Молекула Пушкина

Лейтенанту Королькову совсем не спалось в эту ночь.
Под сердцем ныло от невыразимой тоски, а отдалённые взрывы, приглушённые земляными стенами, навевали в его голове мысли уже не о чьём-то враждебном умысле, а всего лишь о метафизическом намерении неких безликих и равнодушных всадников смерти во что бы то ни стало добраться в ближайшее время до всех существ, имевших неосторожность сохранить в себе признаки биологической активности. Так лавина или смерч настигают добычу. Идеологии и мотивации схлопывались сами в себе, как понятия, не имеющие физических воплощений. Чисто практические категории выступали на первый план. Такие как жизнь, смерть, самосохранение. Не сказать, что Корольков боялся: все рождённые в этом мире особи направляются в один и тот же конечный пункт, но просто так отдавать себя на заклание, как овцу, тоже не хотелось. С другой стороны, какие там в здешних широтах от этой жизни удовольствия: им, детям мутного, удушливого времени, судьба особых благ не преподнесла и впредь не сулила. Бороться за абстрактное счастье народа под бодрую, выключающую мозг, музыку Дунаевского было делом гипотетического принципа: у более-менее здравомыслящего человека на такие условно возбуждающие картинки, уже, как говорится, не вставал. Но всё же, всё же – даже простейшая амёба не стремится к самоуничтожению.

«Совсем меня, однако, эта гнилая диалектика доконала»,-пробормотал Корольков и перевернулся на другой бок.
Сообщение, что дивизию перебрасывают под Сталинград, пришло на командирский мобильник два часа назад; сделав вид, что эфир загрязнили помехи, начальство, что называется, не чесалось. И правильно делали: Королькову тоже после той жуткой рукопашной в районе Котельниково категорически не хотелось подниматься с лежанки и выходить из блиндажа в ночную стужу, хотя в бою он участвовал лишь постольку-поскольку: повезло, отсиделся, никем не замеченный, в окопе, симулировав лёгкую контузию. А может, и не симулировал: после боя в голове его и вправду беспрерывно гудело, а картинка перед глазами раздваивалась.

Политрук Корольков не был героем, а являлся человеком, который всего лишь борется за своё существование. Действуя в соответствии с такой формулировкой, он, как сам для себя решил, избирал наиболее целесообразный способ поведения в этом приближенном вплотную к аду, очень конкретном пространственно-временном куске. Где они сейчас – те, что геройствовали? Они теперь мертвы. Одного такого, тоже лейтенанта (вместе курсы кончали) – Щербакова Мишу, снарядом, к примеру, разорвало, впереди танка бежал, сердечный, «за Родину!» кричал, «за Сталина!». Королькову его голова прямо в руки прилетела. Он тогда посмотрел этой голове прямо в синие, настежь открытые глаза с сожжёнными веками и поклялся себе всем, чем мог, что любой ценой выживет в этой мясорубке. Поэтому, держа клятву, обретался теперь всё время где-то с краю, а то и позади, не лез в самую огненную залупу. Так надёжней. Отставал, не рвался вперёд – всё время вроде как по делу – сводки последние из штаба посмотреть перед командой «к бою!», с комдивом переговорить якобы насчёт стратегии, главное – успеть вытесниться куда-нибудь в сторонку, за линию поражения разящей смертельной молнии. Ну его, геройство это. Так и в последнем бою – притормозил, схоронил свой организм от неминуемой гибели. Сколько там полегло – дай бог хотя б сосчитать их, несчастных, не то что похоронить по человечески до того, как позиции будут покинуты.

Теперь, когда бой был кончен, в металлической печи мерцал огонь, а в землянке было животно тепло и относительно тихо, ничто не могло заставить лично его, Королькова, предаться суете, панике и спешке.
