ЗАСИЛИЕ ЖЕЛТОЙ РАСЫ (на конкурс)

АЛЕКСАНДР  ФУФЛЫГИН

 

ЗАСИЛИЕ ЖЕЛТОЙ  РАСЫ

 

ПОВЕСТЬ

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

 

1.

Началось все с Витькиного письма. Сколько оно провалялось в почтовом ящике, ума не приложу. Даже не знаю, как так получилось. Помню: возвращался из издательства не в духе. Поташ, чтоб ему, совсем меня разозлил тогда, до ручки, как говорится, довел. Главное  - статейка-то моя до чего изумительная получилась! Просто чудо! Еще бы: мы с Манюней три ночи возле этого голодающего забастовщика продежурили. Днем-то он отказывается с нами разговаривать - властей ждет, а ночью - пожалуйста.

В общем, сварганили мы материальчик про забастовщика, все как полагается: биография слезоточивая, политическую платформу в норму привели, причесали, промыли. Я для статейки даже пару лозунгов из Шопенгауэра выкрал, для весу, так сказать. Очень глубокая статья получилась, грузовая. И голодающий забастовщик вышел, эдакой фигурой, монолитной, и с душой, близкой к массам. Манюня  добавила свеженьких литературных описаний: внешность борца за справедливость, размах громадного плаката, и так далее.

Закончили третьего дня к четырем утра, а в девять я уже был у Поташа.   Поташ - поганый руководитель. К нему это звучное слово «руководитель» никаким боком даже применить-то серьезно нельзя. Какой он руководитель, к черту? Руководителишка! Весь эдакий невзрачный, плюгавенький, чернявенький, волосы вечно всклокочены, очки на носу абсолютно безвкусно подобранные. И галстук вечно под ухом. К тому же какой-то неуверенный, без твердой линии. В издательстве с ним никто серьезно и не считается, только пальцами ему в спину тычут. И эта его дурацкая фраза: “Поберегите нервы, товарищ!” Слово “товарищ” он произносит, словно ругательство. Странно, ведь в советские времена его за этот тон поперли бы к дьяволу и из редакции, и из партии. Хотя это, наверное, он сейчас обнаглел, а раньше не посмел бы.

Поташ прочитал статью, поглядел поверх очков, выпучив свои серые пустые глаза, и, став похожим на водолаза, помедлил минуту, а затем прочитал мне нотацию на тему невозможности для газеты вступать в оппозицию с местными властями. Они, дескать, наши учредители, они нам предоставляют фронт работы, значит, мы должны чтить их интересы и крамолы не разводить. Вот куда дело повел!

Я послушал-послушал и спросил:

-Где же здесь крамола? И причем здесь власти?

-Как это причем? - выпучился он, одним движением выудил синий галстук сбоку и переправил его к кадыку. - Да вы, Шикерец, сами-то свою статью читали?

-Ну, конечно, читал, - возмутился я.

-Вы же в полный восторг в ней приходите от этого шизофреника, - продолжал он. - Его программа требований просто набита обвинениями органов местного самоуправления. Он же просто вор! Вы, товарищ Шикерец, для начала поберегите нервы и возьмите как-нибудь в руки недавние тезисы нашего главы, да сопоставьте с требованиями этого забастовщика. Вы увидите, что он пошел путем наименьшего приложения сил и знаний. Он просто переворошил с ног на голову каждый пункт программы, извратил смысл полностью, бесстыдно налегая на все слабые стороны исполнительной власти, начиная с дыр в бюджете и так далее.

-Да я же просто излагаю события, - пытался оправдаться я, но он в этом вопросе был неумолим:

-Вы заняли неверную позицию, Шикерец. Поберегите нервы товарищ, еще раз вам повторяю. Не за ту сторону болеете. Я бы понял еще, когда ваша позиция была бы нейтральной, а статья описательной, но вы прониклись сочувствием к этому, - он замялся слегка, подбирая слова, - к этому... э... революционеру, скажем так. Пытаетесь и читателей заставить последовать вашему примеру

-Но ведь все это правда! - пробовал возмущаться я.

-Это ваше видение проблемы и только. И выражено оно в неподобающем для нашего издания виде. Печатать это мы не будем. Шанс я вам даю, попробуйте. В другом виде. И только не раньше двадцать четвертого.

