Ниспровержение логоса (часть 1)

К вечеру метель, за сутки изрядно накуролесившая в округе, белым чортом порезвившаяся по улицам всласть, утомилась и стихла. Установилась тихая, как уснувший кот, непроницаемая для любых воздействий извне зона долгожданного молчания. Тишина млечной благодатью разлилась по пространству пригородного дачного посёлка.

Метель стихла, и существование обрело хрустальную задумчивую невесомость, взяло долгую джазовую паузу, в которой я лично, например, завис и остался бы навсегда – так, из чистого снобизма, а точнее, в силу нездоровой склонности разума принимать за аксиому всякий ладно скроенный интеллектуальный софизм (читай – вздор) – в данном случае тот, провозглашённый ещё якобы Лао-Цзы, в котором говорится о невозможности выразить словами ничего путного. Однако боюсь, сей фокус – с молчанием, наполненным невыразимым внутренним смыслом – мне не удастся по причинам чисто техническим, да и ты, друг, неверно меня поймёшь. Иногда нужно сознательно выбирать конфуцианскую точку взгляда, и действовать, согласно ей, твёрдо веруя в слова, законы, кодексы, правила хорошего тона, саму жизнь со всей её гнилой дурно пахнущей начинкой и изнанкой, инструкции по применению, рекомендации, предписания, формулы, дальний космос.

Впрочем, бог с ним, с дальним-то, пусть висит, где ему положено, мы же ограничим наше пребывание в сугубо земной топографической точке; всё будет происходить на местности, составленной из десяти-двадцати пресекающихся улочек и переулков; вот вам тихая станция, как бы замкнутая от внешнего мира на ржавый замок, однако три раза в день, согласно расписанию электричек, всё же открывающаяся для прибывающих извне добра и мерзости. При желании можно, конечно, добраться сюда на вертолёте или автомобиле, но в данных климатических условиях не всякая, как справедливо подмечено поэтом, птица….

Надмирное молчание было долгим – настолько, насколько может быть долгим вздох или взгляд. А потом из верхней непроглядной глубины стал падать новорождённый, бесшумный снег. И падал себе уже как бы помимо временной протяжённости, по крайней мере, вне этих раздражающе дробных человеческих измерительных единиц, в беспричинно приветливом вакууме. Казалось, в пространстве нарисован некий прототипический смайл, ни в коей мере неотягощённый ещё грузом злокачественного человеческого смысла. В абсолютном безмолвии, безветрии летели танцующие хлопья. Будто природа, прекратив раздумья, разом ответила на все заданные за день нами, суетливыми назойливыми незнайками и почемучками – ей, самим себе, друг другу, божествам – вопросы. Оставалось лишь, сняв шапки и задрав головы, взять и всмотреться в мир, и прислушаться к миру, происходящему, оказывается, прямо сейчас, всегда, везде и от нас ни в коей мере не зависимо, и опять же – замолчать и вовсе прекратить ненужное своё как внутреннее, так и внешнее мельтешение (всё-таки вернувшись по спирали обратно к дао: да и то верно, без дао какой, на хрен, драйв).

В дачном поселении с легкомысленным названием Звёздочка, сохранившимся ещё, как видно, с той, всецело подчиненной иллюзиям и идеям эпохи, в это белое время года категорически покойно и малолюдно. Жизнь замирает, как в насекомом анабиотическом сне. Летние постройки, которых здесь большинство, посещаются дачниками раз в месяц – для очистки крыш и дворов от снега; капитальных же домов, в которых хозяева проживают на постоянной основе, в посёлке наберётся с десяток-другой, не больше.