На данный момент он выбрал в своём сознании такую линию: начисто игнорировать необратимую истину о том, что через несколько часов здесь будут немцы. Числом, в тысячу раз превосходящим наши местные силы. Здесь будет вся королевская рать – армия генерала, еби его мать, Паулюса. Где-то опять была допущена ошибка ценой в тысячи человеческих жизней. Советские войска всё время проигрывали фашистам то в тактике, то в организованности, то в боевой подготовке. Маятник войны качался с погрешностью. Шифровки из центра были зачастую неверны, информация произвольным образом путалась и рассеивалась в разряжённой атмосфере. Проще говоря, положение было серьёзнее, чем думал Верховный Главнокомандующий. Сам-то Корольков не раз признавался самому себе, что не видит особой трагедии в том, что эта земля варваров будет порабощена войсками Третьего Рейха. Может быть в этом и состоит историческая справедливость? Стоит ли защищать до последней, как он сам любит повторять бойцам, капли крови, места обитания полуголодных отсталых племён? Они позволяют государственной структуре творить с собой всё что угодно, являясь по сути дела экспериментальным компостом, пылью, почему бы не заменить одно рабство другим, возможно, более перспективным с глобальной точки зрения?

Что ж, сейчас Корольков грел свои кости в блиндаже и пытался расслабиться. Выпил сто грамм разбавленного льдом спирта, оприходовал банку разогретой тушёнки и был таков. Положил под голову шинель, подбросил в печку брёвен и воспользовался недолгим затишьем. Нашёл под сукном невесть кем забытую книжку и пытался её читать. Хороший, кстати, попался текст для успокоения мозга: поэма Педро Кальдерона «Жизнь в сновидении», в прекрасном переводе. В произведении рассказывалось о некоем молодом человеке, испанском политическом заключённом, который встретил в концентрационном лагере странного старика, тайно от администрации обучавшего избранных пленников на первый взгляд фантастическому способу побега – через осознанный сон. То есть, человек каждую ночь должен был видеть во сне, как он убегает из лагеря, и постепенно дойти в своих ментальных упражнениях такого правдоподобия, что потом взять и вполне телесно оказаться вне этих проклятых стен. Но это была трудная кропотливая работа. «Во-первых, должен ты узреть во сне свой член или ладони»…
Поначалу воспринимать мягкий вкрадчивый голос автора мешала колючая, утыкающаяся в бока солома на лежанке и разрывы бомб за толщей земли, но вскоре неприятные ощущения прошли. Взрывы стали казаться тихим кошачьим мурлыканьем.

Он знал, что снаружи вовсю идёт подготовка к отступлению, к позорному бегству живой силы назад, на восток, чтобы потом, сгруппировавшись с другими частями, опять начать обход напирающего противника по дуге, но его это не волновало. В течении часа он вчера надрывал своё горло, призывая нерадивых трусливых азиатов в танковую атаку. Боже мой – в смысле – дорогой товарищ Сталин, да они с противотанковым ружьём научились обращаться только вчера! Я всё понимаю – что основной состав уже выведен из строя, резерв только готовится, но сейчас, в этот критический момент, так разбазаривать людские ресурсы, вместо того чтобы тупо во все валенки драпать, драпать и молиться – не есть ли это некое пустое с вашей стороны, дорогой Вождь, бахвальство: вот дескать сколько мяса я тебе, Адольф, могу дать сожрать? Отступление нужно было начинать не сегодня, а позавчера или даже три дня назад, тогда бы удалось хоть частично уменьшить людские потери. Их дивизии ещё повезло, что место дислокаци оказалось чуть в стороне от линии фронта. Они-то успеют, а вот те, что там, впереди – что ожидает их?
Корольков отказывался понимать намерений военных демиургов. Точнее, ему было уже давно на них наплевать, куда важнее было сейчас зад согреть на печи, аккумулировать в теле хоть немного тепла для дальнейшего погружения в бескрайние просторы заснеженной Родины…
Книжечка. Кальдерон-мудозвон. Испанец. Сейчас, если б не война, Корольков может уже и изучал бы его труды в библиотеке университета. Вроде бы этот литератор входит в их филологическую программу. Корольков ведь даже первый курс не успел толком закончить. Экзамены приняли автоматом – и законсервировали все студенческие дела до будущего восстановления после предполагаемой победы. Потом был призыв, три месяца жуткой муштры и передовая. Теперь, спустя полтора года, он уже политрук. Артист разговорного жанра. В каждой бочке затычка. Не надо было идти на филологический. В технари надо было идти, в физики, как отец советовал, может, получил бы бронь в каком-нибудь конструкторском бюро. Но он верил маме. Она говорила – человек, работающий со словом, высший человек, молекула Пушкина. Распылят не сегодня, так завтра, эту молекулу на атомы.