Так и уперся.

Я плюнул на все и потребовал отгул. Он зыркнул из-под очков, снова нервно дернул свой галстук, но меня отпустил. Я в подъезд зашел, смотрю - в ящике газеты лежат. Взял одну – наша, и на первой же странице фотография Поташа, и галстук этот его, съехавший набок. Выругался я тогда и бросил газету обратно в ящик. Пускай валяется, ну ее к дьяволу.

А письмо-то как раз в газете было. Так оно и осталось там лежать. Я, помню, отгулял тогда денек и снова на работу, и заглянул в ящик только чрез пару недель, не меньше, когда там много чего скопилось. Вынул я все скопом, разложил дома на столе, давай квитанции перебирать. Затем наткнулся на ту газетку, обругал, конечно, фотографию Поташа: тобой, говорю, только мух бить. Свернул периодическое издание, размахнулся, хотел прямо фотографией мухе врезать да тут письмо и выпало на ковер. А муха улетела.

Письма я тогда редко получал. Иногда только друг армейский с Украины черкнет пару строк, а больше, в общем-то, и не от кого было ждать. Поднял я конверт, взглянул на обратный адрес: батюшки, а это от Витьки Могильникова, одноклассника, друга школьного! Обрадовался, быстренько разорвал конверт и стал читать.

 

Вот оно, это письмо.

 

Здорово, Санек!

А вот угадай, откуда я тебе пишу! Ни в жизнь не догадаешься! С Урала. Новоильинский район. Деревня Похлебка. Да-да, не удивляйся, такое название, я ничего не перепутал. Так и называется - деревня Похлебка.

Адрес твой мне Чижик дал. Помнишь Чижика? Я его встретил в Свердловске, когда в Новоильинск мы ехали. Разговорились. Он сейчас там на каком-то деревообрабатывающем заводе работает, чуть ли не начальник цеха. Большая шишка.

Вспоминали всех наших. Он мне и сказал, что ты в газете сейчас, и твой адрес дал.

Про меня ты, наверное, слышал от ребят. После своего исторического я рванул к археологам в одно НИИ, что на Севере. Два года на них оттарабанил, и определили меня в экспедицию. Как раз сюда, в Похлебку. Мы здесь уже более полугода копаем, но речь сейчас не об этом.

Расскажу тебе о деревне этой. Знаешь, мы с тобой люди городские, привыкли ко всему объяснимому, явному, а здесь все наоборот. Как тебе описать мои ощущения, просто теряюсь.

В общем, место здесь сверхстранное. Деревенские говорят - заколдованное, попы - бесовское, а кое-кто поговаривает об инопланетянах. Ты не думай, что я придуриваюсь - все это вполне серьезно. Я поначалу тоже над всем этим похихикивал, а вот пару раз кое-что собственными глазами узрел, теперь молчу в тряпочку.

Так вот, слушай, Шура. Много тут всякого необъяснимого. К примеру, фотографии не получаются. Хоть ты убей, не выходят и все. Это первый наш фотограф заметил. На захоронениях мы всегда снимаем. Слои там и тому подобное. Он, представляешь, щелкал, щелкал, четыре пленки извел, а вечером стали мы проявлять, да чуть не убили парня. Половина кадров совершенно темные, словно засвеченные, другие просто попорчены. То пятна какие-то на них, то полосы темные, то светлые. Сначала мы все на него набросились. Дескать, сапожник ты, Игорь, зачем брак гонишь? А он чуть ли не с кулаками на нас. Нервничал, парень. Фотограф он хороший. Стали заново щелкать - опять та же картина.

Второе - это разница температур. Представляешь: идешь ты по лесу и то тебе холодно, то в жар бросает. Это в самый-то разгар лета. Вокруг цветы, солнце припекает, а как зайдешь в такую штуку, сразу же знобит. Прямо руки стынут. Правда, мало их, таких мест. Сам я только три знаю, ребята еще одну где-то в лесу встречали. Ломали мы голову над всем этим, да так и махнули рукой.

