Синий Цветок. Глава 18

А проснулась от страшного крика, разнесшегося по всему дому. Поначалу я подумала, было, что приснилось мне это, но тут же услышала, как снова кричит женщина. Я подскочила, как ошпаренная и кинулась вон, немедленно испугавшись, что что-то случилось с мамой. Я столкнулась с ней в коридоре, и она, совершенно бледная, перепуганная насмерть, только и смогла, что крикнуть мне, что бы я бежала домой и сидела там. Да разве же я могла уйти?! И тут дело было даже не в моем детском любопытстве. Я слишком хорошо помнила свое страшное видение огненной вспышки и грохота, так потрясших мое детское воображение… Вопреки тому, что я была тогда всего лишь маленькой дочерью простой прислуги, я знала о том, что иногда могут люди – Маруся, очень любившая меня и проводившая со мной много времени, рассказывала мне множество всяческих историй о привидениях, о колдунах и ведьмах, о прорицателях и многих других вещах, которые совсем не предназначены для детских ушей, но страшно меня интересовали. А Маруся радовалась, что может найти во мне благодарного слушателя… Я прокралась наверх, откуда слышались перепуганные голоса домочадцев, притаилась за дверью спальни Александры – именно ее крик так меня напугал – и прислушалась. А потом заплакала от ужаса – кто-то приехал в дом и  сообщил о взрыве на заводе, о том, что Николай Сергеевич найден погибшим, а вместе с ним еще множество убитых и пострадавших, что завод, а вернее, оставшиеся от него руины и пепелище наводнили сотрудники НКВД и уже ведутся допросы по всему городку, и что скоро они появятся здесь, в доме. Ведь Николай Сергеевич был главным инженером, а при этом – человеком дворянского происхождения, который с приходом большевиков лишился своего состояния, чуть было не был арестован, но его спас его бывший ученик, тот самый авиаконструктор взорванного самолета, который тоже погиб. Теперь защищать доброе имя Николая Сергеевича было некому, и он быстро превратился в глазах НКВД во «врага народа», который, похоже, даже жизнью своей пожертвовал ради диверсии на заводе. Конечно же, то была полная чушь! Но в доме возникла ужасная паника, усиленная страшным горем. Никто никого не хотел слышать – спорили Александра, потерявшая голову от пережитого и ее любимые сыновья, которых она всячески убеждала покинуть дом и сбежать к каким-то дальним родственникам. Именно она первая начала утверждать, что настоящим виновником трагедии был Такеши Нигасе. Казалось, она просто в воду глядела, настаивая, что он специально втерся в доверие семьи, Николая Сергеевича, влюбил в себя Марусю и именно для того, что бы стать своим человеком на заводе, что бы получить возможность совершить эту диверсию. Ее сыновья отчаянно возражали ей, Маруся сидела застывшая от горя и страха, а наслушавшись, видимо, досыта, сорвалась вдруг с места и кинулась вон. Мать кричала ей, пытаясь остановить, но та ничего не слышала. И я знала, просто знала, что она побежала к Такеши и… что не найдет она его. Никогда больше не найдет… И еще чувствовала я, что этим всем не кончится, что трагедия только разворачивается. У меня даже плакать сил не было, хотя очень хотелось. Мать не заметила, что я не ушла домой. Она бегала, суетилась, что-то принося и унося, а я сидела в коридоре, на маленькой мягкой скамеечке у окна и, похоже, никто меня не видел… Не знаю, через какое время, все услышали автомобильный сигнал. Мне казалось, что все сейчас бегом побегут вниз, но Александра и сыновья медленно, заторможено как-то вышли из спальни Александры и спустились вниз, ни слова не говоря. Я поплелась за ними, уже сама не понимая, что я делаю и зачем иду. Мне бы убежать подальше от этого дома, погружавшегося во мрак, но я упорно шла за хозяевами, словно, в омут окунаясь, чувствуя, как ватными стали мои ноги, как темнеет в моих глазах… В гостиной собрались люди, много людей, как мне казалось. Приехал Вишнев и его голос разносился по всему дому – он кричал, обвиняя сначала Николая Сергеевича, а потом заставляя братьев доложить ему, где сейчас Такеши Нигасе и где Маруся, которая могла оказаться сообщницей Нигасе. Александра молчала, застыв в кресле, но Алексей и Сергей спорили и кричали. Они, как я смогла понять, были ужасно возмущены подозрениями в отношении отца и Маруси, пытались