Гадость и Благодать

1

Фамилия ему была Фортунатов. Был он в ту пору молодой человек. Отчаянная голова. Путешественник. Авантюрист. И поэтому он не запаниковал, не забился в истерике, а только кривенько так ухмыльнулся, оказавшись вдруг отдельным майским утром без потолка над головой и четырёх стен вокруг остального тела.
Квартирная хозяйка, у которой он снимал комнату, пятидесятилетняя суетливая тётка (грязный многоцветный халат – безумные глаза нелетающей птицы – заполошная бессвязная речь – запах кухни) стала жертвой незамысловатой, но жестокой разводки. Что ж, глупых надо учить. Профукала тётка свою квартирку, ага. Ни за собачачий хуй. Всё произошло скоротечно и бесповоротно. Некий хваткий человек, хитро подвернутый безжалостной, как опухоль мозга, судьбой (сложно, конечно, назвать это исторгнутое из тартара существо человеком, поганый, бля, бычара, против которого Фортунатов, не сомневаясь ни на миг, применил бы, кабы имел, огнестрельное оружие) путём нехитрых махинаций ловко прибрал к рукам штучную сталинскую жилплощадь в прекрасном районе под названием Тихий центр. ( И ещё сложнее называть красивым поэтическим словом «судьба» такое вот кислое и скучное стечение; в следующий раз скажу «ёбаный случай», ибо это он самый и есть.) Тётке, которая затеяла процесс размена ради денег для неблагополучного сына (дебилоиду грозила тюрьма, нужен был откуп), следовало теперь убираться по добру по здоровью в какую-то мухоёбень, за последнюю черту, в бараки с мутантами. Никакой доплаты она, конечно, при этом не получала. А потому что не надо было ничего такого подписывать. И не надо было слушать речи витиеватые. В глаза надо было смотреть ему, в глаза.
В бесконечно прекрасный весенний день этот гондон - новый хозяин, обнулив все договорённости, явился с командой отморозков в квартиру и, выкатив буркалы и тряся бумажными листами с подписями и печатями, выселил в открытый космос тётку вместе с квартирантами – Фортунатовым и его соседями из комнаты напротив – беременной студенческой семьёй. Хорошо, если этот криминальный хуило уже сдох теперь. Выглядел он неважно. Под глазами тёмные круги, цвет перекошенного, как бы сыростью набрякшего рыла – болотный, покойницкий такой цвет. Фортунатов подумал тогда: наверно физически нелегко стать и быть таким отягощённым злом гадом. Что-то же надо в себе отрезать, удалить. Или вставить внутрь чужеродное, ядовитого осьминога инсталлировать в башку себе. Хотя – нет, наверно, он, мудак этот, таким и родился. С такой заражённой кровью. И вот – просто выкинул всех на улицу. Пятеро псов кубических, которых привёл с собой хозяин, одним видом своим убивали в зародыше всякие мысли о высшей (и даже низшей) справедливости. Заикнувшийся было о каких-то там правах студент немедленно получил в табло, упал, кровь кинематографично брызнула на холодильник. Фортунатов принял происходящее со снисходительным выражением на лице, за которое (и за выражение, и за само лицо, поросшее неформатной порослью) тоже был удостоен профилактического тычка в рёбра от одного из уродов. Захват квартиры был осуществлён профессионально, жёстко, в духе того мутного времени. Фортунатову дали десять минут, чтобы вынести вон свои нехитрые пожитки. Он поместил барахло у соседей с первого этажа, многодетной семьи, с которой недавно чисто случайно познакомился и случайно же кое в чём помог. Милые бедняки позволили ему использовать под камеру хранения их чулан. И на том спасибо. Две небольших сумки – вот и всё, что он имел. Книги, которым он был обязан всем лучшим в своей оперативке (лучшим, но для этой жизни на ветру практически бесполезным – как бесполезны предметы роскоши или драгоценности), тёплая одежонка (тоже пока неактуально); затолкал на полку и забыл.

