Формула красоты

Передний зуб выпал у Кирилла Родионова в первый же день фестиваля.

— Подрался? — спросила жена по видеосвязи.

— К несчастью, нет. Даже обидно как-то.

Кирилл писал прозу, верил в приметы и странные сближения, сигналы и знаки судьбы, и, конечно, было не случайно, что зуб выпал, когда Родионов рассказывал новым друзьям о своей жене, о том, как он ей верен и что ему нельзя в Бильдяжки.

Это был первый день четырехсуточного помешательства с короткими перерывами на сон, разговорами, спорами до последней стопки и таким количеством талантливых поэтов, что Родионов не успевал запомнить их имена и узнавал по стихам, по строчкам. Кто-то невидимый, но всесильный запихнул в один день самое терпкое: выпавший зуб, новые знакомства, подписанные и неподписанные книги... и встречу с Тамарой.

Яркая, огненная, с чертовщинкой в глазах и детским выражением лица. Поэтесса из сердца Сибири. Кровь с молоком. Одно слово — манкая.

Родионову хватило короткого взгляда, чтобы понять: с ней нельзя знакомиться, разговаривать, к ней вообще нельзя подходить живому мужчине, чтобы не сойти потом с ума. С такими женщинами невозможно играть в симпатию и необязательный флирт, — ты либо ныряешь в омут, либо держишься от нее как можно дальше. Кирилл был прозаиком и выбрал второй вариант; к тому же товарный вид его был бездарно подпорчен.

— Тут все просто, тезка, — говорил ему вечером организатор фестиваля Кирилл Роднянский, — кто не хочет в Бильдяжки, тот едет в Драчёнино. Это закон фестиваля.

Сквозь общий хохот Родионов в очередной раз подумал, что нет ничего случайного: и поездка в Сибирь, и этот большой спокойный человек рядом, чье имя-фамилия так удивительно совпали с его собственными, и короткий, как удар хлыста взгляд Тамары на второй день, — все впитывалось в кожу и будило чувства старые, давно заснувшие, забытые вместе с ушедшей юностью. Происходящее требовало точных слов, но Кирилл не торопился их подбирать.

Драчёнино было крупным селом неподалеку от Ленинска-Кузнецкого. На окраине села, примерно в часе пешего хода от ближайшего магазина их заселили в пустующий детский лагерь «Уголек». Случилось это на третий день фестиваля, когда закончились все творческие встречи с читателями, все прозаические и поэтические семинары, когда бессонница уже перестала мучить и стала привычным состоянием организма, но количество выпитого еще не перешло в отрицательное качество. 

Компания их сложилась как-то сразу и по наитию, без особых договоренностей.

Саша Малыгина была поэтессой из Барнаула. Взгляд ее был надломлен, а на покатые плечи навален невидимый груз какого-то страшного опыта. Но за три дня и взгляд ее стал оттаивать, и плечи чуть расправились. Все чаще на лице проявлялась теплая улыбка.

Даниил Коршунов писал прозу на своем холодном и продуваемом всеми ветрами острове Кронштадте. Он умел красиво говорить, еще лучше умел писать; будучи трезвым, плохо сходился с людьми и в целом имел все шансы войти в десятку лучших писателей страны. Но каждый раз что-то не срасталось. Его это раздражало, он старался не подавать вида, не прогибаться под обстоятельства и конъюнктуру, но годы шли, настроение портилось, а слава никак не приходила.

— Черт с ней со славой, — говорил Коршунов, кипятясь. — Литература — это вам не шахматы, тут думать надо. Тут вам никто ничего не обещает. Вход — рубль, выхода — нет. Нам с этим жить до конца. Но дайте мне хотя бы денег за мою работу, чтобы я купил детям мороженное, бабе — цветы, а себе бутылку водки на вечер и чего-нибудь закусить. Много не надо. Но у нас похерена литература, как институция, писатель неинтересен государству. Он отправлен побираться у издателей, кураторов, антрепренеров, руководителей, прости Господи, проектов...

