Детские и юношеские годы Корнелия Случкина (3)

 

 

На следующую встречу я шёл с большим сомнением: не был уверен, что Корнелий Случкин будет на месте. И точно, стол был пуст. Я закупил в ближайшем к нашему столику коричневом бревенчатом павильоне традиционное пивко, заказал шашлык и, в общем, испытывал разочарование. Очень хотелось услышать продолжение его истории. Но он появился минут через пятнадцать после меня и повторил мой путь – кивнул издали, прошёл к киоску, а потом с пивом двинулся к столу и занял своё обычное место.

Первая его фраза касалась темы, которую мы не закончили в прошлый раз:

- Вы не против продолжить наш разговор о прекрасных школьных годах?

Я поддержал его намерения, сообщив, что часто с нежностью вспоминаю это время и всех девушек, с которыми вместе учился.

- Да, вы правы, это были феи, чистейшие создания рядом с нами, охламонами. Думаю, что они внесли не меньший вклад в наше возмужание, чем родители, и намного больший, чем преподаватели. Знаете, когда я вижу мужчин без мужского характера и мужских манер, я предполагаю, что им не повезло с девочками во время учёбы в школе.

Итак, я влюблялся с первого по десятый класс четыре раза. Первую звали Марина. Она была моей соседкой по парте, рыжеволоса, ростом по полголовы выше меня, и по жизни её вела одна страсть - любовь командовать. Не я один, весь класс ходил под её взглядом по струнке. В общем, то, что её папа крупный военный, можно было понять сразу. Даже наша учительница, ласковая и добрая Алевтина Анатольевна, казалось, без споров подчинялась своей ученице. А обо мне и говорить нечего: я был слаб и тощ, к тому же привык дома, что всё, сказанное мамой, есть истина. Посему я спешил выполнить то, что мне приказано, ещё до того, как фраза из её уст приближалось к завершению. В результате порой сделанное мной не соответствовало тому, что имелось ею в виду, и в качестве наказания она отсаживала меня на другую парту, а составить ей компанию предлагала моему злейшему врагу Толику. В третьем классе Марина не появилась после летних каникул, а Алевтина Анатольевна объяснила нам, что та уехала с семьёй в другой город, в который перевели служить папу. Я не мог забыть её целый месяц, целый месяц я страдал, а потом стало не до страданий, потому что моя успеваемость по всем предметам, включая физкультуру, стала неуклонно снижаться. Мама решила, что мне необходимы репетиторы, и я теперь сидел за домашними заданиями не час-два, как раньше, а целыми днями.

Вторая моя школьная любовь, Наташа, не превышала меня по росту, и, как и я, была русой, с голубыми глазами. Только мои глаза прятались за стёклами очков, а её сияли, как мне казалось, безоблачным летним небом. Мама Наташи была учительницей и преподавала историю в нашей школе. Я любил историю, книги, маму Наташи и саму Наташу. Любил, пока в шестом классе она не сдула у меня сочинение, и ей за него поставили «пять», а мне «два». В общем, нас разлучила несправедливость.

Лилия была моей самой долгой школьной любовью. Она пришла в наш седьмой класс и стала предметом поклонения всех пацанов. Я увидел её в коридоре, и обнял глазами: ничего кроме василькового цвета глаз,  заплетённых в две косы золотистых волос, мягко очерченного лица, нежно-розовых полных губ, ещё угловатой, но уже привлекающей девичьей фигуры не мог видеть. Глаза. Да глаза! Это были огромные очи, и на их фоне поблекло волшебство моей предыдущей страсти. Я увидел её и всё стало лишним – окна, двери, паркет пола, другие учащиеся в школьном коридоре – всё куда-то исчезло. Была только она. И я ожил. Оторвался от книг, перестал без толку шляться с друзьями по улице. Я решил доказать, что я больше и лучше того, каким меня видят все другие и она. Моё утро начиналось с 7 часов утра, я шёл в пропахший потом зал борьбы, сначала только по утрам, а затем, после утренней тренировки, возвращался домой, быстро обедал и отправлялся к двум часам в школу. Вечером, после уроков, проводив её с непременными подружками по домам, снова бежал на тренировки. Я стремился стать лучшим, и не задумывался, что спорт отдаляет меня от неё.  Иногда мы всей компанией в выходные заходили к ней домой. Отца её я отчего-то никогда не видел, и до сих пор не знаю, где же он пропадал. Всю нашу компанию, двух девушек и трёх пацанов, неизменно приветливо встречала её мама, угощала чаем с чем-нибудь сладким. Мы не задерживались надолго, полчаса – сорок минут, и шли дальше. Но это время было для меня временем пребывания в раю: я мог дышать воздухом квартиры, где она живёт, сидеть на диване, на котором она спит, касаться руками стола, стула, книг, которыми она пользовалась. Никого из нас не выделяли - сначала мы, трое пацанов, были для Лилии просто друзьями. Хотя мне казалось, что вот её подруга больше смотрит на меня. Но не Лиля.