Интересующий нас двухэтажный деревянный добротный дом с мансардой и другими архитектурными излишествами являлся как раз полноценно жилым и стоял (ну не лежал же) на самом краю, в конце улицы. Дальше шёл уже тёмный лес с ёлками и волками. Подъезд к дому и довольно обширный участок улицы были тщательно расчищены от снежных завалов. Кто-то потратил, орудуя деревянной лопатой, много физических сил и того самого, дроблённого, как крупа, времени. Дом окружал высокий – в человеческий, с запасом, рост – надёжный забор с колючей проволокой, может даже с подведённым к этой проволоке электрическим током. Металлические, выкрашенные в зелёный цвет ворота стояли насмерть, непреодолимые. Однако, у наблюдателя, буде таковой бы присутствовал, ощущения, будто хозяева прячутся, боятся, что-то скрывают или что они какие-нибудь там куркули, преступники, буржуи – нет, не создавалось: сам дом был довольно высок, стоял на высоком фундаменте, и, несмотря на забор, был весь виден, как на ладони. Скорее, глядя на него, пришли бы в гипотетическую постороннюю голову мысли об основательности, семейственности, преемственности и т.д., и вспомнилась бы английская поговорка. К тому же дом был не модный новодел – а относительно старый, тех самых имперского застоя времён, когда населённым пунктам присваивались ласковые идеологические выверенные имена.

К вечеру, когда стихла буря, к дому стали съезжаться гости на крупногабаритных автомобилях, таких, которые как раз долетят до середины и далее и которым нипочём условия локального катаклизма. Гости шумно, весело выходили из экипажей с пакетами и баулами, полными корма, напитков и подарков.

Дело было в том, что хозяин дачи, полковник в отставке Шуев, Павел Алексеевич, праздновал свой юбилей – стукнул ему законный полтинник. Хозяин был в прошлом лётчик военной авиации и уже давно вышел на пенсию. Это был весьма известный в определённых кругах человек, который в своё время даже входил, говорят, в экипаж государственного самолёта №1, участвовал в захвате неопознанного космического корабля над пустыней Калахари (пожизненная подписка о неразглашении); теперь полагались ему за это вечный почёт и привилегии. Тихо и хорошо полковник с женой Тамарой жили в уединении, вдали от шумного города, наслаждаясь заслуженным земным отдохновением. Душа в душу жили супруги, как два сапога. Это в молодости они чего-то там воевали – друг с другом, с энтропией и вообще, беспокоились, суетились, а теперь всё – угомонились. Жили себе в достатке и равновесии, насколько оное вообще возможно в этом суетном мире. Была у них дочка Юлия 20 лет отроду: полковник с женой предоставили ей для самостоятельного существования свою городскую квартиру. И юбилей этот был примечателен ещё тем, что был на него приглашён вместе с дочкой жених её, ещё с родителями незнакомый; должны были состояться помимо остальных торжеств ещё как бы смотрины: такие тут у нас творились семейные дела.

Молодой человек по фамилии Ложкин давно ухаживал за Юлией. Они учились вместе на последнем курсе уважительного (или как это сказать по-русски?) заведения на популярной специальности. Саня Ложкин был добрый простой парень, по виду – типичный среднего уровня интеллигент. Такой сутулый аккуратный доходяга в очках, не лишённый, впрочем, определённого обаяния, каким обладает всё сверхтипическое, как бы подтверждающее визуальные императивы: всем же, например, понятен и чем-то симпатичен забулдыга у пивной, мирно спящий в луже, всем ясна, как на ладони, бабулька, торгующая семечками у остановки. Мир в таких типажах как бы самоутверждается в глазах смотрящего в когнитивной тавтологической гармонии.

Ложкин, конечно, был горд собой, что заполучил в невесты красавицу Юлю. Юля была да, очень красивая, хотя и слегка полноватая: но то была сладкая фруктовая здоровая полнота. Мужчины, глядели на неё, высунув, истекая и теряя. Южная такая девушка, брюнетка, горячая, как печка. Она была так прекрасна, что Сашу Ложкина терзали сомнения. Он спрашивал себя – за что всё-таки эта роскошная девица его полюбила? Как мужчина он совершенно не производил, а был, наоборот, нескладный, сутулый и похожий на некий чертёжный инструмент или карикатурный рисунок. А это лицо – без подбородка, без бровей, с птичьим клювиком вместо носа, с усиками, которые отпустил, чтобы выглядеть взрослей, похожие на грязь на верхней губе – кому оно может понравиться? За что? В финансовом плане он тоже был пока ещё абсолютный ноль: стипендия плюс редкий приработок то тут, то там, наследства ниоткуда не ожидалось, родственники у него на этом свете отсутствовали. Ложкин пребывал в постоянных муках. Он успокаивал себя тем, что, мол, полюбила она его за душевные качества. Наверно он добрый, надёжный и перспективный. Наверно она разглядела в нём будущего… кого? Каких-то гениальных задатков Саня в себе, как ни тужился, не ощущал. Всё, чего он добился, являлось результатом каторжного мозгового труда.