Взрыв прозвучал совсем близко, так что с потолка посыпались комья земли. Чёрт, не дают насладиться положенным двухчасовым отдыхом. Он достал из кармана гимнастёрки самокрутку и жадно закурил. Вскоре ему надо будет выбираться наружу и сменять на боевом посту лейтенанта Мещерякова – бегать, упрашивать, руководить и тормошить осоловелых пьяных солдат.
Едкий махорочный дым заполнил помещение. Он сидел в дыму и тихо напевал себе под нос вдруг ни с того ни с сего пришедшую в голову вражеского происхождения песенку: «O du liber Augustin, Augustin, Augustin, O du liber Augustin, alles ist him…»
Тяжёлый многослойный полог землянки вдруг приподнялся, и внутрь протиснулся грузно старшина Полуянов – усатый воин средних лет, с кожей, как будто бы продублённой ветром и огнём войны – коричнево-красной такой, как бы двухслойной.
-Отошёл, лейтенант, от контузии-то?- спросил, улыбаясь.- А я у тя табачком разжиться хочу. Сборы, однако, скоро. Отступаем, мать её. Но ты не шебаршись пока, часик-другой у тебя ещё есть.
Корольков щедро отсыпал гостю из подаренного мамой кисета с замысловато вышитым вензелем. Старшина стал неторопливо скручивать. Скрутил и не спеша прикурил от лучины. Но не уходил почему-то, а, наоборот, присел на топчан. Корольков отложил книжку.
-Я тебе, политрук, такую вот историю тебе хочу рассказать,- проговорил Полуянов, понизив вдруг голос до шёпотота и сузив неопределённого цвета глаза.- Только чур – никому ни слова! Считай, что это секретная информация!
-Могила, Егорыч. Ты меня знаешь – болтать не люблю, - Королькова, всегда подчёркнуто серьёзного с боевым составом, солдаты за что-то очень уважали и держали за какого-то профессионального толкователя снов, психоаналитика, чуть ли не волшебника. Бойцы охотно делились с ним кто навязчивой идеей, кто кровной обидой на мир, начальство, бабу, кто просто желал излить ему душу, как священнику на исповеди.
-Вчера после рукопашной-то, - начал рассказ Полуянов, шевеля усами, как таракан,- когда уж стемнело, вышел я на поле боя с солдатами оружие подобрать, ну и медальоны там, документы, кой-какие личные вещи павших воинов. И отошёл я от своих несколько в сторону. И такую картину увидел в сумерках. Иду я, значит. Снег, значит, тишина, воронки дымятся, тела лежат, пока неубранные, я брожу меж ними, автоматы и гранатки в холщёвый мешок собираю, и вдруг вижу: с неба этакая серебристая дрянь спустилась! Вроде молнии – но не молния, а такая живая, бля, сороконожка, на хвост поставленная. Метров пяти ростом. И стала она, как и я, по полю перемещаться, и над трупами наклоняется, и как бы что-то от них откусывает, смачно так откусывает невидимое. Чешуйчатая такая зеркальная тварь, ходит себе и шелестит. И знаешь, жар от неё такой электрический исходит – не знаю как объяснить, аж пронзило меня до костного мозга всего. Такая жуть меня, взяла, лейтенант. Я ведь с самого начала воюю, а такого ужаса ещё не видывал, и не слышал даже о таком. Но я человек простой, до войны говночистом работал, ассенизатором, значит, книжек не читал, а ты ведь лейтенант, учёный, как-никак. Вот скажи мне, что я видел? Смерть это была или демон какой, как думаешь?- глаза Полуянова горели безумным огнём.

