"Дороги любви непросты" трилогия (на конкурс)
ЧАСТЬ II. Глава 1.
- Илюша, ну почему, как только я на сессии, Зоя утопает в двойках? Неужели ты не в состоянии проверить у ребёнка уроки? – возмущенно выговаривала раскрасневшаяся возле плиты Люся, наливая мужу суп.
- Мил, я проверял, ну честное слово! И стихи мы учили, она сказала, что Мария Савельевна ей даже пятёрку поставила…
- Какую пятёрку, Илья?! Когда её даже на уроке не было. Она птиц в лесу слушала.
- Каких птиц? – Илья удивлённо приподнял свои густые рыжие брови, отложил в сторону ложку.
- А я откуда знаю? Они, эти самые птицы, так заворожили её своим пением, что она совершенно забыла об уроках. Это я тебе её слова передаю.
Илья невольно улыбнулся, но здесь же придал своему лицу серьёзное выражение.
- А почему мне учительница не сказала, что Зоя прогуливает уроки?
- Она пыталась! Так ты же с утра до позднего вечера в своих полях!
- Работа у меня такая, Милушка, - виновато развёл руками Илья.
- И у меня тоже работа, Илюша! А ещё и учёба с домом! Просто ты так и скажи, что Зойка не твоя дочь и тебе до неё нет никакого дела!
Надув свои красивые пухлые губы, Люся поставила на стол ещё одну тарелку с супом для себя, но садиться не стала, демонстративно отвернувшись к окну.
- Мил, ну не говори ты глупости! Я Зоюшку люблю не меньше, чем тебя! И ты об этом знаешь! Начну баловать – кричишь, что безразличен, строжу – обижаю, я не знаю, как мне и вести себя с дочерью.
Стало стыдно. Илья, действительно, хорошо относился к Зое, родные отцы бывают хуже, взять того же Золотова. Илюша же неоднократно уговаривал разрешить ему оформить отцовство, чтобы все были на одной фамилии, и чтобы отчество у Зойки было его – Ильинична. Так нет, встала в позу! Нет и всё! Сейчас и сама не рада…
- Прости, Илюша! Не знаю, что на меня нашло. Устала, видимо, не отошла ещё от сессии, вот и срываюсь. Да и что делать с Зойкой, ума не приложу! Совсем учиться не хочет! В кого она только? – после сказанных последних слов Люся осеклась.
«Ясное дело в кого!» - горько подумалось.
- Ешь давай! Остынет. На второе ничего не успела приготовить. Вечером яичницу сделаешь, хорошо? Я полежу немного перед ночной.
Второй год Люся работала оператором при дежурной по станции. Все двенадцать часов в активном режиме. Бывало, в одной руке чашка с чаем, а в другой – телефонная трубка. Станция считалась внеклассной. Поездов, что пассажирских, что грузовых – валом. За смену до сорока поездов в разборки принимали, по тридцать собирали и отправляли, это без учета по станции проходных. В следующем году обещали место дежурной по станции, а ей больше нравилась работа маневрового диспетчера. Но женщин туда почему-то не брали. Считалось, что «раскидывать» по путям вагоны и собирать поезда могут только мужчины.
- Я отвезу тебя сегодня. Не беги на автобус, поспи, - Илья осторожно прикоснулся к завитку на виске жены и, поблагодарив за обед, стал собираться на работу.
- Только не задерживайся, пожалуйста! – напутствовала его Люся.
Убрав со стола, Люся прилегла на диван, разбирать в спальной постель не хотелось. Не от лени, от жалости. Бегая с Леной по Гостиному в поисках новых нарядов, они случайно наткнулись не выкинутые в продажу атласные покрывала. Ярко-сиреневые, с вышитыми по всему полю цветами – необыкновенно красивые! Баснословно дорогие, конечно, но они того стоили
- Берём! – единогласно решив, отстояли сумасшедшую очередь, зато вышли довольные и окрылённые новой покупкой.
- У нас в спальне розовые обои, красивое будет сочетание цветов, - восторгалась Люся.
- А я как раз ремонт собралась делать! Теперь буду подбирать обои к покрывалу! – улыбалась счастливая Ленка.
Покрывало легло на кровать сразу же в день её возвращения из Ленинграда.