Они были странной парой. Дело, тем не менее, двигалось к свадьбе.

Компания на даче собралась небольшая, все, как говорится, свои. Приехали давние знакомые Шуева. Заходили в дом вольно, как к себе. Хозяин шумно встречал каждого и заключал в крепкие объятья. Друзья были все штучные люди, чётко выверенные самим временем; это был несократимый остаток от пятидесяти лет просеивания человеческой массы через сито бед и радостей жизни. Лишних здесь не ждали. Это была закрытая вечеринка.

На празднество прибыли: универсальный музыкант Воротников с женой, тоже музыкантшей и тоже универсалом. (Они виртуозно играли почти на всех известных музыкальных инструментах, особенно любили экзотические и необычные типа кото, терменвокса, дудок австралийских аборигенов). Приехал некий дядя Янис, бывший подводник (они с Шуевым представляли собой как бы два полюса на военной планете, один в морской пучине родину защищал, другой – в небесной вышине), балагур, путешественник, рыбак и охотник. Прибыл профессор кислых щей, шучу – филологии – Абрамов, специалист по раннесоветской литературе, автор незаконченной ещё пока, но очень ожидаемой в академических кругах работы «От Платона до Платонова: ниспровержение логоса», Абрамов был тоже с супругой, домохозяйкой. Ещё приехал Раков – такой автоматический богомолоподобный человек. Вроде бы он занимался строительным бизнесом, но все здесь называли его почему-то хирургом и при этом заговорщицки улыбались. Вот, пожалуй, и весь список. Присутствовала ещё домбработница-прислуга-экономка, расторопная, как колобок, тётушка, мелькающая в доме то тут, то там.

Приехавшие позже всех Юля с Саней долго топтались в прихожей, Саня неуклюже путался в рукавах полупальто, спотыкался, затягивал шнурки на полуботинках в мёртвые узелки, Юля помогала, хихикая над неуклюжестью своего избранника. Но, наконец, справились. Вошли в просторную светлую гостиную. Гости пока не торопились рассаживаться, свободно бродили по залу, громко друг с другом переговариваясь, смеясь почём зря от избытка положительных эмоций.

Накрывался большой стол. Блестели хрусталь и приборы; закуски мясные и рыбные тоже поблёскивали в свете ярких люстр благородным жирком-с. Стол был монументально красив

.
В камине горел огонь. Уютно было очень.

Ложкин с удовольствием от тепла и уюта, но некоторым всё же трепетом осматривался по сторонам, как щенок жался к Юле. Ему хотелось произвести сегодня благоприятное впечатление, был он весь чистенький и опрятный, как огурчик. Всю дорогу он настраивал себя на этакий непринуждённый, уверенный лад, но войдя, сразу забыл о настройке, заробел, заволновался, ручонки потеющие то спереди сложит, то за спину отведёт, то волосы ими ерошит свои, то пиджак теребит без надобности. Родители пока что не обращали на него внимания – болтали с другими гостями, перешучивались с ними и перемигивались, опять обнимались. Видно было, что всем этим людям вместе комфортно и хорошо и вольготно. Это были взрослые состоявшиеся и состоятельные существа, когда-то потрудившиеся для достижения своего нынешнего статуса, а теперь получающие от трудов дивиденды и чистое удовольствие. Саня сделал было шаг в направлении главы семейства, чтобы выразить своё почтение, но тут под ноги ему откуда ни возьмись выскочил – показалось сначала студенту, что павлин – но нет, то был гигантский радужный петух с безумными глазами; выскочил и замахал на незнакомого человека крыльями. Ложкин отшатнулся, перепуганный, чуть не упал. Гости захохотали. Юля подхватила Саню под руку.