Но это еще не все. Самое интересное: мы ходили с мужиками в лес за грибами. Далеко зашли, в самые дебри. Нас старичок один водил туда. Шли, шли, подошли к одной опушке, он нам и заявляет: дескать, вот с этой стороны опушки часок походите, по два ведра грибов гарантирую, но на ту сторону, говорит, заходить нельзя. Болотная Ржа, говорит, заест. Что это за Ржа такая, спрашиваем? А такая, говорит, - мелкие-мелкие рыжие крупинки, вроде сахарного песку, кругом, говорит, валяются, даже в воздухе, дескать, летают. И не падают. На листьях ее много, на траве высокой, а уж в воздухе ее - пропасть! Деревья-то да трава от этой Ржи и то гибнут, а уж людям прямая гибель. Потому как ходили, говорит, поначалу, люди туда, да так все и сгинули, не вернулись совсем. Следователь по этому факту приезжал, шарил, бродил вокруг, допрашивал, а как узнал про Ржу, прямо туда и сунулся. Только его и видели.

Представляешь, Санек, какие сказки ходят? Мы сначала не поверили, смеялись над дедом, а один из нас, Валерка Мельников, расхрабрилс, и говорит: спорим, говорит, дед, я на часок туда зайду? Прямо в эту твою Болотную Ржу окунусь и ни черта, говорит, мне не сделается, потому что там ни черта такого нет. Все сплошные выдумки и враки. А дед крепкий оказался, качает головой: дескать, попридержите ребятки своего товарища. Уйдет туда, сгинет навеки. Не шутка! А Валерка гоготнул и прямо через опушку. Деда аж слеза прошибла. Кричали мы, кричали Валерку, а он, не останавливаясь, прямо в чащу.

Мы грибочков тем временем насобирали по два ведерка, как дедок обещал, а через два часа собрались снова у опушки и стали ждать Валерку. Веришь ли, три часа проторчали! Меня такой страх обуял, сцапал я деда за шкирку. Выкладывай, говорю! Что там такое? А он в слезы. Не знаю, говорит, сынок! Место колдовское. Это, верно, Ржа товарища-то вашего сожрала.

Тогда уже темнеть начинало. Плюнули мы на все, и пошли следом за Валеркой. Дед кричал, молил, господа вспоминал, но мы не могли друга оставить. И ведь нашли его. В кустах лежал. Мертвый. Весь синий. Мы его приволокли в лагерь, вызвали врачей, милицию. А через два дня появляется у нас следователь и сообщает страшную весть - помер Валерка от удара. Какая-то страшная сила ударила его обо что-то твердое, да так сильно, что у него весь череп, все ребра вдребезги, руки, ноги - сплошь синие и тоже всмятку. Не поленились мы и через страх пошли к этой чертовой Рже. Отыскали тот куст, где Валерку нашли и поняли, что его ударило о дерево рядом с кустом, а потом на этот куст и отбросило. Осмотрели мы ту сосну. Она здоровущая такая была, толстенная и, представь себе, на высоте метров пяти следы Валеркиной крови и обнаружили. Там даже кора была покорежена, содрана, вот как было дело.

Я до сих пор понять не могу, что же это за Болотная Ржа такая! И какую же это силищу надо, чтобы здорового мужика взять и на высоте пяти метров вмазать в дерево?

Произошло это несколько дней назад. Приезжали следователи из района, майор какой-то был. Обшарили все, но в тот лес далеко не совались. Боятся. И правильно боятся. Черт его знает, что там такое! Не думаю, что оно на следователей не набрасывается.

Стал я с тех пор приглядываться да прислушиваться и много интересного узнал. Что деревенские порассказали, что своими глазами увидел.

Рассказывали, что зарево бывает по ночам. Красное, яркое. И грохочет что-то. Сижу, раз, с удочкой, взглянул на восток - ба! - краснота по небу. Аж засветилось все вокруг. Потом в ушах перепонки сдавило, как под водой. Оглох я, но рокот тот услышал.

Полно здесь еще всяких других чудес. Деревенские видят голую бабу, которая якобы бродит по ночам по реке и жалобно воет. Все ее боятся, а я не встречал. Хотя прямо и не знаю, верить или не верить.

