была. Тоська должна была появиться на свет через пару месяцев. Не поехала. Соседка-то повидалась с ребятами, рассказывала всё как было. А тут в скорости и война началась. Тоська-то уж родилась, когда уже целый месяц война эта проклятая шла. Ну, о ней я потом расскажу. Так и не увиделась мать с сыном. Спустя чуть ли не год пришло письмо из какой-то части, что, мол, ваш сын пропал без вести в сражении между Винницей и Казатином. Они туда сразу после училища направлены были.
Я уж большая была, а боль ее материнская всё не утихала. Сядем у этих больших окон с немецкими стеклами вечерять, песни петь, на закат смотреть, а она еще одну тарелочку всё с места на место переставляет. Ждёт: вдруг Витюшенька придёт. Чтоб поужинал.
История третья. Тоська новорождённая. 41год.
Да... Не поехала моя замечательная бабулечка, тогда просто Настасья, к своему первенцу, сыночку Витеньке-танкисту, не поехала… А тут в июне объявили, что война началась. И хоть сторонка наша родная ближе к Твери, чем к Москве, то есть ближе к западу, ничего тогда ещё не предвещало о тех страшных месяцах, что пришлось пережить в оккупацию. Да и не до плохих вестей было Настасье. Один сын уже в танковом училище. Муж Иван быстренько вернулся с призыва, так как признали его непригодным к службе из-за увеличенной печени. И Тоська вот-вот появится.
Жарко было в июле 1941 года. Пошла Настасья в соседнее село, где был фельдшерско-акушерский пункт, рожать, стало быть. Километров пять туда было. Пришла, а там бабы брюхатые на крылечке сидят, очереди ждут, да другие какие больные. Мест нету. Делать нечего. Пошла Настасья обратно. А низ прихватывает и прихватывает. Ах ты, батюшки, чего ж, на дороге, что ль рожать? Добралась за край дороги, к ржаному полю поближе, узелок приготовленный стала тормошить, а тут мужик с телегой её заприметил. Помог сесть на повозку и до дому погнал свою лошаденку. Родилась Тоська маленькая, белёсенькая.
Трех месяцев не прошло – пушки грохочут, взрывы кругом, наши солдаты как-то поврозь мимо идут, а за ними немцы. Раньше было всем приказано окопы на огородах выкопать, на всякий случай. Хорошо, успели. Офицеры немецкие по домам пошли, своих «гансов» распределять кого куда. Зашёл один в кожаном пальто с высокой фуражкой, а Тоська орёт. Чего ей до немцев, ей сиську давай, а мамка стоит вся бледная, трясётся. А офицер этот загорланил чего-то да стал пистолетом в Тоську тыкать, гляди того выстрелит, замолчала чтоб, значит. Тут уж Настасья опомнилась да как оттолкнёт офицера с пистолетом в сторону, да закрыла Тоську телом своим. Все так и обомлели. В мыслях промелькнуло: всё, конец всем. Тут переводчик что-то сказал этому гаду. Тот ещё громче загаркал по-своему, но отошёл. Страшно как всем стало, и не передать словами.
Потом и правда их всех из дома выгнали в окопы. Все морозы там и просидели. У Настасьи подушка была пуховая на коленях. Тоська на ней и спала, и ела, и все свои дела делала. Подушка-спасительница. Тоська-то, Антонина то есть, и сейчас в 20-х годах 21века, слава Богу, жива. Только на всю жизнь так маленькой, кривоногенькой и осталась.
История четвертая. Оккупация
Бабушка-то с юмором у нас была. Рассказывала какие-то смешные истории. Ага... смешные… через 20 с лишним лет. А тогда-то, когда война в дом пришла, душа каждый день дрожала, как лист осиновый. Что завтра будет, никто не знал.
Война-то в родной бабулиной деревне началась с грохота. Слышали селяне, что где-то что-то движется, и не похож этот грохот на грозовые раскаты. Радио не было. Были слухи – кто чего скажет. Хочешь – верь, хочешь – не верь, а верить не хотелось. У моей бабули Настасьи с мужем Иваном, к службе непригодным, значит, такая семья: один сын уж где-то на фронте, дочка Нина о шестнадцати лет, парнишка Вася, озорник да помощник, и Тоська малая на руках. Осень уж, картошку надо убрать, остальное хозяйство обиходить, где там немцы – шут их знает. А тут к октябрю как давай грохотать уж по-особому. Земля дрожит и люди дрожат. А как ночь настаёт – так и жуть настаёт. Кругом пожары да стрельба.