-Испугался что ли, дурачок? Это ж Пендерецкий, папин любимец, он добрый!

-Какой он у вас…- пробормотал Саня ошеломлённо,- здоровяк. Как собака просто…

-Плимутрок!- крикнул из угла полковник Шуев. В руках у него был фужер, он приподнял его, как бы приветствуя Саню, и отпил.- Здорово, студент! Не робей! Будь как дома!

Ложкин стеснительно пробормотал приветствие. Петух, продолжая взмахивать и подлетая в воздух, угрожающе ходил вокруг Сани, но вдруг, как по команде, успокоился, дёрнул хвостом и сгинул куда-то под лавку. Ложкин, прильнув опять к Юле, отошёл с ней к окну.

За окнами, попадая в освещённое фонарём пространство, всё шёл и шёл крупный снег.

Юля и Саня стояли у большого окна и смотрели туда, в февральский вечер, зачарованные.

-Красиво, правда?- промолвил Саня, немного неуклюже приобнимая Юлию за талию.

-Правда,- подтвердила Юлия.- Я ужасно проголодалась и хочу шампанского.

-А я водки!- внезапно осмелев, громко произнёс Саня и сам испугался своего голоса, втянул голову в сутулые плечи.

-Ну-ка!- Юля стукнула его по спине, чтоб распрямился: это была их обычная игра. Саня втягивал и сутулился, Юля, как строгая мамочка – сынка, ударяла нерадивого.

Ложкин распрямился. Засмотрелся на её прекрасный профиль, на который бросал отблески горящий в камине огонь. Юля была умная и любознательная девушка, хотя и попрыгунья. Всё ей было интересно – концерты, выставки, клубы. Везде ей надо было побывать, во всём поучаствовать. Саня всюду послушно таскался за ней. Хотя ему вся эта суета была несколько не по нутру, он был домосед. Вырос в однокомнатной квартире с престарелой матерью, ныне покойной. Отца своего не помнил, а точнее, его и не было никогда. Слышал он от матери, что отец его, будучи ещё пятилетним ребёнком, поехал в Алупку и там утонул. Роль отца сыграл дед. Впрочем, он плохо помнил и деда.
Ложкин любил больше всего тишину и покой, мог сутки просидеть, как истукан, за ноутбуком. Никогда в жизни не онанировал. Юля была первой в его жизни самкой. В студенческих компаниях больше молчал, слушал болтовню товарищей с недоумением, зачастую не понимал - о чём это они? А Юля громко смеялась, дурочка. А он сидел, хлопал и всё протирал платочком, всё протирал. Рослые модные студентики вились вокруг Юли электрическими угрями. Всё чего-то рассказывали, нашёптывали, склонялись, отирались. Юля хохотала, словно бы позабыв о Сане, угрюмо молчащем рядом. Ревновал ли Ложкин? Да, ревновал и опять же недоумевал: за что она его – того?.. Нет, решительно не улавливал. Он приглядывался к ней, искал признаки охлаждения, обмана, насмешки, игры, заговора, но подруга, всегда безошибочно ловя этот взгляд, тут же отвлекалась от своих воздыхателей, льнула к Сане горячим телом своим, и он всё забывал. В этот момент перед глазами его вставала, как сладкая луна, круглая смуглая жопа Юленьки, на которую он мог глядеть, хоть наяву, хоть в воображении своём, часами…

-Ты, Саня, правда, не тушуйся,- сказала Юленька своему жениху, отведя взгляд от окна,- иди вон мне бокал принеси с вином. По глотку перед ужином можно.

Ложкин покорно поковылял к подносу, стоящему на отдельном маленьком столике, но по пути полковник Шуев – крупный полный человек, очень похожий внешне на героя космонавтики Георгия Гречко – перехватил Саню, сжал крепкой ладонью его плечо и произнёс с торжеством:
-Ну-с, молодой человек, добро пожаловать в семью!– И многозначительно посмотрев в глаза Ложкину, вдруг стукнул легонько его в лоб своим лбом и зашептал прямо в лицо: - Ты ведь, парень, русский?