В общем, так, Санек. Ты - молодой газетчик, литератор. Давай-ка, бери творческую командировку и гони сюда ко мне. До Свердловска за час на самолете долетишь, а оттуда на поезде два с половиной часа до Новоильинска. А от него Похлебка, деревня наша, в десяти километрах. Нас найдешь легко. Спросишь - где кладбище. Тебе покажут. Там и увидишь наш лагерь.

Материал здесь для громадной статьи соберешь! Вот как пригонят сюда целый батальон следователей или какие-нибудь спецвойска милиции! Глядишь - прямо на бал попадешь!

Что там такое в лесу, ума не приложу. Но ты должен присутствовать, потому что следователи, как пить дать, все раскопают. Тут ты у них и выведаешь и в своей газете напечатаешь. И прославишься! Про нас всех напишешь, хотя это и не обязательно.

Саня, обязательно приезжай! Нельзя тебе такой шанс упускать. Этому материалу цены нет. Пока. Надеюсь на твой приезд. Жду.

Твой друг,  Могильников Виктор.

 

Я прочитал письмо и сразу же загорелся. Спасибо, Витька! Спасибо, друг! Вот это удружил! Да о таком я мечтал давно и бесповоротно! Написать очерк о борьбе человека с природными явлениями - моя мечта! Человек и стихия! Убийства не в счет.

Не тратя ни минуты, я помчался к Поташу, и показал ему письмо. Тот идеи не одобрил; после получасового боя с ним я бросил ему на стол заявление и ушел в отпуск без содержания. Слава богу, денежки у меня кое-какие были, на плащ да пальто копил. Все выгреб и на следующий же день, в семь утра, назло всем, взгромоздился на самолет.

 

2.

Добрался до места я быстро и без приключений. Правда, под конец растрясло меня на грузовике на чертовых похлебкинских дорогах. Водитель-то - ему хоть бы хны, крутит баранку да скалится золотым зубом, а меня тошнить начало. Откуда у него золотой зуб, в эдакой-то деревне? Не отвечает, черт носатый, только пыхтит “Беломором” да снова скалится. И нос у него какой-то мясистый и весь в черных точках, словно сито.

Выехали мы в поле. Он пальцем в стекло тычет. Палец у него коричневый, узловатый, а ноготь на нем сбитый, черный весь. Противно. Я посмотрел туда и вижу: башенка какая-то деревянная торчит, избы покосившиеся. Подъехали ближе - коровы показались. Пасутся себе на опушке совершенно самостоятельно, вернее, под надзором мощного рогатого быка с выцветшей тряпкой на шее. Бык ревниво скосил на машину глаз, громогласно мыкнул и повернулся черным задом, заросшим редкой шерстью.

-Похлебка, - говорит мне водитель. Я киваю и вдруг вижу Витьку. У колонки. Он, видать, водичкой обливался, мокрый весь, волосы на лицо налипли, с подбородка течет, с локтей течет, а он еще одно ведро в руках держит. Меня увидел и с радости все это на себя и опрокинул. У меня дух захватило от одного его вида. Витька взвизгнул, ударил себя в грудь, словно горная горилла, ногами прошлепал в грязи и заорал:

-Здорово, Саня!

Я с машины спрыгнул, а он продолжает:

-А я вот попить решил водички. Здесь она отличная. Чистенькая. Да за одним облился для здоровья.

И улыбается. Довольный, словно кости фараона откопал. Поздоровались мы, как следует. Рука у него горячая, мокрая, вся в мозолях.

-Это, - говорит, - от лопаты.

Пошли мы в лагерь - он в самом лесу, на краю деревни. Кладбище оставили в стороне, - оно старинное, могилы покосившиеся, земля с них сползла, просела, видимо, в паводок. Кресты сгнили совсем, почернели, трещинками покрылись.

-Старое местечко, - заявил Витька, - в деревне никто не знает даже, где его первоначальное местонахождение. Люди-то умирают, их вот с этой стороны и хоронят. А с другой стороны: самые старые могилы расположены. К ним уже и не ходят много лет. Постепенно прогнивают, рушатся, землей их заносит. После никто даже и не догадывается, что на этом месте могилы были.