защитить Соболевского, доказывая, что Такеши не мог так поступить с Николаем Сергеевичем после того, как тот к нему отнесся, после того, какие отношения возникли у него с Марусей. И тогда Александра заговорила. Она спросила их возмущенно, что же знают они об отношениях Маруси и Такеши, как же далеко у них зашло. На что Алексей ответил, усмехнувшись, что сам видел, как Такеши покупал обручальные кольца, как смутился, увидев его, и просил никому не говорить. Алексей был уверен, что Такеши искренне любит Марусю, и твердил это, как самое сильное оправдание для японца…  Верите вы мне или нет, но я нутром почуяла, как чернота, злая, непреодолимая, ненавидящая заполняет гостиную. Точно, гроза наползла, уничтожив тучами солнце, не давая дышать, вызывая тошнотворный ужас. Я не слышала голоса Вишнева – видимо, он слушал споривших и… набирался ненависти, которая убила все и всех. Мне стало очень плохо, я боялась, что снова упаду в обморок, но я не потеряла сознание. Оно помутилось, в глазах потемнело, но я, точно, через толщу воды, продолжала слышать голоса из гостиной. Перед глазами же разливалась… кровь. Огромная лужа крови, залившая все, сладко и отвратительно пахнувшая. Я чувствовала этот запах, и меня тошнило, но я не могла сдвинуться с места, никак не могла убежать оттуда, от этого кошмара… Воздух сотрясся от выстрелов. Я вздрогнула так, что едва не упала, они оглушили меня. А следом истошный крик Александры. Помню только, как я попятилась и, видимо, тень холла скрыла меня, потому что, стремительно вышедший, буквально, выбежавший из комнаты Вишнев не заметил меня. Вместе со своим помощником он выбежал на улицу и тут же автомобильный мотор взревел, и они уехали. Не чуя пола под собой, я в каком-то ступоре подошла к двери в гостиную, оставшейся распахнутой, и увидела на полу у стены мертвых Алексея и Сергея. Их рубашки пропитывались кровью, светлые волосы Сергея золотились  прямо у лужи крови, натекавшей из мертвого тела, и мне хотелось приподнять его голову, что бы они не запачкались… Но тут я увидела Александру. Она молчала, закрыв рот руками и глаза ее остекленели. Наверное, она не видела меня, ибо то, что она сделала дальше, явно не предназначалось для детских глаз, да и вообще для кого бы то ни было. А может, в тот момент она уже была не в себе, просто сошла с ума. Она сняла с себя длинный кушак, который перетягивал ее все еще стройную талию несколько раз, поставила стул возле рояля, взобралась на него, а потом на сам рояль, подняла на него стул и влезла под самый потолок. Это напоминало какую-то странную игру или цирковой трюк. И я все смотрела и смотрела, даже не пытаясь кричать, звать на помощь. Может быть, и надо было, и люди, та же моя мать не дали бы Александре продолжить, но потом, не раз сокрушаясь о своем молчании, о том, что не спасла Александру от смерти, я поняла, что, останься она в живых, ее ждал бы лагерь или сумасшедший дом. И это еще хуже смерти для матери, у которой на глазах убили ее детей… За пару дней до этого большую хрустальную люстру, висевшую в гостиной, сняли с огромного крюка и вынесли, что бы отмыть от пыли. Александра зацепила свой кушак за этот крюк, накинула петлю себе на шею и спрыгнула со стула. Я своими ушами слышала, как в жуткой тишине замершего в ужасе и страхе большого дома раздался треск ее ломающихся позвонков, и последним, что я видела в своей жизни глазами, была ее седая не по возрасту голова, резко, неестественно заломившаяся куда-то в бок. В глазах у меня потемнело, я снова упала в обморок, а когда пришла в себя уже в нашем с мамой домике, я ничего не увидела, кроме темноты. Той же ночью мама уехала вместе со мной в деревню, где я заново училась жить, натыкаясь на все углы и стулья, но видя то, что не дано видеть другим. Впрочем, это уже история моей жизни, которая вам не интересна. Скажу только, что много ночей подряд, пытаясь прийти в себя от всего, что произошло, я видела в своих снах, больше похожих на видения, Марусю. Я не понимала, что происходит, почему она снится мне, и решила было, что померла она, как и вся ее семья, но сны были такие красивые сначала – я видела церковь в свете множества свечей и Марусю в белом платье. На ее волосах не было фаты – только легкий белый шарфик, а на запястье руки