- Илюша, я ухлопала на него все деньги, - заглянув в пустой кошелёк, откровенно призналась Люся. – Придётся опять в долг у мамы просить… - без особого энтузиазма протянула она.
- Давай я у своей спрошу, - видя огорчённое лицо жены, предложил Илья.
- Не надо, Илюш! Я как-нибудь сама разберусь.
Сквозь дремоту она услышала хлопок двери. Понятно – Зоя вернулась из школы. На секундочку приоткрыв глаз, сразу же распахнула оба!
- Зоя! Как же тебе не стыдно?! На кого ты похожа?! – чуть не плача, охнула Люся.
Растрёпанная, с наполовину оторванным на школьном платье кружевным воротничком, только вчера так любовно ею пришитом, с огромной дырой на новых нейлоновых колготках, тоже по случаю купленных в том же Гостином Дворе, Зойка стояла перед ней и хлюпала носом.
- Мама, меня опять Добромыслов обидел! – начала она жаловаться матери, размазывая по лицу сопли.
- Что вы опять с ним не поделили? – вздохнув, спросила Люся. – И возьми носовой платок! Ты же уже большая девочка, Зоя.
- Он меня помойкой назы-ы-ы-ва-а-ет, - ревя уже в полный голос, жаловалась она. – Марья Савельна посадила меня к нему за парту, а он на весь класс закричал, что я по-о-мо-о-йка, и сидеть со мной он отказывается. А ребята стали смеяться…Я взяла и двинула ему по голове учебником. Марья Савельна выгнала меня из класса…
- Зоя! Ты же девочка! – застонала Люся, хватаясь руками за голову.
- Это несправедливо! Она должна была Сашку выгнать, а не меня! – огромные, в пол-лица чёрные Зойкины глазища моментально просохли, глубоко в них загорелся дьявольский огонёк. – Я его ненавижу, мамочка!
- Нельзя так, Зоенька. Давай успокаивайся и садись обедать.
- Опять суп? – разочарованно протянула Зойка, увидев в руках у матери поварёшку.
– Не хочу! Пойду к бабушке, у неё всегда пироги и пюре с котлетой.
- Тогда пусть тебе бабушка и воротничок пришивает!
- Мне деда пришьёт! Он говорит, что ему в радость для меня что-то сделать! А ты меня не любишь!
Люся не успела ничего ответить, как за Зойкой уже закрылась дверь, а с улицы донёсся её беззаботно-весёлый смех и повизгивание довольного вниманием Тузика.
Ходить, как это делают нормальные, не только взрослые, но и дети, Зойка не умела. Она двигалась слегка танцующей походкой, в такт той музыке, которая звучала в её взбалмошной детской головке. Музыка зависела от её настроения. День выдался солнечным, настроение было хорошим, и она, бодро распевая: - «Топ-топ, топает малыш, с мамой по дорожке милый стриж...», подпрыгивала то на одной, то на другой ножке, а то и на двух сразу. До каникул осталось всего ничего – две недели, потом день маминой ругани за плохие отметки, с подвыванием Устиновны, разумеется, и... свобода!
Дед всегда говорит, что свобода – это сладкое слово, она пыталась попробовать, даже с чавканьем, но сладости не ощутила. Зато была радость! Самая настоящая! Три месяца не ходить в эту ненавистную школу, не делать уроки, не видеть противного Сашку Добромыслова, которого обычно отправляют на два месяца к его бабушке в Ленинград, а на месяц – в пионерский лагерь. Возвращается он только к началу учебного года, такой же белокожий, только с ярким румянцем на своём щекастом лице.
Из поздно распустившейся в этом году, белой, как пушистое облако, черёмухи, выглядывал маленький домик бабушки Прасковьи, окрашенный Хромовым в изумрудно-зелёный, что июльская листва, цвет. Когда-то они с мамой тоже жили в этом доме, а потом, когда в их жизни появился Илюша, переехали в другой – большой и светлый дом деда Василича.
Навстречу, прямо под ноги, выкатился из будки довольный Тузик Первый, радостно виляя хвостом.
- Тузик! – обняв мохнатую голову и, чмокнув в блестящий чёрный нос, Зойка протянула ему кусок хлеба. – Ешь скорее, Туз Первый, а то бабулька опять ругаться будет, что я тебя раскормила, как порося!