Корольков, оглушённый неожиданным рассказом старшины, не нашёлся даже что ответить, а только пожал плечами.
-Или может, фрицы какое новое оружие испытывают? –предположил Полуянов.
- Это вряд ли,- пробормотал Корольков,- наша разведка была бы в курсе, наверное… Возможно, тут имела место галлюцинация или неизвестный научный феномен.
-Это как понять – галлю… какая ещё, на хрен, иллюминация? Думаешь совсем ёбнулся старшина? – тут он рассмеялся и заговорил уже другим тоном, спокойным.- Ну да ладно, лейтенант, не бери в голову-то! Мож привиделось пожилому человеку.
-Наверняка привиделось, Егорыч, - убедительно закивал Корольков.- И не такое видят!
-Вот-вот. Только почему снег в той зоне почти до прошлогодней травы весь истаял, а какой остался, тот посинел?.. Ну да ладно, хер с ним. Пойду я. Дел по горло. Я тебя вызову, когда отваливать-то начнём. - Он похлопал Королькова по плечу, сказал «бывай» и вышел, напевая себе под нос какую-то частушку про Гитлера.
Лейтенант потянулся к фляжке с остатками спирта и, не разбавляя, хапнул огненной жидкости. «Во сне проснувшись, помни, брат, что страх вернёт тебя назад…»- всплыла в голове строчка из поэмы.
И тут он услышал вой самолёта. Большого, явно не истребителя, не «мессера», а тяжёлого бомбардировщика. Самолёт, судя по всему, был подбит и падал: надрывный гул был предсмертным стоном умирающего механического чудовища. И падал он, казалось, прямо на землянку, в которой находился Корольков. Политрук лихорадочно вскочил на ноги, натянул на голову шапку и бросился к выходу, да не успел. Волна из снега и глины сшибла его и опрокинула навзничь.
Он успел увидеть на мгновение белый огонь, вознамерившийся пожрать его, а потом - слепота, глухота и пустота.

Кто-то тряс Королькова, настойчиво пытаясь вернуть его в состояние так называемого бодрствования, каковое априори обещало быть некомфортным, худым и гнилым. Там в реальности его ожидали ставшие до омерзения привычными жуткие вещи: война, тотальная несвобода духа и тела, нечеловеческая русская зима, запах портянок и смерти, страх, страх, страх. И потому открывать глаза категорически не хотелось. К тому же, в прерванном сне политрука осталось, как он чувствовал, нечто безумно важное, сейчас уже не подлежащее переводу в вербальный эквивалент, но ещё каким-то чудом удерживаемое неким эфирным мизинцем за самый-самый мышиный хвостик.
Будивший был, однако, настойчив. Хвостик соскользнул в небытиё и сгинул там безвозвратно.
-Вставай, Ванья, вставай!
Политрук разомкнул, наконец, веки. Это действие потребовало от него невероятных физических сил.
-Какого рожна!- прохрипел он, не сумев закричать.
- Ванья, хватит спать, нам надо что-то дьелать!

Корольков тряхнул башкой. Он лежал на белом полу в просторном помещении без углов: со скруглёнными стенами и сводчатым потолком. Лейтенанту показалось, что он находится внутри огромного яйца. Перед ним сидел на корточках немецкий офицер с повязкой на голове, заходящей на левый глаз. На месте глаза проступала засохшая кровавая корка. Сначала Корольков подумал, что взят в плен, но внимательно вглядевшись в страдающее и какое-то слишком человеческое лицо фрица, понял, что его предположение было ошибочным. Скорее, они оба находились в плену. «У какой-то третьей силы»,- отчётливо подумал Корольков и почему-то похолодел от ужаса. Пол мелко вибрировал, потолок излучал достаточно яркий, но не раздражающий свет. Политрук машинальным жестом провёл рукой по поясу: портупея, и соответственно, оружие отсутствовали.
-Где мы, фриц?- спросил Корольков.