Я смотрел с любопытством на молодой ельник, где между деревьями затерялись облупленные кресты да деревянные ограды, поросшие малиной, Иван-чаем да жимолостью. В стороне громадная старая береза одиноко возвышалась над молодыми низкорослыми зарослями, растопыривала на ветру корявые ветки, качала верхушкой в такт нашим шагам.

-В прошлом году, - продолжал Витька, шлепая вперед, - вон тот лесок затопило. Деревенские рассказывают: там размыло всю землю, и от этого всплыли на поверхность разные кости, черепа. Пацанам на радость. Они, мерзавцы, черепами в футбол играли, а челюсти коллекционировали.

Деревья расступились, словно по волшебству, - старая береза в последний раз, на прощанье, качнула кудрявой головой. Впереди показался простор, и над лагерем взвился флаг. Я издали увидел, как он колышется на тонкой жерди, бьется на ветру и отчаянно хлопает. Флаг был белого цвета. Подойдя ближе, я разглядел на нем рисунок: череп и кости. Витька заметил мой взгляд и ухмыльнулся:

-Наше знамя, институтское. Сами сделали.

-А почему кости?

-Ну, а что же там может быть? - удивился он, а я подумал: действительно, что же может быть на знамени археологов?

Лагерь был небольшим: четыре разноцветных палатки, кухня под брезентовым провисшим навесом. Рядом, тут же - грузовик с тентом, и двигатель в нем стреляет. А двое, перемазанных грязью и маслом, роются в легированных внутренностях. Третий: необычайно толстый, потный, с блестящими от влаги висками и носом что-то кричит, пытаясь прорваться сквозь гул мотора. Завидев нас толстый перестал надрываться, подошел и с ходу протянул мне руку.

-Анжей, - пропел он. Рука у него была мягкая, какая-то очень нежная и влажная. Что-то женское мелькало и в его рукопожатии, и во внешности, и в голосе, таком же мягком и нежном.

-Анжей у нас главный специалист по черепушкам, - изрек Витька и кивнул на меня: - А Саня - по перу.

-Ладно тебе, - усмехнулся я и переступил с ноги на ногу. Внешний вид Анжея располагал, несмотря на грязь и запах масла.

-А, - протянул он, - вы, верно, тот самый спецкор, одноклассник Витюхи? Ясно. Слыхал, слыхал я про эту бредовую идею.

-Почему же она бредовая? - возмутился Витька. - Очень даже хорошая идея. Вот ты тут сидишь, все видишь, все знаешь. Надо же и другим рассказать.

-Я еще не совсем соображаю: что тут надо рассказывать другим, - ёрничал Анжей и перебирал в воздухе толстыми пальцами. - Больше болтовни и слухов. Подумаешь - убийство, - тут он скорчил зверскую физиономию и изобразил пальцами фигуру, напоминающую пистолет, поднес воображаемое дуло к виску и цокнул языком. - Не столько все уж и загадочно, как болтают.

-Как это не загадочно! - заорал Витька. - А Валерка? А следователь? А Болотная Ржа?

-Болотная ржа - чистой воды сказки, - скривился толстяк и изобразил руками в воздухе нечто. - Я, конечно, не был на том месте, но думаю, что все можно разъяснить легко и просто.

-Все у тебя легко и просто, - обиженно хмыкнул Витька.

-А чего? Там какой-нибудь особый вид деревьев, а в воздухе летают его семена. Рыжие такие.

-Ну, а Валерка? А следователь? - все не унимался Витька.

-А что следователь? Он, может быть, в болоте утонул. Кто его знает? Он, может быть, пьяный был, или его, может, волки задрали.

-Точно-точно, - подхватил подошедший к нам, один из возившихся в машине. Он успел умыться, волосы его были влажны и откинуты назад. Когда-то белая его майка блистала теперь невероятным количеством пятен и безумием цветов, - Анжей прав, - заявил он, а Витька сморщился, - Витька слишком уж распаляется насчет всей этой истории. Конечно: все это неприятно, особенно в первое время тяжело. У нас до сих пор осадок на душе - все-таки наш товарищ погиб, но… Все намного проще. Видите ли, эта деревня давно уже слывет нечистой. Особенно леса. Деревенские постоянно видят там каких-то женщин, воющих и шляющихся по воде. И появляются те исключительно в вечернее время.