С пятьюстами рублями в кармане (сумма, которую он собирался на днях уплатить за следующий месяц аренды но, по счастью, не успел) вышел он в приветливый светлый мир.
Всё вокруг с бесстыдным сумасшествием цвело и струилось, очнувшись от анабиоза и теперь как бы спеша заглушить витальным током память о долгой белой смерти.
Прекрасно – выселили, сказал себе, оглядевшись, Фортунатов. Его переполняла энергия созидания (или может быть, разрушения). Он должен был действовать. Он должен был совершить теперь квантовый прыжок. Он должен был выкристаллизировать из мира идей некий нужный для продолжения повести матерьял, иначе хищник рано или поздно откусит ему голову. Что ж, это шанс выяснить, на что он способен. Город, в котором его почти никто не знал, принадлежал ему без всякого химического остатка и одновременно мог в любой момент расплющить его каблуком об асфальт, как майского жука. Такие жалкие трупики – панцири из хитина с высохшим содержимым – чернели кляксами тут и там на серой городской тверди. А ведь тоже на что-то надеялись, куда-то летели, треща крылышками, сердешные…
Приехав месяц назад сюда, в произвольно выбранный конечный пункт своего долгого стратегического путешествия по восточной части империи, он почему-то был уверен, что совершил какой-то зигзагообразный умный ход ферзём. Что именно здесь то, что до сей поры шло у него шатко, валко и вразноёб, вдруг полетит реактивным снарядом в даль светлую, и будет нескучно, и будут ему открываться нараспашку какие-то волшебные двери, и что-то явное и потайное станет вокруг него и с его участием непременно происходить, разворачиваться, как по талантливому сценарию.
Экая чепуха – где ночевать. Ночи сейчас довольно теплы. Да и мир не без добрых.
Излучая высокочастотные волны радости и силы, совершенно бесстрашно шагнул он в светлое настоящее с крыльца подъезда.

Блаженная улыбка нарисовалась на лице Фортунатова при взгляде на глубокую верхнюю синь. Повернув, как он умел, внутреннюю призму, он усмотрел в небесах всегда поражающие его своим неизменным величественно-жутким присутствием в простом контексте бытия ослепляющие бесконечные нитки – мысли Главного Настройщика. Долгие месяцы занятий жёсткими пограничными медитациями и скитания по диким местам доступного мира изменили некоторым образом воспринимающий аппарат Фортунатова. Он давно не был обыкновенным человеком. Он практиковал, как сам это называл, ежели в назывании была необходимость, корневое кунфу или йогу существования или даосскую алхимию. Он поднаторел в искусстве отодвигания прочь гипнотической завесы разума, скрывающей от человечков приемлемую полуправду. Он умел игнорировать и смывать с глаз долой привычный четырёхмерный морок. У него был хороший гуру – жизнь, которую он с детства умел принимать вне социального коллективного содержания. Жизнь как некое монструозное течение энергетических потоков. Жизнь как опасный, но увлекательный эксперимент. Жизнь как ежесекундный скачок в неизвестное.
Возможно, он был просто безумец.

Но, господа, он всего лишь не хотел быть трезв! Пусть будут трезвыми камни, старухи и роботы. Он хотел быть пьян. Нет, не в той стадии психофизического раздрая, когда ты блюёшь, хохочешь и рыдаешь, рубишь в щепки иконы либо – как бы наоборот, но на деле просто навыворот – стучишь об пол башкой, молясь этой блядской внутренней свинье, и спотыкаешься, и спотыкаешься, и падаешь, и проваливаешься в чорный зрачок собственного отсутствия, и только эхо…хотя какое там – даже без всякого эха; и только точка и пустота. Нет-нет. Тонкое, бриллиантовое опьянение. Вкрадчивый приход. Маленькая внутренняя эйфорическая тепличка. Это когда… когда говоришь беспричинное спасибо – всем и всему: и чужбине, и дому, и войне, и миру, и топору палача, и лампочке Ильича, и радужной благости и монохромной гадости, и, собственно, берёшь и соответствуешь.
Он хотел пребывать в наблюдательном и прекрасном полёте. Видеть и чувствовать. Наслаждаться войной молекул. Даже если некоторые из этих молекул – твоё тело, ты сам. Бог с ними, с молекулами, им всё равно конец. Природа любит смерть. Ты любишь природу. Смерть любит тебя. Так что это у вас почти взаимно. Согласованно с верхней инстанцией. Скреплено печатью на космическом документе. Правда, помимо твоего участия, но кто ты, в конце концов, такой, чтобы тебя спрашивали?
И поэтому смотри, просто смотри кино, блаженный герильеро невидимого фронта. Ничего не говори, молчи и наблюдай.
Вдохновенная отстранённость – вот то, что помогает держать удары. Считай, что кто-то даёт тебе лишний повод для мудрой кошачьей улыбки.