Бросив взгляд на окно, Зойка поспешно спрятала руки за спину. Стоящая у окна Устиновна уже вовсю грозила внучке пальцем.
- Никакого сладу с этой девчонкой нет! – обернулась Прасковья к Хромову. -Разбаловал дальше некуда!
- А кому и баловать, Полюшка, как не деду с бабкой? – удивлённо поднял на жену от газеты глаза Василич.
- Из рук вон стала! – качала головой Прасковья, уже суетясь возле печи.
- Так малая ещё совсем! Погоди, подрастёт, остепенится. И к нам лишний раз не заглянет... – вздохнул Хромов.
Из распахнутой с шумом двери заглянула смуглая мордашка.
- Ба, есть хочу! Голодный обморок у меня!
- Ох ты, батюшки! Сейчас-сейчас я, котлеты на плитке греются, - захлопотала Прасковья, разом забывшая о нагоняе внучке. – Что мать-то делает? - спросила она скорее по привычке, чем из любопытства.
- Спит! Некогда ей ребёнком заниматься! – по-взрослому, без тени улыбки, доложила Зойка, притягивая к себе своего любимца. – Деда, ты мне воротничок пришьёшь? – на ухо прошептала она Василичу.
Тот, с видом заговорщика, кивнул головой, улыбаясь в усы.
- А что ты ровно оборванец-то? – уже за столом заметила Устиновна, кивая на сбившийся в сторону оторванный край воротничка.
- Это мне Сашка Добромыслов оторвал! Хотел меня за косу дёрнуть, а я успела увернуться, вот он и схватил за воротник, - с набитым пирогом ртом пояснила Зойка.
- Кака коса там у тебя? Одни лохмы по сторонам торчат!
- Так меня Илюша с утра в школу собирал. А у него никак косы плести не получается, не освоить ему этот про-цесс… - последнее слово Зойка произнесла по слогам. - Но, бабуленька, он старается!
- Матери дела нет до ребёнка! Совсем на своей учёбе и работе помешалась! Работала бы на ферме, да работала! И к дому близко, и за Зойкой присматривала. Так нет, в город подалась! – ворчала Прасковья, приглаживая своими большими натруженными руками Зойкины кудри. Мёдом что ли им в этом городе мажут али что, Павлуша?
- Мёдом не мёдом, а Людмилке по специальности работать надо, коли в железнодорожном учится, - рассудительно проговорил Хромов.
- Дояркой-то в три раза поболе получала, чем по специяльности своей!
- Специальности, бабуля! – здесь же поправила Зойка, но, увидев нахмуренное лицо Устиновны, поблёскивая чёрными глазами, перевела тему разговора. – Ба, почему у тебя всё вкусно, а у мамы безвкусно?! Суп на суп не похож! Сверху ещё половина яйца желтком кверху плавает! Пирог за щекой у меня помещается, жёсткий, что подошва у моих сандалий.
Морщинистое лицо Прасковьи враз разгладилось, зарделось, слегка раздвинулись губы.
- Егорыча сходили бы покормить. Я тут ему банку со щами справила, картошка с котлетами, да ватрушки с молоком, он их любит.
- Сейчас воротничок подошью, и начнём выдвигаться.
- Сама справлюсь! Ужо голодный лежит там, обед-то когда был! – достав из комода платье, Устиновна протянула его Зойке, а сама полезла за шкатулкой, в которой хранились нитки с иголками.
Когда-то ладный домишко Егорыча покосился, съехав на левый бок, давно немытые окна тоскливо смотрели на мир серыми от пыли и сажи глазами. Неухоженный огород зарос наполовину бурьяном, только и красовались в нём раскинувшие ветки старых яблонь, посаженных ещё до войны Оксанушкой.
Приподнимая рассохшуюся, такую же кособокую, что дом, калитку, Василич пропустил вперёд себя Зойку, потом вошёл сам, поставив калитку на место.
«Надо бы помочь старику, подремонтировать кое-что», - подумал про себя Хромов.
Высохший, сморщенный, как печёное яблоко, Егорыч лежал на узкой железной кровати, укрытый обтрёпанным и засаленным байковым одеяльцем, из-под которого торчали кривые ноги с жёлтыми, давно не стрижеными ногтями. Жидкая, седая бородёнка его, задранная кверху, смотрела в потолок. В нос ударил застарелый запах мочи. Зойкин носик моментально сморщился, она чихнула по-детски, еле слышно.