-Их хайсе Фридрих.
-Один хуй, фашистская сволочь!
-Найн, найн, я софсем не тот, кто фы думать,- мягко возразил офицер. - Я не убивать русских людей. Я работать в отделе пропаганды. Листовки, воззвания, идеологическая обработка. Тыловая крыса, как у вас говорят. Штабной. Всего лишь младший унтер-офицер.
-Всё равно паскуда, оккупант, захватчик! Прихвостень Геббельса! Ты, может, листовками своими принёс больше вреда, чем иной пулемётчик. Ты на мозги людям капаешь, изнутри подкопаться хочешь! Ан не выйдет ничего у тебя, не поверим мы в твои сказки! Наше дело правое – мы победим! Русский солдат растопчет сапогом фашистские танки! Мы Гитлеру голову отрежем и на кремлёвскую звезду насадим!
Корольков, можно сказать, впервые в жизни говорил с живым фашистом. Он никак не ожидал от себя, что разразится такой гневной отповедью. Откуда-то из глубин выполз наружу народный праведный гнев, вскипела, как волна, ярость благородная. Коллективное бессознательное называется, вспомнил начитанный политрук нужный термин.
-Я простой человек из интеллигентной семья! – замотал головой офицер, отрицая обвинения. – Я всегда был за мирное урегулирование! Моя работа иметь чисто номинальный характер. Я не член партии! Я даже сочувствовать юден!
-Врёшь, сука!- распалившийся Корольков замахнулся было в злобе кулаком.
-Сейчас не время пере…ругиваться, Иван! – с трудом выговорил фашист, жалко прикрылся ладошками и чуть ли не заплакал.- Мы в критическом положении!
-Ладно тебе ныть, что ты как баба, в самом деле, – уже более мирным тоном проговорил лейтенант. - Коля меня зовут, Николай Васильевич. Понял, Фридрих?
-Понял, понял. Николай Фасилевич. Как Гоголя,- закивал забинтованной головой офицер, и вдруг, наклонившись к Королькову, стал шептать что-то неразборчиво ему на ухо, плюясь слюной. Политрук отклонился.
-Подожди, немчура! Давай по порядку. Как ты сюда попал? Что ты знаешь? Вслух. Пущай подслушивают, если кому интересно.
Фридрих испуганно огляделся и негромко заговорил:
-Я сидел в кабинете, работал с очень важный документ. Потом захотел, пардон, в туалет. Я встал, и тут услышал звук падающего самолёта или огромной бомбы. Был взрыв. Я потерял сознание. Потом оказался здесь.
-Что это за место? Где оно находится?
-Насчёт «где» – ответ невозможен. Это есть что-то вроде большой летающий аппарат. Сначала он летел горизонтально. Один раз мы опускались вниз. После этого здесь появился ты, Коля.
-Постой постой, как это появился. Вошёл? Внесли? Я не вижу ни дверей, ни окон.
-Нет. Просто появился. Из ниоткуда.
-Ладно, пропустим. Что дальше?
-Так вот, опускались вниз мы всего лишь раз. Я почувствовал. С тех пор мы летим всё время вверх. Я летал на самолёт, поэтому знаю ощущения организма. Несколько часов, пока ты спал, мы поднимаемся. С большой скоростью.
-Это невозможно. Мы должны быть уже в стратосфере.
-Я знаю. Тоже учёный. И тем не менее…
Корольков встал и, разминая тело, стал ходить по комнате. Ощупал стены: ни единого стыка, ни дать ни взять, яичная скорлупа изнутри.
-Ты, конечно, Фридрих Карлович, не видел тех, кто тебя сюда волок, кто голову тебе перевязывал – да так аккуратно?
-Нет. Я был без сознания. Что ты думаешь обо всём этом, Коля?
-Это не может быть американский военный самолёт?
-Не думаю. Ни один самолёт в этом мире не летает так высоко.
-Хочешь, сказать, что этот аппарат не из нашего мира?
-Очень возможно, Коля.
-Ладно. Сядем и поразмыслим.