Ах, хорошо было на улице! Инвалиды на деревянных ногах и беременные смутным грядущим девицы самостоятельными единицами шли куда-то по красному проспекту; глупейшая вдохновенная прозрачность висела в воздухе, как надежда.
В его голове зазвучала музыка, какую дурной поэт обозвал бы музыкой небесных сфер, на деле то были всего лишь интимные тубулярные колокольчики; простая, но ничем неубиваемая мелодия являлась маячком, метафизическим ориентиром, за которым необходимо был просто следовать через разветвлённый лабиринт. Это был знак, что угол наклона реальности получился сейчас самый правильный, самый нужный.
Пух летел прочь по воле земного ветра.
Ему оставалось только пойти вперёд. По центральной улице. Он и шёл. Он верил в свою удачливость, как в природный закон. Он был избранный. Дорога вывела его к ларьку с напитками. Фортунатов, не обременяя сознание раздумьем, живо приобрёл у невидимки две жестяных баночки с ядрёным содержимым, и, сорвав чеку с одной из ручных гранат, направился к скамейке. Пора было начинать боевые действия.

2
Скамейки, свободные и чистые, красивые, как настоящие, а не номинальные, христовы невесты, стояли по периметру площади все в солнечном свету. Над ними блаженно молчали в безветрии цветущие яблони, и они тоже были прекрасны, но уже как райские проститутки. Это был один из тех кадров, что запоминаются – как прыжок с высоты, как прямой удар в голову – на всю жизнь, чем бы она, как это бывает в сказочках, не обернулась. Оператор находился в наилучшей форме. Режиссёр был, мать его, биореалист. Фортунатов, исполнитель главной роли, уселся на третью слева скамейку, поймал уголком глаза волшебный квант, остановил мельтешение образов, и с полным осознанием отпил сразу половину дозы. Краски и звуки тут же обрели китайские полутона, дверцы в бездны смыслов приоткрылись, обещая.
Напротив Фортунатова, через искрящийся прожилками кварца и золота тротуар, под тумбой с портретами полуголых суккубов, остановился, подойдя ленивой походкой келдыря и бездельника, человек с чёрным гитарным кофром. К голове человека прирастало подвязанное синей лентой воронье гнездо, одет же он был во всё белое и не очень, знаете ли, грязное. Человек начал было извлекать из чехла на свободу свой музыкальный инструмент, но, глянув на моего героя, который с независимостью и бесстрашием, как животное, полулежал на скамейке с бликующей жестяной баночкой в лапах, тяжко и с явной завистью вздохнул, свёл глаза к переносице и опустил руки.