-Когда глаза у граждан залиты огненной водой домашнего приготовления, - захихикал Анжей, а Витька только рукой махнул. Мне его даже жалко стало, такой у него был растерянный вид.

-Но это ничего, - успокоительно завел Анжей, - вам все равно найдется, о чем писать. Достопримечательностей здесь полно. Церковь деревянная, например, с семнадцатого века держится. И не гниет. И без единого гвоздя.

-Климат здесь особый, - в тон ему завел второй, - жарко-жарко, а есть в лесу места, где холод просто собачий. Трава там практически не растет. Старики говорят, что это бесовские дороги, а баба на реке - ведьма, с этих дорог сбившаяся.

Тут из кухни позвали поужинать. Все тут же зашевелились, а у Анжея заблестели глазки и он лихо зашагал впереди всех. Мы подошли к навесу и уселись за громадный самодельный стол, вкопанный в землю. У плиты суетились две загорелые девицы. Одна, светленькая, орудовала черпаком, накладывая на тарелки красный борщ. Другая, рыжая, веснушчатая, резала хлеб на фанерке.

На столе уже возвышалась большая миска с салатом, ваза с яблоками и пряниками. Серебристая кучка вилок и ложек поблескивала в лучах заходящего оранжевого солнца. Меня определили на край стола, рядом с Анжеем. Я уселся и, чувствуя все же некоторую неловкость, начал со всеми знакомиться. Сначала меня представили дамам. Рыжую повариху звали Соня. Она, здороваясь со мной, нисколько не смутилась, пожала крепко мою руку своей, шершавой, не по-женски жесткой, изъеденной чем-то до красноты, до мелкой сыпи. Вторая, белобрысая, оказалась сестрой Анжея. Они оба - поляки. Звали ее Ида. Механики представились последними. Того, что первый подошел к нам, звали Игорь. Другого - Алексей. Он изумил меня великолепными черными чапаевскими усами.

За ужином все шумели и рассказывали истории из деревенской жизни. Девицы то и дело прыскали в тарелки, слегка разбрызгивая суп по столу. Анжей колыхался и лопал за четверых. Потом сидели у костра до полуночи и пекли картошку. Я заметил, что покой и ночная тишина разлили по венам ребят грусть и недавние, так старательно скрываемые днем, неприятные воспоминания. Все словно осунулись, молчали и только ворошили угли длинными ветками, вызывая искры, да отмахивались ладонями от едкого дыма. Недавняя смерть их товарища, видимо, оставила в их сердцах глубокий отпечаток, я видел, как они стараются не поддаваться меланхолии, стараются забыть, но это им удавалось лишь на время. Я хотел быть уверенным, что дело обстояло именно так.

В четверть первого народ разошелся по палаткам, причем я заметил, что одна из четырех пустует. Видимо, в лагере должны быть еще люди. На мой вопрос Витька хмыкнул и ответил загадочно:

-Завтра увидишь.

 

3.

Заснул я почти сразу же. В голове все время вертелись суматошные мысли, мелькали какие-то мрачные деревья, затем небритые скулы водителя грузовика. А рядом сопел и возился Витька, о чем-то протяжно и горько вздыхал, и дергался всем телом. Наконец, все вокруг стихло, и меня поглотила пучина глубокого и крепкого сна. Натянутый потолок стек, словно расплавленный воск, испарился и исчез совсем, не оставив даже запаха, - все вокруг затянулось сладостной дымкой, часто и причудливо складываясь в белесые ночные видения, женские формы и могучие кулаки. Сон заключил меня в крепкие объятия, поднял над землей и закружил, разгоняя во мне кровь.

Неожиданно я проснулся прямо посреди ночи. С минуту лежал с открытыми глазами, пытаясь справиться с несущимся вскачь сердцем. Тишина и темнота давили на глаза и уши, не слышно было даже стрекотания в траве, ничего, только стук моего сердца. Казалось, что невидимая пелена покрыла все вокруг и давит, почти незаметно в первые секунды, но после, если прислушаться, можно различить ее давление и почувствовать тяжесть.

Вдруг все резко изменилось. Снаружи палатки раздался громкий шум, кто-то сдавленно выругался, охнул, и несколько пар ног затопали, зашуршали в траве. Складывалось впечатление, что снаружи происходит борьба ни на жизнь, а на смерть.