-Русский,- пытаясь отодвинуться, проговорил Саня.

-Фамилия как бишь твоя, запамятовал?

Саня, чувствуя кожей лба неприятное давление, задвигал вхолостую губами: тут надо сказать, что был у нашего студента вдобавок ко всему ещё один дефектик – он букву «л» категорически не выговаривал. Всякий раз, когда школе, а потом в институте у него спрашивали фамилию, он испытывал страшные моральные и физические мучения, начинал заикаться, краснеть и выдавливал, наконец, из себя отвратительно писклявым голосом: «Вооо-ошкин». Вот и сейчас так же ответил полковнику противным детским голоском. Шуев ухмыльнулся и, хлопнув для поддержки Саню по спине, продолжил шептать, брызжа слюной ему в лицо.

-Русский, значит. А русский Саня, это тебе не немец, не американец, не еврей. Русский- это тебе не существительное, а прилагательное! А к чему его прилагать, русского-то? Не знаешь? А вот к этим,- полковник широким жестом обвёл рукой пространство,- просторам, вот к этому снегу, к этой бесконечности и прилагать! А чем прилагать? Да вот этой головой! Готов башку расшибить ради Родины?- Шуев чуть отстранился и несильно, но ощутимо приложился, стукнулся головой о Санин лоб, который у того уже болеть, потеть, краснеть начал.
Ложкин, наконец ,сделал шаг назад и оторвал себя от главы семейства. И удивлённо смотрел на полковника. Тот тоже глядел прямо в глаза женишка – глядел серьёзно и строго. Но тут черты лица его изменились, смягчились, и он захохотал: вроде как вышутил довольно нелепую ситуацию. Саня с облегчением захихикал подобострастно.

- Высота 1500 километров, студент, полёт нормальный! Ууууууу!- Шуев завыл, расставил руки в стороны, изображая самолёт, развернулся как бы на бреющем, и улетел к гостям.

Ложкин выдохнул. «Пьян он что ли?» - подумалось ему. Но решил не углубляться мыслями. В каждой семье свои порядки, свой устав. Ему в туалет захотелось по маленькому. Он, забыв, зачем отходил, подошёл к Юле, которая стояла всё так же у окна, задумчивая, почти грустная, какая-то как бы даже совсем чужая.

- Юль, мне бы…- начал Саня.

-Там, в конце коридора, последняя дверь,- поняла без лишних слов Юля и указала пальчиком, даже не посмотрев на Саню.

Ложкин кивнул. И пошёл по коридору. Паркет скрипел. На стенах висели картины. Оригинальные, надо сказать – всё какие-то шары да треугольнички были изображены на них. Кто бы мог подумать, что хозяева интересуются абстракционизмом. Саня открыл дверь и вошёл в ванную комнату. Заперся.

В светлой туалетной комнате неожиданно неприятно пахло калом. Ложкин, морщась, помочился. Стал мыть руки над раковиной, схватил неудачно мыльный кусок, тот выскользнул и прыгнул куда-то под ванную. Саня, чертыхнувшись, опустился на колени и полез. Сунул руку, нащупывая, и вдруг заорал: боль пронзила его палец, будто кто-то укусил его мелкими острыми зубками. Мышь? Крыса? Вскочив, он ударился головой о раковину, опять упал, завозился на полу, чертыхаясь… Наконец, поднялся, отряхнулся и вымыл руки и лицо. Руки дрожали. Укушенный палец саднил. Чёрт дёрнул его глянуть на своё отражение в зеркале – ему показалось, что голова двойника вся обмотана бинтами, как у мумии. Саня встряхнулся, сбросил наваждение, сплюнул в раковину. Слюна оказалась с примесью бурой крови.