-Буэнос диас! –крикнул ему Фортунатов, наглый и снисходительный, абсолютно светящийся.- Что, тяжко тебе, дружок?
-Сам же видишь,- дружелюбно ответил музыкант.- Это проклятое тело мелко дрожит и всё время тащится за мной, как приклеенное.
-Мне один старик суфий говорил, - продолжал орать Фортунатов через тротуар. (Редкие прохожие оборачивались на источник постороннего звука и, удивлённо округлив почему-то глаза, будто просыпаясь и видя себя в незнакомом месте, плыли дальше по волнам майи – прочь, прочь, прочь), – что за полгода до физической смерти, человек, пытаясь поглядеть на кончик своего носа, не наблюдает оного в поле зрения. А ты сейчас видел?
-Вроде видел.
-Значит, жить будешь,- констатировал Фортунатов и закинул ногу на ногу.
-А ещё говорят, - гитариста, как оказалось, не так легко было сбить с панталыку,- что когда Бородатый Варвар Бодхихарма остановился перекантоваться в монастыре Шаолинь, то на приглашение монахов присоединиться к традиционной вечерней молитве Будде, отвечал, что он ихним Буддой только что жопу вытер. Или вот я слыхал, что ведро обыкновенной водопроводной воды заменяет кружку пива. Так вот, милостивый государь, проведя ряд опытов, я могу со всей ответственностью заявить вам, что это совершеннейшая чепуха. –Человек как бы поправил невидимое пенсне и покачнулся.
-Ну тогда иди сюда, болезный, помогу, чем смогу.
Музыкант с готовностью переместился к Фортунатову. Это был совсем нестарый дядя с пронзительными голубыми глазами. Сразу было видно, что он хорошее существо, неопасное и неагрессивное. Фортунатов вручил ему цельный флакон напитка. Бледный человек с гнездом на башке отпил добрый глоток, помотал головой, заулыбался, сбросил с плеч мнимую тяжесть, и после этого протянул Фортунатову руку – знакомиться:
-Хьюго. Уличный пёс.
-Фортунатов,- кивнул Фортунатов и, подумав, обошёлся без определений.
Хьюго, продолжая удовлетворённо скалиться, выказывая отсутствие некоторого количества зубов, расползся по скамейке, допил и выбросил в урну. Попал.
-Вот так, молодой человек.- проговорил он с расстановкой.- Вышел я срубить немного средств на опохмелку, да только чую я, сил совсем нет, да и шляпница моя проебалась куда-то, а без шляпницы стритовать это, скажу тебе, моветон.
Фортунатов, тож допимши, довольно сильно стукнул музыканта по плечу.
-Бог с ним, с бизнесом, раз такой денёк, такой денёк! Но не расслабляйся! Я тебе вот что скажу: ты давай-ка, марьячи, сгоняй за продоженьем, ибо оно нам просто необходимо, а я пока твой пулемёт постерегу. Вот тебе денежный эквивалент!
-Дело говоришь, Фортунатов! -Хьюго встрепенулся, схватил бумажки, отчалил куда-то в кусты, как за кулисы кукольного театра, и быстро, как собака из мультика, вернулся. Секунда и вот он уже стоит весь в белом с двумя полными бутылками и смеётся во весь голос.
-Дёшево и радиоактивно! – Хьюго передал один бутыль Фортунатову.
-Ну-с, за великие приключения в неизвестном!- провозгласил тот свой любимый тост и умеючи, и играючи, и с чпоком так – откупорил.
Жидкость была электрическая, холодная и с пузырьками. И лилась свободно, как песня обдолбанного дымом шамана. И шла куда надо во внутренней системе. И, вопреки всему, очищала, а не наоборот, и вступала в любовную связь с молекулами.

Потом солнце стало подмигивать Фортунатову, как безумное. Сознание, спирально вращаясь, становилось кристаллически многогранным, алмазным, и оно – сознание – избавлялось от примесей и наслоений. Смена кадров пошла в ускоренном темпе. Улица приобрела было небольшой наклон, но быстро выправилась, слушая и повинуясь. Каменные истуканы, стоявшие рядком посреди площади, пошевеливались, млея от разнузданной лёгкости весны, а один, десятиметровый, всё время улыбался; это надмирные руки гладили его нежно по лысой голове. Экипажи на далёкой стороне улицы мчались без единого звука из одной секунды своей внутренней скуки в другую – вечную. А в нашем измерении скуки не существовало как факта. Фортунатов знал, как не терять ни гранулы контроля. И он не терял, а, наоборот, приобретал, получал свои чаевые. Его движения становились точными, как у божественного биоробота. Хьюго же (порозовевший и помолодевший лицом) просто по-человечески наслаждался покоем.
-Ах, где мы были вчера и где мы будем завтра!..- попытался он было спеть о чём-то наболевшем.
-У практикующего внутреннее кунгфу не бывает завтра,- быстро оборвал его Фортунатов,- а его вчера состоит лишь из ярких снов о чудесах. А такие понятия как работа, время и смерть не имеют духовной и энергетической составляющих и внедрены в наш разум инопланетными существами. Эти твари знают как превратить человека в медузу. Наша цель – не быть ей.
-Тогда выпьем! За твёрдость!