Настасья как заслышит грохот, так Тоську хватает, ещё там чего, да бежать ринется куда глаза глядят. Её муж, Иван-болезный, за руку схватит, куда, мол, дура. Настасья кричит: «На Куры-муры (это к лесочку, к скотомогильнику, значит, бежать надо). А Иван держит очумевшую бабу и своё кричит, мол, стой ты, оттуда и стреляют. Вот так и дождались, когда бомбёжки-то затихли, а мотоциклы да машины с чужестранцами застрекотали да стали у дворов останавливаться.
Нет, в деревне поначалу вроде от них плохого не случалось. Были опасные моменты, конечно. Вот тянут лошади, из российских конюшен захваченные, по страшной грязи пушки немецкие. Тянут – потянут, вытянуть не могут. Немчура, или кто там по нации, кричат им по-своему. А лошадям-то их язык понятен, что ли? Тянут кто куда, фыркают, или тупо встанут и всё. Хоть прибей. Эти пришлые - незваные кричат на них, а они не с места. И они, и «гансы» эти – по колено в грязи. Васька – пострел со своими дружками тогда стояли в сторонке и смеялись. Ах, так?! Один погоняла увидел это русское безобразие, автомат наставил, закричал: "Паф, паф!". Вот тут-то пострелята и поняли, что шутки-то плохие. Замахали руками и как давай матерными словами на лошадок-то воздействовать. Ну, чисто по-русски. А те чего ж, поняли родные слова. Дернулись как следует, вытягнули пушку. И погоняла этот успокоился. Вот так до декабря и было…
История пятая. Пронесло…Знаете, я не раз слышала совсем от разных людей, переживших оккупацию, что поначалу солдаты вроде как-то гуманно относились к сельчанам в тех местах, куда их забрасывали военные действия. Меняли шоколад на деревенские продукты, угощали ребятишек опять-таки этим шоколадом. Не могу и не хочу размышлять над этим фактом. Хотя … Может быть, это всё было, пока не было оказано какого-либо серьезного сопротивления? Или эти пехотные войска были набраны из простых же людей, которым и воевать-то было не охота. Кто знает?.. Говорят, что даже бессмысленное мародёрство поначалу было наказуемо и издевательства как-то предотвращались в военной зоне.
Вот рассказывала бабуля, как её сын Василий, которому в 1941-м году было лет 15, учудил тогда историю. Видит, лежат интересные немецкие солдатские вещички, типа банки с патронами, гранаты и ещё что-то, и никто это соблазнительное для мальчишек богатство не охраняет. Спрятать хотел, вдруг понадобятся. Кстати сказать, после войны он на таких трофеях руку себе чуть не оторвал. Я всегда в детстве удивлялась, глядя на дядьку Васю: что это у него пальцы на ладони такие чудные, в кучку собранные? Ну, это к слову. А в тот раз ему с трофеями не повезло. Сцапали его солдаты немецкие. Побили сильно и поставили к стенке. Уже и автоматами заклацали. Но тут, на мамкино и его счастье, мимо ехал какой-то немецкий офицер, говорят даже в чёрной форме. Уж кто это на самом деле был, и уточнить не имею возможности. И дяди давно нет, а тётя Тоня хоть, слава Богу, жива, но не помнит, мала была, а может, и не знала эту историю. Бабуля давно это рассказывала. Так вот, этот офицер, выскочив из машины, сильно закричал что-то расстрельной команде, мальчишку и отпустили. Чудом пронесло. Ох, и струхнул он тогда! А ничего. Под конец войны всё равно на фронт с автоматом попал, в наступление, говорит, ходил.
Отвлекусь тут я, с вашего разрешения, на одну эмоцию. Про встречу после войны дядьки Васи и отца моего, который и Днепр, и Киев брал, и чуть ли не Героем Советского Союза стал. А не случилась эта великая честь потому, что когда в первых рядах освобождать Киев он с товарищами стал, то на своём танке попали они на эту надолбу бетонную, заградительную. Танк на ней брюхом застрял, ни туда, ни сюда. А стоять нельзя, побежали ребята дальше, с пистолетом, вперёд. Ну, вот дело-то храброе было, а танк был для боя потерян. Если б не такая досада, Героя бы дали, как другим, а так только орден Красной Звезды получил. Потом получил ещё один.