- Кого это Бог послал? А… Василич с Зоюшкой, - радостно приветствовал их Егорыч, приподнимая с подушки голову. – Проклятый радикулит с ревматизмой встать совсем не дают. Пятровна кажинный день по два раза колет, а толку не дать, - горестно начал он жаловаться. - Дают, видать, о себе знать окопы...
-Деда, мы тебе поесть принесли! Бабулечка таких вкусных ватрушек напекла! Ты никогда таких не ел! – зазвенел Зойкин детский голосок, наполняя комнату жизнью.
- Мастерица твоя бабушка, Зоюшка, стряпать-то! – через силу улыбнулся Егорыч. – Спасибо, не даст с голоду помереть, - глаза-щелочки его заблестели от проступившей влаги.
- Давай, Егорыч, устраивайся поудобнее, кормить буду! – распорядился Хромов, усаживаясь с банкой и ложкой в руках на стоящий возле кровати табурет.
- Мне бы молока с ватрушкой, Василич, - просяще протянул Егорыч.
- Щи! А потом уж и молоко с ватрушкой! Картошку с котлетой на вечер, уж ладно, оставлю, - поднося к провалившимся, бескровным губам ложку со щами и, сунув в руку деда кусок хлеба, ответил Хромов.
Зойка зачерпнула ковшом из ведра воды, вылила её в стоявший на печи чугунок, прежде заглянув в него и, убедившись, что он чистый, наполоскала в воде подобранную на лавке тряпку, служившую когда-то полотенцем, и принялась вытирать с подоконников пыль.
Хромов с Егорычем исподтишка поглядывали на маленькую хозяюшку, время от времени качая своими плешивыми головами.
- Окна бы намыть надо, - деловито произнесла она, - тряпок бы мне да газет.
- Не к спеху, Зоюшка. Сам оклемаюсь, протру.
- Давай уж быстрее, деда! А то улицы не видно совсем у тебя.
- А чаво мне там высматривать? Как услышу, что коров выгоняют с утрея, так сердце заходится… Кто пасёт-то нынче, Василич?
- По очереди, Егорыч. Тебя ждут, когда подымешься, - стараясь, как можно спокойнее, ответил ему Хромов.
- Подымусь ли, Василич?... Плох стал совсем я. Помереть бы уж скорее, вас не маять и самому не маяться.
- Ты это брось, Егорыч! Кто стадо пасти будет?
- Да мне и самому помирать-то не всегда хочется. Иной раз лежу и всё о своих коровах думаю. Как они там, горемычные, без меня? Каку травушку жуют? – тяжко вздохнул Егорыч, жуя беззубым ртом ватрушку. – Осенью-то передохну, зиму с трудом переживу, а весной всё жду, когда первая травина проклюнется, как невтерпёж уже!
- Вот видишь! А ты помирать… Всему своё время, Егорыч! Когда-то все на том свете будем, но торопиться туда не надо! Здесь делов не переделано тьма-тьмущая! Зоюшку выучить, замуж выдать…
- Скажешь тоже, дед! – рассмеялась Зойка.
- Спляши-ка нам, Заюшка! Уважь стариков, - попросил Егорыч, подмигивая Хромову.
Не дожидаясь повторной просьбы, Зойка пустилась в пляс, громко подпевая себе:
«Выйду на улицу, гляну на село,
Девки гуляют и мне весело!...»
Так у неё всё ладно получалось! Тоненькие ножонки двигались в такт песни, ритмично отбивали дробь, руки порхали, в то же время движения тела были плавными и женственными, словно не маленькая девчушка сейчас перед ними выплясывала, а настоящая русская женщина!
- Ты смотри-ка, Егорыч, пляшет-то как! А голос-то, голос! Ну, Стрельникова, ни дать ни взять Стрельникова! – восхищался Хромов, любуясь своей маленькой разбойницей.
- Не говори, Василич! Хороша девка будет! Жаль не доживу, не увижу… Я вот что хотел сказать-то, Пал Василич, - понизил и без того свой слабый голос дед, - на чердаке у меня гробишко заготовленный стоит, ежели что…
- Да ты…
- Не перебивай, дай договорить, пока Зоюшка не слышит! Бельишко в нём же приготовлено. А схороните рядом с Оксанушкой моей, к её земельке.