Всё остальное было прекрасно. Проиграв всё, что можно в первый свой год, во втором сезоне я стал потихоньку подниматься вверх, а в третьем стал чемпионом города. И… Я любил её и испытывал странное чувство, стоило ненароком прикоснуться к её руке. Я вспоминал Сиплого и немую девушку и то, что произошло в теплосети, и то, как мы с Володькой удирали. Я пытался забыть и не мог. И этот кошмар продолжал сниться ночами, от чего я кричал и просыпался. Я не мог заставить себя коснуться её.

Ничего удивительного, что моя позиция в этой схватке была безвыигрышной. Когда я наконец-то в парке на танцах пригласил её и попытался признаться в любви, она просто улыбнулась и сообщила, что ей нравится биолог-зубрила Саня, один из нашей тройки. Озадачив своих родителей, я потребовал перевести меня в другую школу, ту, что находилась ближе к дому, так что выпускные пришлось сдавать уже не своим учителям и не со своим классом.

Так появилась четвёртая моя фея, которую звали Кристиной, и я понимал, что это самая необычная девушка, которая мне встретилась. И думал, что такое лицо, как у Кристи, возможно только у Кристи. Я был поражён, когда в Москве, отправившись после соревнований с другом в Измайловский парк, увидел вдруг это лицо на картине. Мы шли по аллее и разглядывали, что там продавали. Был День рыбака, мы посмеивались над таким странным совпадением: только представьте - пацаны из Владивостока привозят домой из Москвы рыбные деликатесы, выловленные в Волге, на Дону, в Атлантике. Это тебе не краб или икра с Камчатки или Сахалина. Посмеялись и пошли дальше. И тут свернули куда-то в сторону и обнаружили действительно чудо. Мужчины и женщины всех возрастов продавали то, что у нас точно увидеть вот так вот просто было невозможно: картины, резьбу по дереву, чеканку, украшения, кольца и всевозможные фигурки, игрушки, подарочные рога для вина, имитации шашек, сабель и катан, даже мебель. Мы спорили, что стоит выбрать на память о Москве. И тут я остановился. С картины на меня смотрела Кристина. Это точно была она: её длинная шея и удлинённое лицо, яркие чуть приоткрытые губы, её волосы и удивительные приподнимающиеся к вискам глаза. Только одна деталь меня смутила: девушка была нарисована обнажённой. Она лежала на постели со склонённой к левому плечу головой. Вторая рука слегка прикрывала грудь. Я видел её тело и не мог оторвать глаз от раскинутых в стороны бёдер, между которыми виднелось лоно. Стоял неподвижно и не мог оторвать взгляд от изображения. На рамке висела бумажка с ценой, и было понятно, что моих оставшихся перед отлётом денег не хватает. Продавец заметил мой интерес и принялся рассказывать о картине и о художнике, её создавшем, о модели, которую он изобразил, о любви между этими двумя людьми и о финале этой любви. Автора звали Модильяни. И когда он умер, эта женщина, носившая в тот момент в чреве их ребёнка, бросилась вниз с балкона, не желая пережить своего возлюбленного. Разумеется, передо мной была копия, но и она стоила для меня дороговато. Мой друг понял, что я хочу купить эту картину, очень хочу, и протянул мне свой кошелёк. Продавец упаковал мою покупку в плотную бумагу, и мы с другом вернулись в гостиницу, а вечером вылетели с командой домой. 

После долгого перелёта, как это часто бывает летом, из-за очередного тайфуна Владивосток не принимал самолёты, и нам пришлось завалиться на ступеньках лестницы в аэропорту и ждать вылета ещё восемь часов. Лестницы были забиты пассажирами, они сидели и лежали у поручней, а посередине толпами двигались другие неудачники, которым не хватало места, чтобы куда-нибудь приткнуться. Наконец город привычно встретил нас после очередного климатического катаклизма ярким солнцем и умытыми ливнем домами. Он искрился и радовался вместе с нами. А дома я понял, что не могу оттягивать момент встречи с Кристинкой и, переодевшись, схватил свой подарок и помчался к ней домой. Я знал дом, он был недалеко, но не знал номера квартиры. Тут мне подфартило. Когда я подошёл дверь в подъезд открылась и из него вышла Кристинкина подруга, у которой я узнал то, что мне требовалось: она дома, номер квартиры 27, на седьмом этаже. Не дожидаясь лифта, взлетел на седьмой этаж и нажал на звонок.

Дверь она открыла сама, в лёгком домашнем халатике и больших для неё домашних мужских шлёпанцах. Меня тут точно не ожидали, да и скажи мне ещё неделю назад, что я приду, это вызвало бы у меня большое удивление. Меня привела сюда картина в обёрточной бумаге под мышкой. Кристина распахнула дверь шире и пригласила:

- Входи.