— Так, повежливее, пожалуйста, за руководителей вырву кадык, и будешь ты всю жизнь водочку во рту полоскать и сплевывать.

— Ну, прости, моя хорошая, дай я тебя обниму...

Это Таня Шнар. Высокая, красивая, уверенная в себе. Про таких говорят «баба с яйцами». Организатор всевозможных фестивалей, конкурсов, культурных и контркультурных историй; на ты с президентскими грантами и финансовым законодательством. Но главное, что в ней подкупало — невидимый шлейф успеха в любом, даже самом безнадежном предприятии. Такая никогда не отступит; и в избу горящую войдет, и коню надает по морде, чтобы не повадно было.

Самым известным писателем в их компании был Роман Зеленов. Он был худ, угрюм и не многословен, из тех мужиков, что долго запрягают, но если едут, то с улюлюйством и красивыми заносами на поворотах. Водку пил умело, в раж не впадал и в целом был товарищем тертым, опытным, но Родионов с опаской относился к таким людям, не зная до конца, можно ли с ними пойти в разведку, оттого не торопился переходить на ты.

— Ребята, по пять капель перед «Битвой поэтов», поспать уже не успеем, а взбодриться надо.

Кто это предложил?

— А вот теперь смотрите, какая штука получается. — Выпили, закусили. Коршунов поправил очки. — Мне пятьдесят с хером лет, у меня расшатаны нервы, поменяны зубы...

— Зубы — это к Кириллу, — вставила Шнар.

— Подожди... Зубы — это не самое важное. Ноги, крылья... Главное... О чем это я?

— О любви? — спросила Саша.

— Нет, про любовь — это снова к Кириллу... Все, не перебивайте! Я полжизни пишу прозу, выпустил семь своих книг, еще больше издал чужих, но все это проваливается в бездонную яму. Без смысла. Без выхлопа. А потом приходит какой-нибудь Цаплин, пишет десять-пятнадцать фельетончиков, выпивает с парой-тройкой продюсеров, экранизирует свою мелкую срань — и все! Успех в кармане. Миллионные гонорары, огромные тиражи. И я, который отдал русской литературе свои лучшие годы, стою с открытым ртом и думаю: а что, так можно было?

— Ты просто завистливая скотина, — улыбнулась Шнар.

— Безусловно! Я писатель, мне по должности положено. Но ведь должен быть хоть кусочек справедливости, хоть крошечка ее. Хорошо, пусть не мне, пусть я не достоин, но я тебе с ходу назову штук двадцать писателей, которым Цаплин и в подметки не годится. А вот поди ж ты...

— Может быть он просто Чарли Цаплин? — робко спросила Саша.

— Нет-нет, вы все не правы, — взволновался Родионов. — Представьте, что литература — это такая рулетка, огромный стол. Вот мы сгрудились возле него и делаем ставки. Но все же гении, как не в себя, всем надо поставить на зеро, чтобы дыханием вечности подуло, чтобы запомнила история. И вот ставки сделаны, барабан раскручен, а потом подходит Цаплин. Покрутился у стола, здесь понюхал, там прикинул, поставил на какую-нибудь шестерку и снял весь куш. Вот так это работает.

— Русская, — впервые подал голос Зеленов.

— Что?

— Рулетка — русская. Победит тот, кто не пустит себе пулю в лоб.

— Я вот как-то не подумал об этом, — произнес Коршунов. — У кого-нибудь есть зелёнка?

— Ага, — подхватила Таня Шнар, — грустно признавать, что ты отработанный материал.

— Да никогда я этого не признаю! Как лягушка, упавшая в молоко, я до последнего буду барахтаться, пока не взобью сметану своими писательскими лапками и не выпрыгну из кастрюли.

— Главное, чтобы к тому моменту тебе это было нужно, — закончила Саша Малыгина.