Пленники сели. Поразительно, подумал лейтенант, как беда сблизила бывших идеологических и, да и физических противников. Вот мы уже друг дружку по именам кличем. Скоро будем говорить: друг, оставь покурить.
Никаких версий у Королькова не было. Как-то не думалось ему. Свет и едва ощутимая вибрация убаюкивали сознание. В самом воздухе комнаты было разлито что-то такое, что, казалось, подавляло волю. Корольков ощущал нездоровую покорность судьбе и безразличие. «Так не пойдёт», - решил политрук. И достал из кармана гимнастёрки небольшой спичечный коробок с махоркой от рядового Ганиева – смесь стимулирующих восточных трав. В полку подобные вещества употреблять запрещалось, это был изъятый на проверке коробок.
-Эй, идеолог!- позвал он пригорюнившегося немца.
-Ай?
-Надо говорить: слухаю, товарищ лейтенант. Давай-ка травки азиатской покурим. Ганжа называется. Бодрит и улучшает мозговую деятельность.
-О, я, я! У меня тоже есть стимулятор. Вот, - немец достал пузырёк с тёмной жидкостью,- это настойка опиума. Мне один знакомый медик поставляет. Он в команде доктора Менгеле работает.
Они выпили по доброму глотку и закурили ароматные самокрутки. Тотчас лейтенант Корольков ощутил сильнейшее воодушевление. Ему захотелось говорить.
- Слышь, Фридрих, а у тебя какая профессия была в мирное время?
Тот с готовностью – видимо тоже нахлобучило его двойным эффектом – почти без акцента стал рассказывать:
- Я был скромный молодой преподаватель литературы в школе. Окончил философский факультет Берлинского Университета имени Гумбольдта. Мой преподаватель был известный профессор Бломберг. Он сделал в своё время много важных открытий. Особого внимания заслуживает, в частности, его работа о фальсификациях в мировой литературе. «Фантомные авторы», как он это называл. Оказывается, многих известных писателей и поэтов фактически, так сказать, не существовало в природе. Например, вашего Александра Пушкина.
-Но, но! Как это – Пушкина не существовало? – встрепенулся Корольков.
-А вот так! – широко улыбнулся Фридрих.- Вместо него работала целая группа литераторов. Это был специальный проект. Русской литературе, заросшей мхом и покрытой патиной демагогической затхлости, нужна была революция. Нужен был свой Байрон, свой Гёте, свой Франсуа Вийон. И Пётр Чаадаев создал идею – сделать из самого бойкого, харизматического лицеиста Саши Пушкина, к сожалению, не одарённого писательским талантом, но обладающего эффектной внешностью, чувством внутренней свободы и бесстрашием, этакое nova solis, икону русского поэтического обновления. Вы, Николай, никогда не обращали внимания на жанровое и стилистическое разнообразие произведений этого русского автора? Нереальную многогранность его таланта? А ведь он прожил всего 37 лет. Как успел? А дело в том, что за него работала целая когорта писателей. В этом творческом проекте принимали участие Дельвиг, Кюхельбекер, Григорович, Пущин, Жуковский и многие другие талантливые люди того времени. Даже Арина Яковлева, на протяжении всей своей жизни блистательно играющая роль няни «поэта», была штатным осведомителем Чаадаева. Все они были объединены страшной клятвой, нарушение которое влекло за собою смерть. Кстати, в конце концов, к крайней мере пришлось прибегнуть в отношении самого Александра Сергеевича, человека вздорного и несдержанного. Ещё в период так называемой Болдинской осени, когда Пушкина, находящегося в глубоком алкогольном запое, друзья изолировали от светского общества, он начал высказывать свои угрозы рассекретить проект. Несмотря на то, что литераторы постоянно оплачивали Пушкину все его долги и ссужали его постоянно довольно внушительными суммами денег, эта «вертлявая обезьяна», как однажды назвал Александра ещё старик Державин, третировала их на протяжении всей своей жизни. Даже добытая для него должность камердинера Царского двора не успокоила его. Он требовал всё больше и больше привилегий. Ему поставляли самых красивых женщин того времени, бесплатно кормили во всех ресторанах и пускали в театры и на балы. Он развлекался, а в это время Жуковский строчил знаменитые Пушкинские сказки, а Бестужев, Григорович и даже Тургенев(!) трудились над повестями Белкина…
-А «Евгений Онегин»? – возмущённо спросил политрук.