-Хуй с ним, с мылом,- сказал вслух Саня. С ним, как это бывало почти всегда, когда он начинал какую-либо деятельность вне привычного, ограниченного строгими рамочками маленького мирка своего, творилась непотребная, нелепая чепуха. В таких случаях ему всегда представлялась в воображении такая картинка: некто безличный сидит где-то там в другом измерении в тёмной комнатке и управляет его судьбой с помощью замысловатых приборов и механизмов. Сейчас это некто с презрительным равнодушием выкручивает тумблер, например, влево и стрелочка Сашкиной жизнедеятельности неумолимо движется к пессимуму.

Он вздохнул. Так хорошо всё начиналось сегодня. Они ехали по занесённому шоссе. Юля вела, а он смотрел в окно, за окном проносились снежинки… Нет, нельзя портить такой особенный день своим скверным настроением. Он ещё раз глянул в зеркало – на этот раз там оказался соответствующий юноша с испуганным умеренно прыщавым лицом. Он честно попытался сложить губы в подобие улыбочки: получилось нечто среднее между гримасой стыда и выражением физического страдания. Что ж, сойдёт за неимением лучших вариантов.

И вышел из ванной и бодро зашагал по коридору, любуясь. И когда прошёл он в зал и увидел, что свет уже приглушён, а гости рассаживаются за столом, ощущение уюта и покоя вернулось. Саня прошёл на указанное ему место на краю стола, рядом с невестой.

Снегопад за окном продолжался, как добрая детская сказка, которую заклинило на финальных счастливых кадрах. Поленья мирно потрескивали в камине. Саня Ложкин, усевшись осторожно на диковинный стул с высокой спинкой и изогнутыми ножками, даже заулыбался от ощущения комфортного беззаботного довольства. Всё, если рассудить трезво, шло хорошо, просто прекрасно. Он в сладком предвкушении подумал, что вечер только начался, и впереди ещё ночь, и им с Юлей наверняка предоставят уютную спаленку на втором этаже или в мансарде, лучше в мансарде, и там, в мансарде (что за приятное слуху слово!), будет у них долгое и удачное сплетение, проникновение, совокупление. А завтра они, может быть, пойдут вдвоём в красивый зимний лес на лыжную прогулку, и Саня ни разу не упадёт, и ни одна лыжа не сломается, и никто не пострадает, и там, среди заснеженных елей будут они пить из термоса ароматный чай и поедать заготовленные дома бутерброды…да много чего восхитительного может случиться завтра, потом, в разноцветном будущем.

В общем, вывод таков: жизнь у него складывалась – просто и удачно, как конструктор. Он счастливчик, а вовсе не неудачник. А на всякую мелкую дрянь надо просто наплевать и грубым башмаком растереть.

Гости зазвенели приборами, раскладывая закуски. Юля, уже не грустная нисколько, а совсем наоборот, успевшая переодеться в привезённое с собой праздничное тёмно-пурпурное, ниспадающее, чмокнула Ложкина в щёчку (прямо в налитой прыщ), близким кофейным глазом подмигнула ему, изломав идеальную бровь. Саня скривил в ответной улыбочке губы. Аккуратно подобрал локотки и подтянул к себе чистую, с клеймом на ободке, тарелку.