- Рано ты заговорил, Егорыч, о смерти! Тебе ещё и восьмидесяти нет! Погоди, мы ещё твой юбилей справим, Зоюшка нам спляшет и споёт!
- Може и справим, Василич! Это я к тому, чтоб ты знал и зазря не суетился, а то я тя знаю. Хочется чуток пожить-то ещё, да уж как Бог даст…
Глава 2.
На новую работу Люся ходила больше, чем с охотой. Она чувствовала свою значимость. Перед ночной сменой приезжала загодя, успевала перед планёркой обежать ближайшие в окрестности магазины, поглазеть на витрины. Продукты не закупала, стеснялась тащиться с авоськами на станцию. Не последний кусок дома доедают, холодильник, благодаря Илюше, всегда полон мяса. Если только в исключительных случаях, когда попадалась «Таллинская» колбаса или майонез, ну и сгущенное молоко не могла обойти стороной, зная, как любят его мать с Заюшкой. Дочка всегда просила отчима проковырять ей в банке маленькую дырочку, через которую, жмурясь от удовольствия, со свистом высасывала тягучее сливочно-сладкое лакомство. Прасковья же, аккуратно подцепив на кончик чайной ложки сгущенное молоко, переворачивала ложку вниз дном и, положив в рот, запивала несколькими глотками крепкого чая.
Зачастую к дежурным наведывался начальник станции Павлов Александр Иванович. Вроде бы по работе, но ни для кого не было секретом, что приходил он полюбоваться Люсей. Располагался всегда так, чтобы она была в поле его видимости. Первое время она смущалась, а потом привыкла и перестала обращать на начальника внимание, чётко выполняя свою работу. Павлов был красив в прямом понимании этого слова: высокий, спортивного телосложения, яркий брюнет с синими глазами и орлиным носом, он нравился многим женщинам, как на станции, так и в Отделение дороги, но Люсю он интересовал только как профессионал своего дела. Никаких чувств к нему она не испытывала, но его интерес и внимание льстили.
Не очень удобно было добираться до работы, но автобусы ходили регулярно и по расписанию, а как только сходил снег, зачастую подвозил её Илья на своём стареньком мотоцикле.
Ночные смены выматывали, особенно, если приходилось выходить на подработки. Две ночи подряд давались тяжело, легче было отработать два дня в день, но это было не часто. Дневные - отдавали старенькой пенсионерке Валентине Петровне, отработавшей на станции более пятидесяти лет. Люся не возмущалась, принимая во внимание возраст Валентины Петровны.
- Начинай практиковаться, Людмила, на дежурную, пятый курс пролетит и диплом, - не раз говорила ей дежурная Вологодского конца Полина Степановна. – Я через год на пенсию ухожу, работать ни дня не останусь! Так что место тебе освобожу, а пока бы подменной походила.
- Спасибо, Полина Степановна, но мне нравится работа маневрового диспетчера. Всё хочу с Александром Ивановичем поговорить на эту тему, но неловко как-то начинать разговор, он всегда так занят.
- А чего неловкого? Вот придёт и спроси. Тебе, думаю, не откажет! Коршуном высматривает тебя, - беззлобно рассмеялась Полина Степановна.
- Скажете тоже, - порозовела от смущения Люся.
- Людочка, разборка в парк! Пусть телеграфисты выбегают, на подходе уже, - перебила их разговор Вера Даниловна, вторая дежурная по станции.
Немногим старше Люси, она выглядела солидно для своих лет, все называли её только по имени и отчеству. По характеру Вера Даниловна была необыкновенно мягким и добрым человеком, никогда ни с кем не конфликтовала, работу свою ценила.
Эту смену Люся полюбила больше других. Двенадцать часов пролетали для неё незаметно, к тому же они, единственные, кто отпускал её раньше на сорок минут, чтобы успевала на автобус, а не дожидалась потом последнего, совершенно спокойно взяв на себя её обязанности. Они и друг друга заменяли с лёгкостью, давая возможность передохнуть, перекусить и спокойно выпить чашку чая.
- Людочка, ты бы собиралась уже, скоро автобус! – кивнула в сторону автостанции Вера Даниловна.