-Тоже творение коллективного разума. Над этой поэмой они работали несколько лет. Привлекали даже зарубежных поэтов. Спросишь меня: неужели за всё это время никто ничего не заподозрил? Отвечу: были такие, что догадывались. В частности, господин Булгарин или вот господин Гоголь. Но им быстро заткнули рот. Спросишь: а черновики, а письма, а рисунки Пушкина? Отвечу: очень умелая и подробная фальсификация, большей частью осуществлённая, так сказать, пост мортум.
-Ну, это ты, Фридрих, загнул!- расхохотался, наконец, Корольков. – Пушкина не было! Человека, молекулой которого я являюсь, не было! Ерошки Еропегова не было!
Политрук упал от смеха на пол, и долго ещё тело его тряслось в конвульсиях веселья.
-Ерошки Еропегова не было!
-Но ведь это правда, Коля! – тоже смеясь во весь голос, кричал Фридрих.- Ни Ерошки, ни Сашки! Одна белая-белая снежная равнина.
Но вот стадия эйфории прошла. Настало время предпринимать какие-то действия.
-Как ты думаешь, Фридрих, куда мы летим?- спросил политрук.
-На Луну, куда же ещё. Они явились оттуда.
-И что с нами будет там, на Луне?
-Они умертвят нас, предварительно подвергнув страшным мучениям. Я, как человек, лично знакомый с доктором Менгеле, знаю, как примерно это будет происходить.
-Ну уж нет! Этого мы не допустим!
Корольков встал и начал пинать ногами стены помещения. Фридрих незамедлительно присоединился. Погрузившись в какое-то бешеное исступление, они долбили по гладким эластичным поверхностям руками, ногами и головами, громко ругаясь на двух языках. И вдруг из невидимых отверстий в потолке стал с шипением выходить синеватый газ. Пленники сделали лишь по одному вдоху и тут же упали на пол, уснувшие.

…И видит Корольков во сне, что стоит в этой же яичной комнате голый и глядит на свой хрен. Эге, думает политрук, всё как у Кальдерона. Я достиг первых врат. Тут главное не бояться. Я нахожусь в осознанном сновидении. Вот так ёб твою мать! До чего странное ощущение! Вроде бы я, а вроде бы и вовсе не я! Экая лёгкость на душе! Как будто заново родился!
Он видит спящих себя и Фридриха на полу. «Себя увидев, уходи. Ни в коем разе не буди» - вспоминает политрук наставления испанского волшебника. «Так, надо валить отсюда». Корольков, ничуть не смущённый собственной наготой, отворачивается от себя лежащего и идёт прямо на стену. «Для тела сна нема преград, иди вперёд сквозь стены, брат». Политрук выставляет перед собою руки и проходит сквозь стену, как сквозь плотный поток наэлектризованной воды. Он оказывается в коридоре, тоже белом, разветвляющемся на множественные боковые ходы. Всё это похоже на внутренности некоего организма. Политрук по наитию стремится в определённом направлении: где, как он чувствует, это необходимо, поворачивает в ответвления, где надо, проходит сквозь стены. И вот он оказывается в главном помещении летающего аппарата. И видит там три штуки тех самых существ, о которых ему рассказывал давеча старшина Полуянов – огромных серебристых сороконожек, только теперь они компактно скрутились в этакие спирали и парят в невесомости. В головном отсеке находится что-то вроде приборной доски – панель с рычажками и кнопочками – всё это, как живое, колышется, шевелится и пищит. И огромное окно в полстены. А в окне – Луна. Гигантская, жёлто – зеленоватая. Видны даже лунные скалы и огромные кратеры. Существа, переливаясь, как ртуть, отражая в своих телах голого политрука, поворачиваются к нему и смотрят на него – хотя ни лиц, ни глаз у них нет. Они ничего не говорят, но их намерения и сама суть становятся абсолютно ясны для прозрачного, как стекло, сознания