-Эй, кто там? - вскрикнул я, но меня не слушали, и шум продолжался. Я резко сел и уперся руками в пол. Кто-то снова охнул от удара и протяжно заныл, снова сильно зашуршали кусты, затопали ноги, и что-то тяжелое навалилось на палатку, раздирая брезент и подминая меня под себя. Я рассердился не на шутку, выскочил и бросился во тьму разнимать дерущихся. Сделать это оказалось неимоверно трудно, особенно после сна, ведь я еще не совсем четко соображал, что нужно делать, куда бежать и кому помогать, и пока я так беспечно терял время, лихорадочно раздумывая, меня схватили за грудки и врезали кулаком в глаз. Темнота вспыхнула на мгновение, рассыпалась мириадами золотых искр и погасла. Я с треском шлепнулся в кусты, а меня еще попинали ногами, приговаривая пьяным баритоном:

-На тебе, юбочник поганый! На тебе, выродок!

И тут же, в эти же самые кусты, прямо на меня, с визгом свалились люди. Чья-то мокрая голова больно прижалась к моему подбитому глазу, меня снова ударили, я старательно в ответ отлупцевал темноту, стараясь попасть в чье-то мокрое то ли от пота, то ли от крови, дурно пахнущее луком рыло. Рыло отвечало непечатно и плевалось, а я снова и снова совал в него кулаки.

Наконец, вся куча сползла с меня и скатилась в овражек. Затопали ноги и захрипели луковые глотки, рассыпая направо и налево козлиные клички. Вдали заголосили женщины, замелькали фонари, подскочили люди. Я увидел, как надо мной склонились, и узнал Витьку, окровавленного, но улыбающегося во весь рот.

-Саня, - прошипел он, - ты? Как ты сюда попал?

-Витька, - удивленно сказал я, приподнимаясь на локтях, - что случилось? Что за драка? Я ничего не пойму!

-Фигня, - заявил он, облизывая губу, - это деревенские. Фигня. Давай в палатку.

Он прыгнул в темноту и с хрустом ударил кого-то, пробегающего мимо. Они оба покатились в сторону, сцепившись и ломая ветки.

Я поднялся и бросился на выручку, но меня удержали за руку, а негромкий женский голос прошелестел над ухом:

-Идочка, пойдем отсюда. Идочка...

-Я не Идочка, - отрезал я басом, узнав Соню, - а совсем как раз наоборот.

-Это вы, Саша, - удивилась Соня, - а я Иду везде ищу. Запропастилась куда-то, девка.

Я вынул из кармана зажигалку и посветил ей. Соня куталась в махровый халатик, щурясь от света.

-А что такое случилось, - спросил я, щупая глаз. - Что-то я ничего не пойму.

-Это Витька опять с деревенскими машется, - вздохнула она и сильнее запахнула халатик. От нее нежно пахнуло теплом. - Плюньте на них. Это теперь до утра. Мы уже привыкли. Они с Андроном одну девицу никак поделить не могут.

-Легко сказать - плюньте, - возмутился я, - мне в глаз вон как съездили, да еще ребра помяли.

Она хихикнула и поежилась:

-А вы все равно плюньте, - сказала и повернулась к лесу. - Пойду Иду искать.

-Возьмите хотя бы зажигалку, - предложил я. - Как же в темноте-то?

-Ничего, - вздохнула она, - я уж как-нибудь. Потеряю еще.

Она ушла, а я, кряхтя, полез в палатку, поправил в ней все, улегся и прижал пятак к пылающему глазу. Так с пятаком и заснул.

 

4.

Проснулся я поздно. Часы показывали сорок минут двенадцатого. Лежал и смотрел на крышу палатки. Она словно светилась оранжевым светом, светились стены, все вокруг казалось окрашенным этим необычным, ярким цветом. Ни о чем таком серьезном думать не хотелось, голова казалась пустой совершенно, мысли мои словно спали, и это казалось довольно странным и непривычным.