- Меня сегодня муж обещал встретить, Верочка Даниловна, так что я с вами до конца. Спасибо!
- Хороший у тебя муж, Люда. Внимательный! – похвалила Илюшу Полина Степановна. – Повезло тебе! А у меня, если я на работе, спит, скотина, в обнимку с бутылкой! Не проводит, не встретит. Выгнать бы к чёртовой матери, да жалко. Столько лет вместе!
«Хороший!» - подумала про себя Люся. А ведь могла бы и не выйти за Илью замуж… С детских лет любила его брата-близнеца Митю. Первый год брака вспоминать не хочется. Жила поневоле, наступая на горло собственной песне, сдерживаясь, чтобы не взорваться, не убежать… Спасали сессии, которые давали передышку её истерзанной в клочья душе. Там были друзья: суматошная Алёнка, всезнающий и не замолкающий Лёнчик, Гена, Петя и Олег.
Бедный Илюша! Он всё понимал, но ни разу не упрекнул, терпеливо подлаживаясь под семейную жизнь. Единожды поймав её брезгливый взгляд, всегда старался прятать свою травмированную ступню под носками. Выпивал, но никогда не напивался, как деревенские мужики. А в последние годы и выпивать бросил. Незаметно для себя Люся вдруг поняла, что сердце её отогрелось и уютно устроилось в больших ладонях Илюши.
Глава 3.
Молчание сына не давало Анне Петровне покоя. Вот уже три письма послала ему, а ответа ни на одно нет. Скоро год, как молчит Митя. Последний раз приехал как раз на свадьбу Илюши, поздравил молодых, а на другой день, ранним утром засобирался в дорогу, как не просила она его погостить, наотрез отказался. Потом нет-нет да и пришлёт письмецо, что жив и здоров, чего и им желает, а здесь тишина… Сердцем своим она понимала, почему Митя не приезжает, но верить в это отказывалась. Хотя и грех за собой чувствовала. Знала, что оба сына полюбили Людмилу Миронову, противилась, незавидная партия-то, а поделать ничего не смогла.
Пожалела Илью, он тогда больше нуждался в поддержке, скрыла от Мити, что уговорила Людмилу выйти за брата замуж, пусть и хитростью где-то, но уговорила ведь. О свадьбе ничего сообщать не стала. А он в аккурат в тот день и заявился. Разумеется, не на свадьбу ехал Митя с цветами и с перстнем, который она ночью обнаружила в кармане его брюк. Случайно совсем! Перекинула их на стул, брюки-то эти, а он возьми да и выпади из кармана… Красивый! Долго держала в руках, но не любовалась, а больше корила себя.
Знала, что Людмила не по любви замуж за Илью пошла, а вот живут поди-ка! И не хуже других! Остепенились оба. Не пьют, работают, Илюша в партию вступил, в совхозе его уважают. Людмила уж четвёртый курс института закончила, работает на железной дороге, видно, что нелегко ей, с ночи в ночь ходит, семьи не видит. Дом им свой Хромов отдал, сам перешёл к Прасковье, им двоим много ли места надо. У Людмилы всегда чистота и порядок, чего уж тут говорить, аккуратная она, чистоплотная. А что обед не всегда приготовлен, так ей лишний раз праздник – сынок забежит перекусить.
Со временем злоба на невестку прошла, бывает, конечно, всколыхнёт где-то там внутри обида, но здесь же и уляжется. Счастлив сын, что ещё матери надо?! Только вот Господь детей не даёт, ну да какие ещё их годы. Авось всё и наладится.
«Наладится ли?» - обожгла Аннушку мысль. – «Ох, вряд ли! Ледяная вода своё гиблое дело сделала!».
Жалко Илюшу, как уж он хочет ребёночка-то! Извёлся весь, только виду не показывает. Вон, с Ванюшкой – сыном Юрки Золотова, сколько возится! В баню его постоянно с собой таскает, мол, нечего пацанёнку с вместе с бабами мыться. Мужик растёт, с мужиком и париться должен!