Вскоре гитара была всё же извлечена. И некий номер исполнен. Но, спасибо, накоротке и на иностранном языке. Фортунатову даже понравилось. Но Хьюго внезапно оборвал аккорд, заткнулся на лающем полуслове, узрев что-то в прозрачности, и заулыбался и заморгал глазами, как болван. Фортунатов посмотрел тоже и сначала увидел майского жука (с трудом совершающего, если я правильно понял, манёвр иммельмана, или, если я понял неправильно, рисующего в воздухе тельцем начальную часть какого-то распространенного иероглифа типа «смерть», «любовь» или «пьяница»), а потом, спустя секунду, он увидел – чудесное.

-А вот и наша шляпница!- прокричал дурашливым голосом клоуна Хьюго.- Лучше поздно, чем ёб твою мать!
Женская фигурка, подпрыгивая на ножках, пересекала площадь по диагонали.
Золотистые волосы её развевались, как те самые небесные нити. Тело было тоооооненькое. Она показалась Фортунатову детской бабушкиной статуэткой, прелестной марионеткой. Ещё она походила на субтильную стрекозу. Цепкий взгляд Фортунатова сразу сфотографировал, проявил, распечатал. Расчленил, разложил, рассмотрел и снова собрал, и всё для себя усёк, ущучил. Прочитал послание. Впрочем, Главный Наборщик набрал его специальным драгоценным шрифтом.
-Она красивая,- произнёс Фортунатов. И ткнул локтём своего нового знакомца.- Ты это, май френд… находишься с ней в интимных… эээ… шпендихоришь её, извини за любопытство?
-Ну…- замялся тот, -нет. Не даёт. Она идейная. Да и коллега. Непрофессионально. Да и она дитя. Совсем дитя.
-Кажется, я в неё влюблён!
-Хи-хи, ну тогда бох в помощь.- И похлопал Фортунатова по плечу. – Не боись, старый Хьюго не будет тебе мешать.
Она подошла, смешно перемещая ножки, как будто шла по невидимой ниточке. На ней было что-то оранжевое и зелёное. И глаза, словно выписанные из лучшей вселенной, – сверкали и искрили, любопытные. (Цвет: фантастический йод.)
-Выговор тебе за опоздание,- строго объявил Хьюго.
-Я заблудилась!- с восторгом произнесла она.
Фортунатов, вскочив солдатиком со скамейки, отвесил японский поклон, нежнейше взял девицу за руку, поднёс, легко-легко коснулся губами этой бархатистой новой, как солнце, кожи и отрекомендовался:
-Фортунатов, биологический робот 13-го поколения.
-Виноградова,- поддержала и присела в книксене,- друг, товарищ и сестрица.
-Присоединишься? -Фортунатов преподнес ей бутылку.
-Именно так!- и выхватила, и залилась смехом.
Она была, безусловно, великолепный, необыкновенный зверёк. Мотор Фортунатова сменил ритм. Калейдоскопический узор встряхнуло и собрало по-новому, в слегка супрематическом, многоцветном и радостном стиле. Она выпила и опять сверкнула, глядя на мир так, будто в нём только что произошло некое диво, будто случился наяву фантастический спецэффект.
Она нужна мне, подумал отчётливо Фортунатов, я заберу её с собой. Колокольчик в голове зазвучал особенно ясно и красиво. Облако в виде классического НЛО пронеслось по небу с юга на север. Всё указывало на алхимический успех его почти безличных, кратных природе, намерений. Но нужно было избрать тип игры.