Снаружи вовсю щебетали птицы. Слышно было, как ветер легонько перебирает ветви деревьев. Где-то тявкала деревенская шавка, срываясь то на отрывистый хрип, то на продолжительные завывания. В кухне грохотали посудой, пели приятным девичьим голосом. Слов и мелодии я разобрать не смог, как не пытался и не напрягал слух. В пространстве густо запахло супом, и я, повинуясь естественным сосущим спазмам в желудке, неуклюже полез наружу.

-Встали? - Соня стояла подбоченясь и бойко елозила черпаком в гигантской кастрюле с кипящим варевом. Она хитро сощурилась на солнце, и уставилась на мое заспанное лицо. - Здоровы вы поспать, надо заметить.

-А где все? - неожиданно хрипло выдал я и, взявшись ладонью за кадык, судорожно прокашлялся.

-На раскопках. На участке, - она махнула рукой куда-то на запад, пристально оглядела мою макушку и спросила: - Завтракать будете?

-Буду, - кивнул я и поспешно пригладил свои вихры. Чертовы волосы, достались мне от деда - вечно торчат, вечно портят мне утро. Да что там - мне еще повезло! Вот дед - он иначе как в платке и не ложился спать!

-Умойтесь тогда, - вывела она и стала похожа на учительницу, прыснула, затем поймала мой вопросительный взгляд и кивнула на небольшое, с трещиной, зеркальце, поблескивающее над умывальником. - Полюбуйтесь лучше! Ну и видок!

Я вспомнил ночные свои приключения и вприпрыжку вдарил к зеркалу. Мутноватая амальгама выдала опухшую со сна физию, левый глаз, сияющий всеми цветами радуги, и тоже сильно пострадавший и исцарапанный нос. Проклятая тянущая боль тут же вцепилась в лицо, глаз зажгло и заволокло пеленой.

-Тьфу, дьявол, - высказал я зеркалу и принялся плескаться, фыркая, постанывая, да грохоча умывальником. Затем несся за полотенцем, рылся в недрах палатки, перевернул рюкзак, разбрызгивая с лица и волос прозрачные свежие капли.

Соня водрузила на стол миску со вчерашним борщом. На жестяном овальном блюде дымилась маслянистая картошка, испуская жаркий аромат.

-Жареное, - выдавил я удивленно, - с утра?

-Вы же не на Канарах, - сказала она и выдала мне котлету.

Я не понял, причем здесь Канары, но все слопал, и спасибо сказал. Потом Соня, ежеминутно усмехаясь, запудривала мой синяк. Марлевым тампоном тыкала в свою черную блестящую пудреницу, затем в мой подбитый глаз, сначала сильно отклоняясь назад, словно заядлый живописец, желая, видимо, получше разглядеть свое творение. После наклонялась ко мне так близко, что я чувствовал некоторый трепет и прилив крови. Ее жаркое дыхание смешивалось с моим, заставляя полыхать мои щеки. Будь я понаглей, и знаком с ней побольше, ну и, конечно, без этого ночного украшения, ей-богу решился бы и поцеловал эти коралловые губы, эти лукавые карие глазки и шею, - обязательно шею, длинную и загорелую.

В самый разгар моих томных мучений заявились обитатели лагеря. Грузовик подкатил, урча и дребезжа металлическим остовом тента. Секунда, и к нам понеслась голодная рабочая братия, - а впереди всех Анжей с болтающимся животом и вспухшим красным ухом.

-Ишь, несется, - усмехнулась Соня и уперла руки в бока, - несется, пузом трясет!

-Кормилица! - басом закричал Анжей издалека. - Спасай! С шести утра ведь не евши!

-Господи! - комически всплеснула она руками. - Господи, как же это? Как же ты вынес все это, Анжик? Да ты просто герой!

Герой уже изготовил ложку и миску и, нервно тыча пятками в дерн, поджидал, когда остальные вдоволь наплескаются у умывальника.

-Ну, скорее, что ли! - взмолился он, обращаясь к умывающимся, зная, видимо, что Соня ни за что ему не нальет раньше, чем все усядутся.

За столом все болтали без умолку. Обсуждали ночные баталии, мой синяк и Анжеево ухо.

-Удивительно, - строго произнесла Ида, чопорно держа ложку тремя пальцами, а остальные - оттопырив в сторону. - Как же это, Анжик? Ты же все время в палат

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 72

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Комментарии отсутствуют