Стараясь всё время держать в уме, как важную цифру при математических письменных расчётах, мысленную установку на преодоление своей врождённой бытовой неловкости с помощью сознательного ментального контроля, он как можно твёрже сжал в пальцах вилку, уверенно потянулся к сёмге и переместил к себе пару кусочков. Икорочки оранжевой положил. Потянулся было к дальнему, красивому, как фотографический рекламный натюрморт, сложносоставному салату, рука зависла в воздухе, но тут сидящий напротив Сани господин, тот который был хирург и одновременно строитель, сверкнув белками глаз, молниеносным движеньем больно и нешуточно вдруг ударил его по кисти – прямо по косточке – тупой стороной ножа. Ложкин вскрикнул от неожиданности, выронил вилку. Этот человек по фимильи Раков глядел на него рачьими же иллюминаторами и ими нимало не мигал. «Что такое?»- пробормотал Ложкин. Хирург не ответил, выпукло, жутчайше таращась, потом отвел, наконец, буркалы и как ни в чём не бывало продолжил орудовать на своём пятачке стола, разрезая энергично нечто кроваво-мясное. Саня глянул на Юлю – та ничего не замечая, подливала соседке по столику – музыкантше – ярко-красный, тоже как бы кровяной, сок. Саня подумал и решил обойтись без салата. «Чужой монастырь, устав»,- сказал он себе, весьма растерянный. Других разумных толкований ему в голову просто не приходило. Никак не смог объяснить он себе и следующий вдруг обнаруженный им факт: вместе с гостями за столом – через два от Сани человека – сидел и радужный плимутрок Пендерецкий: птица разместилась на отдельном высоком стуле, какой ставят маленьким детям, и вела себя смирно, как разумное существо. Изредка только нервно головкой дёргала, при этом противная морщинистая плёнка на глазу у неё хоп так и – закроется, чик – и откроется. Перед петухом стояло на столе блюдце с пшеном; птичка периодически склёвывала по зёрнышку, действуя с быстротой, едва уловимой человеческим зрением. Ложкин долго, не в силах отвести взгляда, с изумлением глядел на петуха, но, почувствовав вдруг ответное внимание со стороны существа – птичья масляная головушка повернулась в его сторону, бордовый отвратительный гребень раздражённо затрясся – поспешил наш жених спрятаться за внушительным телом своей невесты. Ничего страшного, успокоил себя Ложкин, петух как петух, член семьи. Так-с, рыбка, икорка. Ну и хорошо, ну и хватит пока. Вот ещё хлебушка. Хрен с ним, с салатом. Потом наверно горячее подадут, тогда и поедим как следует.

-Так, господа! Я хочу сказать! – вступительное слово взяла жена полковника Тамара. У неё было весьма труднопроизносимое отчество – Танатаровна, бог его знает, каких кровей человек был этот самый отец её Танатар, явно не славянин, но товарищ, безусловно, с чувством юмора: ведь понимал, когда давал имя дочке, какое выйдет вкупе тарабарское словосочетание: целый заумный стих, скороговорка. Тамара Танатаровна. Тамара Танатаровна. Язык сломать можно, не правда ли? Женщина она была вся из себя крупная, рыхловатая телом, а лицом похожая на президента Ельцина периода обрюзгшего косноязычного двойника. С речью, правда, у неё было всё в порядке, слова она чеканила бойко, как диктор телевидения или, скорее, как свадебный нанятый тамада, так и отскакивали буковки от зубов. При этом щёки её тряслись так энергично, что частички пудры, отделяясь от кожи, медленной пылью слетали на стол. И подрагивали ещё прикреплённые к плоти многочисленные украшения, глядя на которые, Ложкин почему-то подумал в посторонней себе речевой стилистике: «ишь ты, дорогие, поди, цацки-то!».– Итак, господа, мы собрались здесь в замке, чтобы отпраздновать полувековой юбилей дорогого нашего Пал Алексеича! Прекрасного мужа, отца и гражданина! И человека! Настоящего человека! Твёрдого, как скала! – Тамара стукнула по столу кулаком, сделала многозначительную паузу и строго оглядела собравшихся, будто ища среди них несогласных с её утвержденьем.- Надёжного, как земля! – (Снова пауза.)- Влюбленного в жизнь, как огонь!- тут Танатаровна изобразила пальцами, как бы что-то шевелящееся – пламя, что ли. - Подвижного, как жидкая струя!- супруга полковника топнула ногой и провозгласила финальное: - Выпьем же за него до донышка!