— Саш, почитай стихи, — попросил Родионов. Попросил спонтанно, еще секунду назад не думая об этом, но просто сам разговор требовал финальной точки.

— Кирилл, ты мазохист? — улыбнулась Саша. — Мы сейчас идем судить «Битву поэтов», там молодые волчата выйдут на татами и будут задорно выть на луну.

— Кстати, о молодых, — Коршунов со значением поднял вверх указательный палец. — Они так наивно стремятся в литературу, как будто здесь медом намазано. Они еще ничего не знают: ни про рулетку, ни про зелёнку. Молодость хлещет из глаз, им кажется, еще чуть-чуть, и мир перевернется под натиском их стихов. И это прекрасно! Но кто-то должен им сказать, что одного таланта для славы недостаточно. Нужны качества, прямо противоречащие таланту: хитрожопость, умение вовремя согласиться и еще более вовремя промолчать, кому надо — улыбнуться, кого не надо — перешагнуть. И самое главное — никогда, ни при каких обстоятельствах не идти против корпорации. Нужна хватка дельца!

— Мне страшно от твоих слов, Даня, — сказала Шнар. — Поэт — как перышко на ветру. Не ломай их об колено. Они не виноваты, что Коршунов не стал великим писателем.

— А вот сейчас обидно было...

Повисла неприятная пауза, во время которой Саша подумала, что лучше бы почитала стихи, Родионов с грустью прикинул, что водка кончится слишком быстро. Коршунов засопел и отвернулся.

— Пора идти, — сказал Зеленов. — Волчата заждались вожаков.

«Битва поэтов» не была состязанием в прямом смысле этого слова. Участники семинара выходили к микрофону, читали свои стихи, жюри выставляло оценки, отбирая лучших на сегодняшний день. Но сам выбор был крайне условным, все понимали, что уже завтра температура по больнице может измениться.

Родионов боролся со сном. Он слушал стихи, как прихожане сельской церквушки слушают монотонный голос священника во время всенощной. И веки наливались бессовестной тяжестью, и закрыть глаза было стыдно. Впрочем, проснулся он не от стихов.

Тамара вышла к микрофону и стала читать с экрана мобильного, волнуясь и неловко жестикулируя. Это было стихотворение о любимом мужчине, и у Родионова вновь на мгновение сжалось сердце от ее грудного голоса, от того, что стихи посвящены не ему, что оказались они наивными и ученическими, но два-три свежих образа высвечивали еще не ограненный талант поэта. Ему стало жалко всех в этом зале, в этом мире, и ускользающее чувство красоты и бесполезности любых слов цепко схватило за горло.

И вновь короткий взгляд с неразборчивым вопросом на дне зрачков.

К вечеру Родионов успел искупаться в речке Ине, окончательно протрезветь, вновь захмелеть. Поспать не успел. К полуночи кончился алкоголь.

— Я знаю, что нужно делать, — уверенно произнесла Шнар. — Мы пойдем в поселок и найдем самогон.

Мысль была оригинальной и неожиданной, как гроза в начале мая.

— Ты это серьезно? — спросил Коршунов.

— А что здесь такого?

— Ты находишься в Сибири, в селе Драчёнино, на часах двенадцать ночи, фонарей нет и все нормальные люди уже спят.

— А мне не нужны нормальные.

— В этом что-то есть, — поддержал Зеленов. — Предчувствие хорошей истории.

— Это предчувствие пиздюлей.

— Да бросьте, — убеждала всех Таня, — село огромное, сто процентов здесь гонят самогон. Надо просто найти.

— Бороться и искать! Найти и не сдаваться! — поставил точку Роман.

Пожалуй, в этот момент Родионов поверил, что с этим угрюмым человеком можно идти в разведку.

— Я, конечно, пойду с вами, — беззубо улыбнулся Кирилл, — Но готов поспорить на второй зуб, что мы не найдем самогон.

— Заметано, — ответила Шнар.