Королькова. Перед ним истинные хозяева действительности. Виновники этой войны и всех других войн, происходивших когда-либо на планете Земля. Эти существа заинтересованы как в размножении, так и в умерщвлении людей. Человеческие души – их пища. Войны являются способом консервирования пищевых ресурсов на долгие годы вперёд, ибо существа – назовём их лунными сколопендрами – путешествуют в отдалённые места времени и пространства, и им нужно для этих целей много корма впрок. Никакой свободы воли и выбора у человека нет. Не больше, чем у курей в курятниках. Но сами люди ни в чём не виноваты. Разве что в своей недальновидности и ограниченности. Их заставляют убивать друг друга, страдать и мучиться, ибо в эмоциональных человеческих переживаниях энергетические матрицы людей – души – обретают нужные кондиционные качества. Но так было не всегда. Изначально обстоятельства были другими, и человек имел иные цели и возможности: возвышенные, благородные и некой высшей космической эволюции подчинённые. Но в какой-то момент всё изменилось, произошёл какой-то сбой, и сколопендры воспользовались ситуацией. Теперь люди пребывают в вечном рабстве.
И нет никакого Бога.
Корольков, до глубины души возмущённый несправедливостью мироустройства, кричит всем своим сонным телом и, отталкивая прочь ближайшую сороконожку, бросается прямо на пульт управления. Действуя по велению страшной силы, исходящей откуда-то из живота, он крушит и громит приборы космического аппарата пришельцев. Синяя жидкость бьёт фонтаном из приборной доски, как кровь из тела – очевидно, летучий корабль сколопендр действительно представляет собой некий специфического назначения живой организм. Сколопендры бросаются на Королькова, пытаясь его остановить, но он выскальзывает, выскальзывает, выскальзывает, ибо не имеет никакой твёрдости, а обладает лишь сиятельной, разрушительной волей. Самолёт существ начинает падать назад на Землю. Всё в нём ломается и истекает синей жидкостью: политрук повредил головной мозг аппарата. Сколопендры скрежещут телами, встают на дыбы, изгибаются в конвульсиях.
Политрук прыгает сквозь окно в межзвёздное пространство. «Врёшь, Фридрих, - загорается в его сознании мысль,- был, был Саша Пушкин! Прощай, Фридрих!»
-«Пусть тело сна, как тот магнит, плоть твёрдую переместит!»- успевает он крикнуть, улетая во вселенскую тьму.

…Королькова подобрали на снегу совершенно голого, покрытого ледяной коркой, но ещё живого, отступающие советские бойцы. По счастливому стечению обстоятельств, какое сплошь и рядом бывает в жизни, как будто всё время пытающейся перещеголять вымысел по части пошлых совпадений и прочих глупостей, его нашёл именно старшина Полуянов, как всегда идущий замыкающим за остальными солдатами. Старшина утверждал потом, что политрук появился на снегу прямо из снежной пыли. И в этот же момент километрах в трёх к западу упал большой самолёт, вроде немецкий бомбардировщик. И взорвался, осветив сумеречную равнину колоссальным, невиданным синим пламенем.
-Ты откуда взялся? - спросил старшина политрука, когда того, уже растёртого спиртом, укутанного и ненадолго пришедшего в себя, несли на носилках санитары. – Мы думали наебнуло тебя той жуткой бомбой, или что это было, мы так и не прочухали. Ничего от блиндажа не осталось. Только книжечка обгоревшая. Я подобрал. Потом верну тебе.
-Оставь себе, Егорыч. Полистай на досуге. Мне уже не надо,- сумел ответить политрук и снова потерял сознание.
-На самокрутки пущу,- пробормотал Полуянов себе в усы. – Да, неисповедимы дороги войны…
Дивизия удалялась в заснеженную бесконечность.