белая ленточка с белым цветком. Она была очень красива и плакала от счастья. А Такеши держал ее ладошки с маленькими пальчиками в своих руках и блестели его прекрасные черные глаза… Потом я видела большое озеро, одно из тех, что вокруг нашего города. Такеши и Маруся плыли по тихой голубой воде, доплывали до пещеры в скале, в которую только вплавь или на лодке доберешься, и там, отрезанные от всего мира, который не хотел их принимать, были счастливы. Именно там, на белом песке, был зачат твой отец, Муся… А вот родиться ему пришлось в лагере, куда Маруся попала после долгих допросов. Ее поймали рядом с домом, где Такеши снимал квартиру. В руках у нее были его вещи… Нет, ее почти не били – Вишнев обходился с ней достаточно прилично. Только не допрашивал он Марусю. Он и так все знал о Такеши, о том, что тот был японским шпионом. К тому времени был арестован еще один агент японской разведки, который являлся связным между Такеши и его командованием. Он был русским, настроенным против советской власти… Все было доказано. На тех допросах Маруси рассказывал сам Вишнев. Рассказывал о том, как Такеши переправлял добытые сведения в Японию, о том, как был заброшен еще в Ленинград и стал там студентом. Вишнев надеялся, видимо, сильно поразить Марусю этими новостями, но она молча сидела напротив него и потухшими глазами глядела в немытое оконце его кабинета. А напоследок Вишнев поведал ей о том, что именно Александра Ивановна, ее мать, пришла однажды к Вишневу, поделилась своими подозрениями по поводу Нигасе и умоляла его убрать японца из жизни Маруси. Любой ценой! Пообещала ему благосклонность дочери… И только тогда Маруся заплакала, уничтоженная вероломством и коварством матери… Да-да, Муся, твоя бабушка все знала о Такеши! Он рассказал ей обо всем и заявил, что с того дня, как он понял, что любит ее, он не передал своему командованию ничего. Совсем ничего! И он не лгал. Так и было.  Поэтому Маруся ни на секунду не поверила в виновность Такеши во взрыве на заводе. Для нее он остался самым лучшим на свете, самым честным, самым любимым. Вишнев взбесился, твердил, что ей все равно, никогда не увидеть его. В любом случае! Если его поймают, он встанет к стенке после допросов и пыток. А если уйдет в Японию, то сюда, в Россию, ему точно ходу не будет. Никогда. А она… За связь с японским шпионом, за принадлежность к семье врагов народа, ей предстоит лагерь в лучшем случае. И то, если он постарается. А он постарается только если она благосклонно примет его чувства к ней. И лишь так!.. Маруся глядела на Вишнева и молчала. Нет, она не строила из себя гордую неприступность и даже мысли не допускала о том, что бы изменить Такеши, где бы он ни был, смог бы вернуться к ней или не смог. Он просто думала о нем, и ей страшно хотелось плакать – так она тосковала по нему… Она ничего не сказала Вишневу, не зная о том, что он, только он один убил всех ее родных. Все в том же молчании она вернулась в подвал, где ее содержали… Нет, Вишнев не позволил расстрелять ее. Он сделал все, что бы отправить Марусю в лагерь. А она все так же молча принимала то, что обрушилось на нее, ничего не зная о своей семье, считая, наверное, что все они живы. В лагере ей пришлось очень несладко! Ее не приняли те, кто находился там вместе с ней. Лишь те немногие, кто сидел по политической статье, люди дворянского происхождения и воспитания. Марусе часто доставалось и от охраны за ее язык, от заключенных за гордый нрав. Однажды ее избили, и  из-за травмы ее рука стала сохнуть. Муськой–Сухоручкой прозвали. Но однажды выяснилось, что Маруся беременна. Это изменило все. Маруся поняла, что должна спасти ребенка Такеши любой ценой, ведь он сможет напоминать ей об отце и станет ее единственным утешением. И все же, она долго не могла решиться. Живот рос, шел месяц за месяцем, но Маруся молчала. Ее работу облегчили – отправили на кухню. Бабы болтали всякое, Маруся надеялась, что ее просто пожалели, но на самом деле это сделал Вишнев. Он не выпускал Марусю из виду и, узнав, что она беременна, он стал просить за нее. Начальника лагеря, и, наверное, это не обошлось без взятки в любом возможном виде. Заваливая различные инстанции письмами с просьбами о пересмотре ее дела. В них он пытался убедить власти, что Маруся – лишь жертва обмана, хорошенькая, наивная девочка, попавшая под влияние подлого шпиона, стремившегося любыми способами втереться в доверие и близкий круг семьи Соболевского. На самом деле, именно он, Вишнев, был женихом Маруси и все шло хорошо, беременность ее от него и ждали они ребенка, к свадьбе готовились, пока не появился этот японский мерзавец, околдовавший девушку своим заграничным обаянием, экзотикой… Маруся родила в лагере, в убогом лазарете, когда за окнами бушевал жестокий февральский буран. Была глубокая ночь, долго не могли дождаться доктора, и роды приняла дежурная медсестра. Благо, она была очень опытной и ребенок шел легко, без осложнений… Только видеть малыша Марусе пришлось недолго. Она лишь пару дней покормила его грудью и младенца отняли у нее, отправив в приют. Наверное, только тогда Маруся решилась написать Вишневу. Только когда поняла, что может никогда больше не увидеть своего сына. Так же, как и его отца. Этого Маруся вынести не могла. Скоро Вишнев появился в лагере, ему дали свидание с Марусей и через месяц ее выпустили. А еще через неделю Вишнев забрал из приюта ее сына, записав его на свое имя… Конечно, люди видели, что мальчик похож на азиата, но так боялись НКВД в лице Вишнева, что помалкивали. Как и о том, что стало с семьей Маруси… Дом стоял заброшенный, никто в нем никогда больше не жил. Конечно, Маруся спрашивала Вишнева о братьях и матери, которые для нее были еще живы, но он лгал. Говорил, что ничего о них не знает, что его начальство обвинило ее отца во взрыве на заводе, что делал он все, что мог, но это было бесполезным – все-таки, никуда не денешься от происхождения семьи. И тогда поехал он к ним, что бы предупредить, но их уже и след простыл. Маруся молчала. Может, она и догадывалась о том, что произошло на самом деле, но не произнесла ни слова. Молчала, стиснув зубы и думая только о маленьком сыне, который без Вишнева окажется совершенно беззащитен…Трудно сказать, как жилось Марусе всю ее оставшуюся жизнь, что творилось в ее душе, когда ей приходилось жить с Вишневым, быть его женой во всех смыслах и помнить, все время помнить о Такеши, о его любви, не зная даже, жив он или нет. У нее был его сын, которого она любила бесконечно, и рядом с ним все остальное, видимо, не имело никакого значения. Ради него она выжила во время войны, оставшись без Вишнева, ушедшего на фронт, ради него всегда была одной из самых красивых женщин города, не смотря даже на свою сохнувшую руку, которую прятала в рукава и перчатки. Люди по-разному глядели ей вслед – кто с презрением, кто, наоборот, с восхищением, кто пальцем у лба крутил, а кто искренне улыбался. К ней ничего не приставало, ничто не могло испачкать ее - никакие слухи или сплетни. Болтали, что видели ее часто на озере, куда она приходила с мальчиком. Они садились на берегу, и пока малыш играл в траве, Маруся все смотрела на ту скалу, под которой была пещера, скрывавшая их с Такеши любовь. И только там она плакала, прижимая сына к себе, глядя в его светлые, но такие же, как у отца, миндалевидные глаза и шепча имя Такеши. В это, наверное, трудно поверить, но Маруся до самой смерти верила, что когда-нибудь он придет к ней, обнимет и прошепчет: «Маруся… Моя Маруся…». Но Такеши так и не пришел, никогда больше не пришел, и Маруся умерла очень рано, ей не было и шестидесяти. Врачи говорили Вишневу, что сердце у нее слабое было, да еще с какой-то патологией, с которой долго и не живут, а если учесть, сколько всего выпало бедной женщине в жизни, так удивительно, как она вообще столько прожила и ни разу не обратилась к врачам с жалобами на сердце! Вишнев молчал в ответ. Он знал причину, и это убивало его вдвойне. Каким бы он ни был мерзавцем, но чего у него не отнимешь – он искренне, до изнеможения любил Марусю Соболевскую! Ради того, что бы быть с ней, он признал ребенка Такеши Нигасе своим, вытащил Марусю из лагеря, рискуя не только карьерой, но и жизнью… Скажу тебе, Муся, этот человек, считавшийся твоим дедом, всю свою очень долгую жизнь, проклинал себя за то, что сделал тогда, за братьев Маруси, за ее отца, за мать, которая от горя покончила с собой. Согласись, он ведь мог взорвать этот проклятый самолет той же ночью, когда подложил взрывчатку! Наверное, можно было так сделать?