Без приветствия, без удивления. Как будто мы договорились о моём визите пару дней назад, и мой приход запланирован и ожидаем. Она отступила на шаг, и я скользнул в тёмную маленькую прихожую. Её рука взлетела по направлению к ближайшей двери:

- Проходи. Я живу здесь.

Обычная трёхкомнатная квартира: от прихожей коридор в кухню, слева двери в туалет и ванную, справа три двери в комнаты. Я протянул ей свёрток и плечом сдвинул штору, закрывающую прибитую к стене вешалку с верхней одеждой.

Последняя дверь перед кухней выпустила высокого худого мужчину в трениках и тельняшке. Кристина представила нас друг другу:

- Мой одноклассник, Корнелий. Мой папа, Феликс Алексеевич.

Мы пожали друг другу руки, и Феликс Алексеевич улыбнулся:

- Наслышан. Кристинка часто рассказывает о каком-то Корнелии. Так что рад познакомиться. Предлагаю выпить по рюмке за знакомство. Есть настроение, есть повод, а компании нет. С сыном пить как-то не очень, с дочерью невозможно, а с другом дочери вроде можно. Как?

- Немного можно.

- Ну, тогда по рюмочке за знакомство.

Мы прошли на кухню. Феликс Алексеевич достал из буфета две рюмки, из холодильника бутылку водки и блюдце с нарезанными сыром и колбасой.

- По одной. За наши успехи. Кристина говорила, ты спортсмен?

- Да занимаюсь немного.

- Как результаты?

- Ну, думаю, могли бы быть и повыше.

Кристина появилась на кухне, встала за моей спиной и обратилась к нам:

- Папа, а ты помнишь, что Корнелий, если что, мой одноклассник? Познакомились? По рюмочке выпили за знакомство? Верни человека мне назад.

В глазах Феликса Алексеевича засверкали такие же искорки, как у его дочери. Он поднял руки вверх:

- Забирай, дочь, своего друга. Спасибо, что дала своему старому отцу выпить за его собственные хорошие новости. Спасибо, Корнелий. Надеюсь, не последняя с тобой в нашем доме.

Я кивнул и последовал за Кристиной.

Перед тем, как войти в её комнату, посмотрел на сдвинутую мной штору. За нею на крючках вешалки висели куртки, пальто, а на них сверху чёрная морская адмиральская шинель.

- Кристина, а это чья?

- Отца.

- То есть он адмирал?

- Да, контр-адмирал. Ты не знал?

Сказано это было обычным тоном. Но я был прибит, потому что этой информацией не обладал. У нас вообще в классе особо и не принято было говорить о родителях, да и я в силу характера и практически ежедневных тренировок минус суббота-воскресенье, оказывался на периферии информационного потока школьной жизни. Хотя, это, конечно, отмазка. Я просто вообще мало что знал о своих одноклассниках.

Мы прошли в комнату Кристины. Я развернул купленную мной картину и сказал:

- Я в Москве тут портрет увидел, и решил тебе его купить. Смотри. Она совсем как ты.

- Я знаю. Это Модильяни.

Кристина держала картину, смотрела на неё, а я понимал, что подарок больше, чем понравился. Она положила её на стол, а потом повернулась ко мне и её руки оказались у меня на плечах. И я сделал то, о чём мечтал: поцеловал её. И она ответила. По-настоящему, как в кино. А потом я отшатнулся, оттолкнул её. На меня снова наехал тот ужас, который, как мне казалось, я уже забыл: Сиплый и его друганы, Володя и я, люк теплоцентрали, немая девушка, её крик без слов, кровь. И я оттолкнул Кристину.

Она смотрела на моё лицо и шептала:

- Что с тобой? Тебе плохо?

- Прости. Мне идти надо. Я тут вспомнил…

Кристина ничего не понимала и ошарашено смотрела, как я переобулся снова в свои кеды и ушёл. Не ушёл. Убежал.

Мне нужно было остаться одному, и я пошёл к морю, к бухте Фёдорова. Сел там прямо на покрывающую берег золу, смотрел на накатывающиеся мягкие волны и рукавом рубашки вытирал сочившиеся из глаз слёзы. Я не плакал. Просто они сочились и никак не заканчивались.

Случкин замолчал, задумался. Мне пришлось прервать его молчание:

- Кажется наш напиток закончился. Делаем остановку до следующей недели или ещё по одному?

Похоже Корнелию было тяжело продолжать свой рассказ, и я предложил:

- Давайте оставим продолжение вашей истории до следующей недели. Уже вечер, закат. Мы минут пять посидели, любуясь им, пожали на прощание руки, и я пошёл прочь, а Корнелий остался на месте.