-В жизни не должно быть пустот и провисаний!- провозгласил Фортунатов.- Нельзя впускать нам в свои души ползучую тоскливость! Знаете, что друзья! Я предлагаю совершить по этому городу познавательно-увеселительную пешую прогулку с произвольно выбранным маршрутом! Вы, аборигены, покажете мне, пришлецу, потайные подворотни, незнакомые тропинки и странные места! И мы, например, заблудимся! А потом, например, снова найдём дорогу! Я буду ваш вдохновитель, а вы будете мои проводники по этому райскому аду. И я вас буду учить премудростям и подвергать превратностям!
-Я за! – заорал Хьюго и булькнул напитком, вливая внутрь.- Раз уж работа, так сказать, по пизде пошла, следует устроить томящимся телам и душам праздник!
-Я с вами!- Виноградова, золотце, подпрыгнула.
-А завершим день посещением Бункера!- добавил Хьюго.
-Что есть Бункер?
-О, это знаменитое место. Его ещё называют Чорная Дыра. Одно закрытое заведение для своих. Гнойник современного искусства. Фрик хаус. Я туда вхожий. Лабаю там иногда. А ты… ты же наверняка поэт? Как раз сегодня там состоится некое поэтическое пати. Бунт поэтов-ебанушек или что-то вроде этого. Водка и закуска за счёт заведения.
-Это прекрасный план! – согласился Фортунатов.- Тогда, что ли, двинулись?

Тут произошла одна странная вещь. Виноградова, как-то посерьёзнев, оцепенев, посмотрела на Хьюго и отчётливо, будто говоря с тупым, проговорила.
-Как раз сегодня и передадим Красную Коробку. Она у тебя с собой?
Хьюго, тоже изменившись, окаменев, так же пристально посмотрел в ответ, стал кивать, как идиотский петух, головой и таким же механическим голосом медленно ответил:
-Не волнуйся, она со мной. Да, сегодня самое время передать её.- И в эту секунду будто весь хмель слетел с него.
Однако, в следующий миг они уже стали прежними, заулыбались и задвигались. Фортунатов подумал даже, что ему всё это привиделось… впрочем, он сделал вид, что ничего не произошло. Он был готов к сложностям и борьбе, из кончиков его пальцев сочились лучи опасного света.
-Ну, в путь!- твёрдо скомандовал он.

И трое (один светящийся, другой в белом, а третья – вся из золота) небыстро, но уверенно, как вода, двинулись через площадь.

3
Фортунатов, взглядывая искрящимися на неотступно следующую за ним улыбчивую драгоценную золотоволосую музу в оранжевой маечке и зелёных джинсах, плавненько так летел над асфальтом и кричал каждому встречному человеку, зданию, призраку и облаку, каждой собаке, автомобилю:
- Отдай мне свою энергию! Возьми моё сердце!
Хьюго с гитарой наперевес, тащился чуть позади, поминутно прикладываясь к бутылке, декламируя из макулатуры. Закадровые персонажи отшатывались, некоторые пытались, минуя сценарий, влезть с вопросами, предложениями и коррективами в маленькую пользу сферического пространства, но чья-то неспящая рука убирала их мягким невидимым движением вон со сцены.
Так трое моих любимцев, пока ещё надёжно хранимых в капсуле времени, обеззараженные и ловкие, как киборги и акробаты, вышли через главную городскую магистраль на тихую малолюдную улицу. Их путь лежал… бог знает куда он лежал, ну скажем – в прекрасное далёко. Мир стелился перед ними, как бухарский ковёр, но Фортунатов, конечно, знал о вечном всепроникающем присутствии в действительности энтропийного оборота, гнилой изнанки.
И вот – резко так – хоба!- и последовало мгновенное затемнение, дыхнуло холодом и переменой, и с жуткой внезапностью (как это бывает в некоторых особенных приближенных к жизни кошмарных снах) вышли им навстречу из-за угла, словно следуя потустороннему враждебному распорядку, два нездешнего содержания существа.
На первый взгляд, это были обыкновенные милиционеры, но только на первый. Вблизи оказались они неприятны и странны – не в том, повседневном смысле, каковой априори подразумевает нормальный человек при встрече с представителями структур горизонтальной власти, а в смысле метафизическом, плохом. На них была мятая и грязная форма, будто они ночевали, не сняв её, где-то в лесу, на сырой земле. Фуражки сидели неровно и казались пропитанными влажной плесенью. Ботинки покрывала засохшая корка глины. Лица… что это были за лица!..
Они подошли, преградив моим людям путь. Фортунатов во все глаза смотрел на престранных служак непонятно какого – того или этого? – ада. Лицо первого, который был потолще и повыше ростом, имело синевато-зелёный колер. В пшеничных усах застрял песок. Глаза излучали злокачественную тоску. Блёклое лицо второго покрывал слой тончайшей пыли, а во взгляде жалобно и страшно дрожал ледок тихого безумия, пока как бы отключённого от источника питания. Двое явно не были представителями людского рода. Фортунатов глядел им внутрь и наблюдал там земляную черноту, как в кишечнике подземной нереиды.