Кенджи, молча, кивнул.

-И тогда вся семья осталась бы жива, а вину можно было бы сразу свалить на Такеши, и только на него. Вишнев все мог бы сделать иначе, но любовь к Марусе и ощущение поражения перед японцем, наверное, смутили его разум, допустивший эту оплошность. Дальше – больше! Его шокировала сначала смерть Соболевского, которой он совсем не хотел, а потом известие о том, что Маруся собиралась выйти замуж за Такеши, о чем Алексей Соболевский утверждал с таким торжеством, что получил пулю, а следом и его брат. Дикая ревность, поражение перед японцем утопили разум Вишнева, и этого он до конца жизни не мог себе простить, понимая, что, в сущности, все было зря. Маруся жила с ним, как его жена, но никогда его не любила, не родила ему детей. Она жила только своим сыном и невероятной, непреходящей любовью к Такеши Нигасе. Его имя было последним, что она прошептала перед смертью… Я знаю, что и сына ее уже нет в живых. Талантливый был мальчик и очень красивый! Дитя такой огромной любви… Веришь ли ты мне, Муся? Нужна ли тебе такая правда? Ведь по-хорошему тебе нельзя жить с ним, - Дарья кивнула на Кенджи. – Он ведь твой дядя.

-Я не смогу иначе, баба Дарья. Не смогу никогда, - прошептала я, потеряв голос от всего услышанного. Откашлялась.

-Тогда тебе нельзя иметь детей – больные могут быть. Понимаешь это? Готова на такое? Ведь ты – женщина, тебе положено рожать. Любовь, конечно, самое первое в этой жизни, ради нее и живут. Но жизнь женщины не будет полноценной, если детей не родишь. Хотя, можно и без них, если одной любовью сыта будешь… Впрочем, вижу, любовь у вас стоит любви ваших предков! Она столь же сильна, столь же непоколебима, и, к сожалению, очень скоро вам придется это доказать.