Во время этого короткого, но экспрессивного спича все гости пребывали в абсолютном молчании, и только петух Пендерецкий, которого Саня к этому времени уже серьёзно возненавидел, негромко, но отчётливо говорил, кивая головкой, как бы одобряя сказанное: «ко-ко-ко-ко». Хозяйка взяла запотевший графин – прозрачные капли потекли по выпуклости стекла, как человеческие – и разлила водку в рядок стоявших на подносе пузатых рюмок. Круглолицая и круглотелая тётушка прислуга, ловкая и беззвучная, обнесла гостей. Саня принял свою рюмочку, и, следуя примеру остальных, быстро поднялся с места, но, уже сбитый с начальной настройки, проделал это с обычной неуклюжестью своей (стул был опрокинут, поднят, Юля получила острым локотком в живот, ничего-ничего, всё в порядке) и стал мелко-мелко кланяться в сторону хозяев. Ему казалось, все только на него, шута, и смотрят. Впрочем, не казалось, так и было – смотрели. Стали чокаться. Саня, конечно, чуть не разбил чей-то сосуд. «Сейчас выпью – успокоюсь». Выпили. Сели. Закусили. Ложкин, закусывая сам, зачем-то смотрел, как это делает сидящий напротив него хирург, будь он неладен, Раков. Прямоугольная аккуратная бородка этого человека, казавшаяся приклеенной к подбородку, безобразно двигалась вверх-вниз, мясо быстро исчезало во рту, как в каком-то нечеловеческом непотребном отверстии, которое хотелось называть «передним проходом». «Какой неприятный тип»,- подумал Ложкин и занялся едой: всё-таки он изрядно проголодался, с утра сберегая по совету невесты аппетит. Икра приятно лопалась на языке. Тут Юля стала что-то вопросительно и весело нашёптывать ему в ухо. Саня не разобрал, погружённый в приём пищи.

-Как думаешь?- уже громко спросила Юля.

Саня вместо ответа проговорил первое, что пришло:
-Слушай, Юль, а тут крысы водятся? Меня кто-то цапнул, когда я...

-Крыс здесь нет. Может, паук?

Саня кивнул, соглашаясь. Паук, конечно, паук. Юля снова прильнула к уху его, но шум голосов глушил звук. Тем более Саня, как это часто бывает с доходными молодыми людьми, мгновенно от водки – порция, впрочем, была изрядной – захмелел. На вкус водка отдавала каким-то травяным колдовством, но пилась, надо сказать, легко, как газировка. Ложкин расслабился, ему стало легче дышать и думать.

Тут и хозяин взял слово. Рюмки каким-то образом вернулись, пустые, на поднос, и Шуев одним движением все их разом наполнил. И шумно вдохнул, готовясь выдать речь. Седой ёжик волос на его голове отливал благородным серебром. Толстые красные губы улыбались, а прищуренные колючие глаза – вовсе нет. «Вылитый Георгий Гречко,- подумал Саня,- только не добрый, а злой».

-Друзья, я много летал! – провозгласил полковник. На груди у него висел непонятно откуда взявшийся маленький пионерский барабан.

Полковник извлёк из воздуха палочки и выдал громкую чёткую дробь. Мигом настала тишина. Снова послышалось потрескивание угольев в камине. И снова – «ко-ко-ко» – ворвался в паузу петух Пендерецкий. Шуев шутливо достал его кончиком барабанной палочки по гребешку. Петух глянул косо на хозяина и затих.- Я много летал, друзья! Я летал над пустыней Сахара, бледной и безжизненной. Я летал над синим окияном! Над враждебными империалистическими городами, светящимися в ночи чуждым светом! И ещё я летал над просторами нашей родины! Над бесконечностью России! Она была то ослепительно белая, то зелёная, то жёлтая, всё время разная. Воистину бескрайни болота и вечные мерзлоты Руси! Тянутся они, как угрюмая песня, с востока на запад и севера на юг, и нет им мыслимых пределов. Я смотрел на морщины земли моей и каждый раз плакал от любви, как ребёнок. – Полковник сделал движение корпусом, будто бы желая взвиться соколом в вышину. Он почти кричал – с надрывом и дурным, как казалось Ложкину, пафосом.- Я хотел обнимать и целовать эти пространства, обнимать и целовать! Ведь это мать моя! Это мать моя! Это мать моя!

Слеза, рифмуясь с конденсатной каплей на выпуклом стекле графина, скатилась по пористому лицу Шуева и мгновенно высохла, будто кожа полковника была раскалена. Он снова раздвинул губы, показав неестественно белые, и выдал ещё одну чёткую бараб