И они отправились в село, подсвечивая себе дорогу фонариками мобильных телефонов. Снова были разговоры около литературы, сибирская ночь была тихой и нежной, и только собаки, почуяв чужаков, гремели цепью и лениво лаяли вслед.

Свет в домах был давно погашен, на робкий стук никто не отвечал и через час безнадежных поисков, неумолимо трезвея с каждым шагом, компания вышла на середину села. И тут — о, чудо! — послышались нетрезвые голоса аборигенов.

Компания местных состояла из трех молодых парней и двух женщин неопределенного возраста, с печатью трудовой славы на лице. Они передавали по кругу полторашку пива и были явно не рады нахлебникам.

— Ребята, как здорово, что вы здесь есть! — обрадовалась Шнар.

— А вы кто такие?

Местные глядели напряженно, не ожидая ничего хорошего от русской литературы. Кирилл, Татьяна и Даня наперебой заговорили, призывая в помощь все свое добродушие, рассказали, что они писатели, что живут в «Угольке», что все кончилось и срочно нужен самогон, но местные, кажется, не верили ни единому слову.

— Писатели, ёпта? — спросил один парень с шахтерской прямотой. — Ну, тогда почитайте стихи. Только собственные, чтобы без фуфла.

— Саша, твой выход, — сказал Кирилл.

Малыгина тяжело вздохнула, сделала шаг вперед.

В глубине Сибири, в спящем селе Драчёнино Саша читала свои стихи по заказу пьяных местных парней. Читала о невыносимом одиночестве, которое не под силу выдержать человеку. Голос ее был тих и спокоен, но люди внимательно слушали, не перебивая, как никогда, наверное, не слушали в забытом детстве на уроках литературы.

 

Мне кровным братом сделался вокзал

В дурной привычке расставаться молча...

Когда один фонарь на весь квартал

И тот разбит, как не завыть по-волчьи?

 

Как не завыть, когда из года в год

Один сценарий: дом — работа — дача,

Когда аптекарша, краснея, подает

Тебе презервативы вместо сдачи?

 

И каждый вечер, по пути домой,

Как не мечтать свернуть и заблудиться,

Когда квартира, делаясь живой,

Тебя подстерегает хищной птицей?[1]

 

Местные захлопали, громко и основательно, как привыкли все делать в этой жизни, неожиданно прикоснувшись к чему-то важному, что никогда не попадало в сферу их внимания; и, верно, не понимая, о чем это стихотворение, душой впитывали магию тоски и красоты, набившуюся между строк.

— Еще читай!

И Саша читала еще, и за все четыре дня фестиваля у нее не было таких благодарных и внимательных слушателей.

Казалось, воздух изменился, стал гуще и насыщенней. И все ожило вокруг.

Из ниоткуда возникла разбитая, ревущая без глушителя «семерка», Роман с Кириллом и еще одним парнем из местных запрыгнули в нее и поехали искать самогон. Ездили долго, от двора к двору, но самогона нигде не было. Наконец, они вернулись обратно, к оставшейся компании.

— Есть вариант рвануть до города. Минут сорок туда и обратно. Вы классные ребята, мы вас отвезем, — протараторил местный. 

— Нет, спасибо, — неожиданно ответил Зеленов. — Поздно уже, мы к себе пойдем.

— В смысле? — удивился Родионов.

— Пойдем-пойдем.

— Ну, как хотите, — ответили местные. — Удачи, приезжайте еще.

Обратно шли быстрее и почти всю дорогу молчали.

— А почему, кстати, мы не поехали в город? — спросил Родионов.

— Мы все получили, — ответил Коршунов. — Не за самогоном мы шли, а за историей. История произошла. А все остальное не имеет значения.

— Именно. — Зеленов приостановился, закурил и с наслаждением выдохнул дым в предрассветную мглу.

В «Угольке» все уже разошлись, только три фигуры сидели на ступеньках у второго корпуса и о чем-то тихо разговаривали.

— Волчата еще не спят.