-Что же будет, бабушка?! – невольно вскрикнула я.

-Не пугайся раньше времени! И не приставай! – баба Дарья хлопнула ладонью по столу. – Зачем тебе заранее изводить себя и считать время до того дня, когда все случится? Пусть все идет своим чередом.

-Так говорят, когда все совсем плохо! – вскричала я. – Неужели я повторю судьбу своей бабушки?!

Кенджи схватил меня за руку и, ощутив его тепло, я почувствовала себя лучше.

-Ты – не Маруся, это точно! Но связь между вами есть, между вами всеми. И это не случайно. Все скоро решится, Муся, ты все поймешь и увидишь сама. Только потерпи! Вон, как Кенджи терпит. А, уж поверь, он переживает не меньше твоего!.. Самое странное даже после того, что я сказала о детях, которых вам нельзя иметь, а посему и наша церковь не позволит вашего брака, вы, похоже, родились друг для друга. Недаром Кенджи уже давно разведен, и никаких серьезных отношений у него ни с кем не было! Да и ты, такая привлекательная для мужчин, до сих пор одна. Вы можете назвать это совпадением, но тогда в этой истории их получается уж слишком много! Само то, что вы встретились, уже чересчур совпадение.

-Но неужели вы, бабушка, так ничего нам и не скажете о нашем будущем?! – попробовала я еще раз.

-Вот вроде, умная девушка, а простых вещей не слышишь! – едва ли не рявкнула на меня Дарья. – Чего я тебе еще сказать могу?! То, что ждут вас испытания, ты уже знаешь, а какие… Будет лучше, если я промолчу. Так надо! Иногда человеку лучше ничего не знать, что бы все встало на свои места, что бы зло оказалось наказано, а добро проверено. Так бывает и нечего этого бояться! Скажу лишь, что бы ты, трусиха, уж так не тряслась – ты выдержишь. Все выдержишь! Не даром ты – внучка своей бабки! И зовут вот вас одинаково. Но оно и понятно – твой отец боготворил свою мать. Уверена, и тебя любил больше всего на свете, ибо ты очень на нее похожа… Все на этом! Устала я.

-А Маруся… она все еще здесь? – спросила я, вставая со скрипучего деревянного стула.

-Нет, ушла она отсюда. Но она ждет, до сих пор ждет своего Такеши. Он не пришел еще сюда… Скоро дом снесут, так надо. Но вы должны успеть.

-Что успеть, бабушка?? Разве мы, живые, в силах что-то сделать для мертвых?

-Все взаимосвязано, деточка… - голос Дарьи смягчился. – На том доме кровь. Много крови и страданий! Его надо уничтожить, да обряд провести над землей, на которой он стоит, в которую столько крови ушло. А нет - страшное место будет, каких на земле немало. Ничего строить нельзя будет, иначе люди погибать начнут… Но прежде, чем снести его, надо привести туда всех. А главное – твоего отца, парень. Заблудился он где-то, не может в отчаянии дорогу найти. Пусть придет. А вы помочь сможете.

-Но как??

-Сами поймете. Это не будет сложно… Ты ведь нашла что-то в том доме, в том страшном шкафу, которого все дети, что в школу музыкальную ходили, боялись? Нашла и забрала с собой. Так?

-Да… Это тетрадь с нотами. Чего же в ней особенного? Может, документ какой-то внутри спрятан или письмо, фотография?

-Ты невозможная девчонка! – воскликнула бабка Дарья. – Впрочем, ровно такая же, как Маруся. Та тоже, если вцепится в кого-то с  вопросом, то уже не отстанет… Ты сама все найдешь! Она же в твоем номере лежит, и никто ее не тронет, пока ты не посмотришь, не бойся!.. А теперь идите уже. Я все сказала.

-Спасибо вам, бабушка! – мы с Кенджи двинулись к двери.

-Не за что. Я выполняла поручение Маруси. Но, надеюсь, правда эта не принесет страданий. Прощайте.