-Добрый день, молодые люди,- глухо, как из поганого колодца, проговорил первый, лениво козырнув,- старший лейтенант Халабудин.
-Вокально-инструментальное трио «Отечество»,- представился Фортунатов.
-Куда следуете?- усы мента шевелились при разговоре, как отдельный орган.
-Из пункта А в пункт Б.
-Предъявите документы,- формула была произнесена с трупным наслаждением.
Виноградова, хихикнув, спряталась у Фортунатова за спиной, тот, не мигая, смотрел лейтенанту прямо в зрачки.
-Не имеем в наличии.
-Нам нужно осмотреть содержимое этого,- существо сделало несколько резких мелких шажков в направлении гитариста Хьюго и схватилось рукой за чёрный чехол,- предмета.
Хьюго крепко сжал.
-Нельзя,- произнёс он ослабевшим голосом.
-Тогда вы проследуете за нами. В наш пункт. Назовем его Z.- Губы лейтенанта разошлись в подобии ухмылки.
Фортунатов твёрдым уверенным движением взял адского мента за рукав.
-Сделаем так,- проговорил он медленно, снова поймав в нейронную ловушку взгляд его.- Вы проследуете в свой пункт без нас. А мы в свой без вас.
-Охуел? - подал голос, встрепенувшись, как пробудившийся коматозник, второй мент, переместил деревянное тело к Фортунатову и добавил ещё нечто заблудившееся в повреждённом файле: - Сержант Моховой. Не понял.
-Это просто,- ответил Фортунатов и ловким движением свободной руки сбил с головы помощника фуражку. Фуражка, как живая, покатилась по асфальту.
Мент номер два бросился за ней, причитая. Поймал и долго надевал на откровенно синюю лысую голову – руки не слушались его.
-Это безобразие,- проговорил он, почти плача.
-Содержимое. Осмотреть.- Тупо повторил старшой, не обращая внимания на сослуживца, теребя черноватыми пальцами гитарный кофр.- Таков приказ. – И вдруг заорал на всю улочку: - Разорву на хуй!
Фортунатов положил ладонь на грудную чакру лейтенанта Халабудина.
-Говорю ещё раз. Медленно. Ваше присутствие в этом сиящем месте неуместно. Вы идёте туда,- он указал направление,- мы- туда. Иначе – я прямо сейчас подвергаю ваши субстанции полной дезинтеграции. Вот так,- и Фортунатов нарисовал в воздухе замысловатый символ.
И тут менты мелко завибрировали и, встав рядом друг с другом, как пластмассовые солдатики, ещё с минуту молча смотрели на наших, а потом резко, как по команде, повернулись и пошли, пошатываясь, прочь. Дойдя да ближайшего угла, они нырнули за него, как в параллельное измерение и там, зуб даю, растворились в воздухе.
Хьюго захохотал и отпил. Виноградова с восторгом посмотрела на Фортунатова.
-Что это было?- спросил Хьюго.
-С моей стороны –то, о чём я тебе уже говорил, внутреннее кунфу. А с той стороны, с другой, хтоническое проникновение. Мелкие диббуки, собственно говоря. Шваль. И не только по мою, но и по вашу душу. Но я вас ни о чём не спрашиваю. Пусть идёт своим ходом.
-Пусть идёт!- кивнула Виноградова и рассмеялась колокольчиком.
Они отпили по доброму глотку и полетели по странице далее.
Майский день двигался к зениту.