— Небось, стихи читают. Пойдем, что ли, спокойной ночи пожелаем.

Обняв острые худые коленки и закутавшись в желтый плед, на ступеньках сидела Тамара. Родионова обожгло от предчувствия катастрофы. Сердце забилось чаще.

— А мы тут не знаем, что делать, — произнес молодой поэт Владислав. — У нас осталось полбутылки самогона, а пить уже никто не хочет.

Первой расхохоталась Шнар.

— Три часа! Три грёбанных часа шарахаться по Драчёнино, чтобы найти самогон здесь, не отходя от кассы.

— Этого не может быть, — произнес Кирилл.

— Родионов, ты мне зуб проспорил!

— Много текста, — взял ситуацию в свои руки Зеленов. — Наливайте.

И Родионов опять захмелел, который раз уже за эти бесконечные сутки. 

Он стоял рядом с Тамарой. Протяни руку — и можно коснуться ее щеки, вьющихся рыжих волос. Все шло неправильно: и самогон должен был остаться не найденным, и Тамара должна была спать и видеть десятый сон, и сам Родионов обязан был не заглядываться на эту девушку. Но все сошлось в одной точке, и это пересечение грозило бедой. А еще короткие взгляды с невысказанным вслух вопросом.

Когда все было выпито, произнесено, и ход вечера приближался к финалу, Кириллу стало страшно. Вот сейчас она уйдет, завтра все разъедутся по городам и весям, а он так и не скажет ей самого главного. Что именно надо сказать, он и сам не мог для себя сформулировать. Всю свою жизнь подбирая слова, выстраивая их в связный текст, он впервые не находил нужных фраз, стоял и ненавидел себя за немоту. Сил хватило, чтобы произнести косноязычное:

— Я украду у вас Тамару ненадолго?

Они гуляли по дорожке вдоль корпусов детского лагеря и больше молчали, чем разговаривали. Родионов обнял девушку за плечи, и она не отстранилась, прижалась теснее.

Светало. Плюхалась рыба в реке.

— Я не знаю, что сказать.

— Значит, ничего не надо говорить.

— Очень большая вероятность, что мы никогда больше не увидимся.

— Стопроцентная, я бы сказала.

Тамару дома ждал муж, Родионова — жена, у обоих росли дети. Все жили неторопливой счастливой жизнью, и только фестиваль уверенно выбил табуретку из-под ног, чтобы подвесить двух людей вне времени и пространства. Завтра все кончится, но прямо здесь и сейчас в их жилах пульсирует настоящая красота, и этого достаточно, чтобы остановить мгновение.

Уже прощаясь, Родионов обнял девушку за талию, заглянул в глаза. Он неловко потянулся к ее губам, она также неловко отвернулась. И, конечно, можно было крепко прижать ее к себе, вырвать поцелуй и, скорее всего, Тамара ждала такого жеста, но во всем этом было слишком много литературщины и слишком мало литературы. 

Родионов поцеловал девушку в лоб, задохнулся от запаха ее волос, через силу отвернулся и зашагал в свой корпус.

А дальше были тяжелое похмелье, хамоватый таксист и долгий перелет из Кемерово, во время которого Родионов пытался провалиться в сон, но Сибирь не отпускала, крутила и морочила, вцепилась ему в мозг и жрала, отщипывая по кусочку. 

В квартиру зашел с облегчением. Так Одиссей после долгих лет странствий ступал на берег Итаки. В прихожей перегорела лампочка, на кухне журчала вода в раковине — жена мыла посуду. Родионов встал в дверях маленькой кухни и произнес:

— Я приехал.

Произнес с наигранной бодростью, и все, что он не мог для себя облечь в слова, жена почувствовала. Всей кожей почувствовала, всем своим существом.

— Обедать будешь? — спросила не оборачиваясь.

Родионов подошел к ней сзади и ткнулся лбом в родной затылок.

 

[1] Использовано стихотворение Александры Малыгиной «Мне кровным братом сделался вокзал».