Один счастлив, а с другим-то что? О плохом думать не хотелось. Да и повода не было. Нашлись бы добрые люди, если что, сообщили. Митя сильный! Он справится! Будет ещё и на его улице праздник! Не сошёлся же клином белый свет на Людмиле?! Встретит хорошую девушку, полюбит и женится. А там, глядишь, и детишки пойдут. Вот радость для неё будет! Годы летят, много ли ещё осталось, а внучат понянчить хочется. Зойка – она чужая. К ней не заглядывает. Что с того, что зовёт её баба Аня? Она так сызмальства её называла. Илью Илюшей кличет. Она раз встряла было, сделала замечание, на что сын сурово ответил, что не её это дело. Они в своей семье сами разберутся. Как Зойке удобнее, пусть так и зовёт. Разбаловали совсем девчонку. Недавно учительница её, Мария Савельевна, прихворнула, так в здравпункт заходила и жаловалась, что Зоя плохо учится, к урокам не готовится, просила больше внимания учёбе уделять, заставлять читать. А так девочка хорошая. Бойкая, правда, чересчур и подвижная, но это и неплохо.
Ох, надо собираться в Ленинград… Митю навестить, посмотреть, где и как живёт. Прасковья поможет со скотиной, да и Илюша с Людмилой, все вместе справятся. Потом уже не до поездок будет. Сенокос. Телеграмму дать не забыть! Вдруг да Митя встретить сможет. Надо ему огурчиков да помидорчиков отвезти. Хоть и прошлогодние, но хорошие получились. Огурцы хрустящие, соли в меру, помидоры в своём соку сладкие, сами во рту тают. Сметаны с маслом, всё своё, не магазинное. Давно Митя не ел такого. Да вот ещё! Гуся у Надежды Золотовой выпросить! Она добрая, не откажет, коли для Мити. Сало старое, куда такое брать.
«Дай, Бог, чтобы всё хорошо у Митеньки было!» - смотря в правый пустой угол, перекрестилась Анна Петровна.
Уложив свои когда-то русые, а теперь почти седые, но всё ещё густые волосы в тугой узел, она поспешила на почту.
**********************************************************
Электричка прибывала на Московский вокзал точь-в-точь по расписанию. Анна Петровна разволновалась не на шутку. А вдруг Митя не сможет встретить? А ещё хуже – не получил телеграмму?! Куда она со своими котомками тогда? Вот ведь всё спешка её никому не нужная! Надо было дождаться ответа от сына, а не лететь сломя голову в дорогу. Она даже не знает, как добраться до Митиного дома, хоть и говорят, что «язык до Киева доведёт».
Не мигая, смотрела на проплывающий в окне перрон вокзала. Митю трудно не разглядеть, его рыжая грива всегда выделялась в толпе. Не увидела.
Собирая в кучу багаж, мысленно ругала себя последними словами. Толкнула локтем откуда-то взявшегося возле неё мужчину, чуть не выругавшись в его адрес. Встал рядом толстый какой-то, неповоротливый болван в шляпе, заслонил проход, ни пройти ни проехать!
- Мать, да ты чего?! – услышала позади себя. – Неужели не узнала?!
Обернулась и обомлела. Толстым болваном оказался сынок родимый!
- Митенька! Сыночек мой! Да где же тебя признать? – здесь же, бросив в проходе сумки, кинулась обнимать. – В шляпе, представительный такой!
- Так и скажи, что толстый! – разразился своим густым смехом Митя.
- Представительный! – поправила его Аннушка, вытирая крупные слёзы радости от встречи.
- Ну-ну, чего ты? – склонился над ней сын, целуя в уже начавшие покрываться сеточкой морщин щёки.
- Это я от счастья! Столько лет не видела тебя!
- Всего-то четыре года, - отводя от матери смущённый взгляд, ответил Митя. – Некогда всё, мам. Работа много времени отнимает. Ты уж прости!
Митька схватился за сумки и быстрым шагом направился к выходу. Мать с трудом успевала за сыном, боялась отстать.
Высокий, широкоплечий, без невидимого сзади живота, он оказался всё тем же вечно торопившимся Митькой.
- Сынок, не беги ты так! Не поспеваю я за тобой, - тяжело дыша, наконец, взмолилась она при выходе с вокзала.
Митя остановился и, не выпуская из рук тяжёлые сумки, дал возможность матери передохнуть.
- Сейчас в метро! До «Финляндского вокзала» доедем, оттуда троллейбусом. Ты только держись за меня. Вечером народу в метро много.