Как было? Было весело и местами страшно, но нескучно, совсем, доложу, нескучно, сейчас они научились снимать, ловкачи, почти без проходных эпизодов, успевай только смотреть, моргнёшь и всё пропустил. Город был в этот день особенно, калейдоскопически насыщен разнородной жизнью. Все пограничные зоны открылись и сверкали. Фортунатов придвигался всё ближе и ближе к девочке Виноградовой и один раз посмел даже слегка приобнять её. Но не больше: самое золотое нужно было преберечь, как неразменный стандарт, до истинного момента.
Благо, время летело быстро, трясогузкой летело время – туда, вперёд.

Они с Хьюго в кусты отлить пошли, а Виноградова на тротуаре, значит, осталась. Возвращаются – нет Виноградовой. Пусто. И тишина. И только вдалеке спина велосипедиста маячит. Улепётывает, наяривает велосипедист. Сразу поняли – похитили. Бросились в погоню. Стой, орут, сволочь! Кое-как нагнали, видят – старуха в спортивном костюмчике во всю ногами работает, на педали жмёт, Виноградову поперёк рамы верёвкой привязала и мчит в избу к себе или куда там. Ну сдёрнули бабку с седла наши молодцы.
-Что ж ты, сука старая, делаешь?- спросил у ней ласково Фортунатов.
А у бабушки глаза голубые, как это небо.
-Отдайте трансформатора!- кричит она истеричным голосом и тычет пальцем на чёрный чехол.- Верните Красную Коробку! А не то хуже будет! Отдайте, добром прошу!
-А вот хуй тебе,- крикнул Фортунатов, за волосы бабку схватил и потрепал её для порядку маненько. Хьюго тем временем девочку отвязал, поставил, отряхнул, кляп изо рта у ней вынул. А старуха плачет и грозит им карами небесными.
-Я в порядке,- улыбнулась Виноградова, неунывающая, волшебная, золотце просто, а не девица..- А теперь уходим! Вон в ту подворотню! Бабка не одна работает. Там ещё двое были. В чёрном.
Фортунатов бабку на асфальт, как куклу, бросил, нипеля у велика открутил для надёжности, и побежали друзья опять во дворики…

…шашлыком запахло. И тут мы поняли, что ни хрена не жрали с самого утра, а только пили и пили энергию. Хьюго уже основательно пошатывало, он медленно моргал глазами и что-то бормотал. Я-то стоял на ногах как всегда твёрдо, ибо умел расщеплять, научили. Надо было накормить наши тела твёрдым, иначе до конечного пункта мы могли и не добраться, залечь прямо тут, за палисадом. Я повёл их на запах, слегка придерживая Хьюго за шиворот. Виноградова, умница, шла сама.
Это было уличное кафе. Посетители отсутствали. Ну, райончик не центральный, да и само кафе несколько затрапезное, аутентичное, как говорится. Мы ввалились туда и упали за ближайший столик. За мангалом стоял ориентальный человек и довольно приятным голосом напевал на праязыке незамысловатую песню.
-Салям алейкум!- поприветствовал я хозяина чайханы.- Нам по два шашлыка и бутылку водки.
-Салям дорогой и тебе. Щас всё будет!- отвечал с акцентом узбек, показывая золотые зубы..
-Только у нас денег почти нет. Может и не хватить.
-Это похуй! Угощаю, друг! День сегодня такой хороший! И ты как раз первый посетитель!
Вскоре на столе стояло три блюда с овощем, зеленью, кольцами лука и собственно бараньим шашлыком, добротным шашлыком, сочным, прожаренным.
Мы выпили по рюмке. Ледяная водка произвела временный отрезвляющий эффект. Даже Хьюго приобрёл лицом осмысленное выражение.
-Слушай меня, Фортунатов,- заговорил он, жуя кусок,- мы с девочкой не смогли выдержать испытание. Тут моя вина, я слишком много пью. Когда мы попадём в Чорный бункер, мы дождёмся полночи, и первую секунду завтрашнего дня мы отдадим тебе Коробку. Ты, я вижу, чувак продувной, ничего не боишься и кое-что умеешь. Я не знаю, как оно всё покатится, но по моему ты – именно тот человек, который сумеет… Может, тебе удастся найти… -пёс Хьюго осмотрелся по сторонам, как бы желая убедиться, что его никто не подслушивает.
-…золотой ключик, как буратине!- закончила