Так вот. Мой отец- герой и дядька Василий, мамочки моей, значит, брат, значит, как-то сидят в День Победы за стопкой водки. Телевизоров тогда ещё в деревне не было. Слушают по радио, как парад в Москве проходит. Отец часто под этот момент плакал. Вот Василий-то и расхвастался, как он в атаку в свою единственную ходил, каким героем был. А батя мой сидит, молчит, только слёзы украдкой вытирает. Я ему говорю: «Пап, чего ты молчишь-то, как будто и не был в таких переделках?». А он стопку очередную опрокинул, махнул рукой да к окну отвернулся, опять слезу смахнуть. Тяжко вспоминать, видать, было. Я потом расскажу, что из отцовых рассказов запомнить сумела. Ведь и я бабушка уж восемь раз. Так что всё равно рассказы получаются бабулины.
История шестая. «Пферд» и Иван-печник
Война идёт – и жизнь идёт. Кормиться надо. Жить сквозь страхи и сложности оккупации. Бабуля моя с юмором рассказывала, как жили у них в избе эти самые «гансы». Это бабуля моя, рассказывая про них, всегда их всех называла одним именем – «гансы». Ой, много чего занятного было с этими «гансами»!
К Настасье с Иваном в избу поселили их пять штук. Один из этих «гансов» бы длинный и худой немец, которому как-то понадобилась лошадь. Он старательно объяснял больному Ивану (деду моему), что ему «пферд» надо. Дед знал одно место, где этот «пферд» имеется. И, во избежание конфликта, вроде согласился помочь в этом деле. А в доме у них скамеечка была такая маленькая, на которую Настасья ставила ногу, когда кормила полугодовалую Тоську. Поставил дед эту скамеечку посреди комнатушки и говорит: "Садись, «ганс»". Сел этот длиннющий, тощий «ганс» на скамеечку, ноги чуть ли не в челюсти упираются. А Иван сунул ему в колени карандаш и бумагу и говорит: «Теперь пиши: «Дарья, дай лошадь». Немец тупо смотрит на него. Какая Дарья, где она, эта Дарья, и чего эта Дарья, лошадь, что ли?» Короче, долго они препирались каждый на своём. «Ганс» всё «ниферштейн» да «ниферштейн», а Иван-то вроде и не против помочь, но все никак не может втолковать бестолковому «гансу», кто это и где эта Дарья. Так и не придя к консенсусу, они и расстались, к недовольству одного и скрытой радости другого. Вроде и не отказал, но и не помог. А ведь и то и другое могло быть чревато грустными последствиями. Не помоги – плохо, а помоги – ещё хуже, сочтут за пособничество. Да... Время и до войны такое сложное было. А Иван-то уж учёный был. Правда, это другой рассказ, довоенный. Может, и не к месту его сюда. Но ведь бабуля моя его рассказывала. Да и не очень он длинный. Это как лирическое отступление, чтобы про деда Ивана-печника вспомнить.
Дед был такой интересный. И стихи писал (я в него, видать), и на балалайке наяривал. В семье, с его генов, наверное, все музыкальные были. Я-то родилась уже после того, как он этот мир покинул. А до войны сподобилось как-то ему стать председателем сельсовета. Но недолго. Ответственность, конечно, большая, печать при нём. Да вот любил он, грешник, выпить. При этом недостатке мужиком он был не буйным, даже где-то весёлым. Ну, выпил, ну, и уснул. А уснул он как-то на травке тёплым летом. Печать-то из кармана и выкатилась. Не заметил. А вот братец его родной Ленька заметил, мимо проходя. Так он взял этот символ власти и в участок милицейский снес да сказал: «Вот Ванька печатью бросался со словами, что не нужна, мол, эта Советская власть». Взяли Ивана и посадили в тюрьму. Председателем Ленька-братец стал. Такие вот шекспировские страсти. Только Ванька печником хорошим был. И там, будучи в заключении, печки, кому надо, хорошие клал. И года не прошло, отпустили его.
Пришёл Иван домой с мешком хлеба. А времена правда были суровые. Местного конюха тогда посадили за то, что одного вредного мерина называл не иначе как «НКВД». А другого односельчанина – за то, что ненароком бюст вождя сковырнул. Время такое было до войны.