Аннушка согласно закивала. Платок с головы съехал, но поправлять его не стала, так и пошла с платком на шее, крепко вцепившись в Митину руку.
Прохлада в метро быстро остудила лицо и тело, дышать стало легче, несмотря на огромный поток людей, быстро снующих в одну и другую сторону.
- Как ты здесь живёшь, сынок? Столько народу! Того и гляди задавят! – ахала не привыкшая к такой толпе Аннушка.
- К этому быстро привыкаешь, мама! Где я живу, там тихо и спокойно. Недалеко лесок, там даже белки по деревьям скачут, с рук еду берут.
Район, где жил Митя, и правда, был тихий и спокойный, весь в зелени. Народу немного. Никто не толкается, не бежит сломя голову, как в центре города. Квартира его была на втором этаже нового пятиэтажного дома.
- Располагайся! Отдохни с дороги, – поставив на пол сумки, гостеприимно махнул рукой Митя. - А я на кухню! Кормить тебя сейчас буду.
- Может помочь чего надо, сыночек? Не устала я, в электричке столько времени сидела, потом в троллейбусе вашем.
- Отдыхай! Я мигом всё подогрею! – сказал, выходя Митя.
Аннушка огляделась. Комнатёнка небольшая, но светлая. Балкон. Мебели немного: вдоль одной стены диван и шкаф, в углу телевизор на ножках, вдоль другой – кресло, стол, два стула, маленькая тумбочка, на которой огромный магнитофон. Стены оклеены жёлтыми в коричневую полоску обоями, на которых отчётливо просматриваются приблизительно одного размера тёмные пятна.
- Митя, а что обои-то пятнами? Так дОлжно быть? – спросила она входящего в комнату с тарелками сына.
- Картины здесь висели, мама. Садись ближе к столу давай, обедать будем!
Из кухни доносился аромат жареной картошки и котлет. Аннушка вытащила из сумки трёхлитровые банки с огурцами и помидорами и несколько небольших банок с вареньем. Потопталась у двери, но всё же любопытство взяло верх, и она вышла из комнаты.
С левой стороны была ещё одна дверь, явно в комнату соседей, с правой стороны проход на кухню.
- Митенька, банку открыть бы надо. Здесь огурчики хрустящие, ты такие любишь.
Беглым взглядом осмотрела кухню. Два стола, стерильная чистота вокруг.
Взгляд матери не укрылся от Мити.
- Соседка у меня одна, мама! Я тебя с ней обязательно познакомлю! – весело рассмеялся он. – Мой руки и за стол!
Вот уже час сидела она со своим Митенькой за одним столом и не могла на него насмотреться. Вроде бы близнецы, а какие же они разные! В детстве не было такого сильного отличия – лицо одно, а характер у каждого свой. Тихий, спокойный Илюша и ураган Митя, сметавший всё на своём пути. Оба рыжие и лохматые, с лицами, усыпанными крупными веснушками, которые тускнели глубокой зимой, а уже к весне широко улыбались рыжему, как они, яркому солнышку. А сегодня и веснушек у Мити почти не разглядеть, точно по лицу размазались, слились в одно целое рыже-коричневое пятно. Непривычно коротко состриженные волосы гладко зачёсаны назад, по сравнению с Илюшей подобрел, животик прилично из-под брюк выпирает. Опрятный. Рубашка отглажена, брюки отпарены так, что об стрелочку пораниться можно. Обоим передался дар отца рисовать. Илья не стал его развивать, может, оно и правильно, конечно, у него были только способности, когда у Мити талант. Он видел в невидимом видимое и смело переносил это на лист бумаги. Это уже позднее появились у него холсты, хорошие краски, кисти. А начинал с самых простых листов бумаги, даже на газетах умудрялся создавать свои детские шедевры.
- Митенька, а что картины-то больше не рисуешь? – ещё раз оглядев стены, спросила Анна.
- Некогда, мама. Да и на работе афиш хватает, к тому же выставки в фойе кинотеатра оформляю.
- Нравится работа-то?
- Я доволен!
- Ну, слава Богу! Главное, чтобы работалось с душой.
Аккуратно промокнув вытянутые вперёд губы, Аннушка поднялась из-за стола.
- Давай, сынок, посуду вымою, а то сижу, что барыня на именинах.