Одевайтесь, Кудинов!

Ну, слушай, друг. В тот день я проснулся с ощущением надвигающейся катастрофы, болезненным биением крови в голове и весь мокрый от похмельного пота. Казалось, что тело моё, как тающий студень, вот-вот расползётся по простыне пятном радужной слизи. Или что по дому прямо сию минуту будет нанесён ракетный удар. Впрочем, в последнее время я уже начал привыкать к этим признакам духовной и телесной дезинтеграции; приступов паники, которые ранее всякий раз неизменно охватывали меня в эти первые утренние мгновенья, я уже не испытывал – лишь унылое разочарование от столкновения с «реальным миром».

Ветерок из приоткрытой форточки лениво колыхал жолтую, прожжённую в нескольких местах штору. Солнечные лучи падали в комнату косыми плоскостями, пыльными, как крышка от пианино. По потолку елозили завораживающе тени – не то пауков, не то богомолов. Я взглянул на часы, но те были повёрнуты лицом к стенке – мой пьяный двойник не любил наблюдать бессмысленного мельтешения светящихся цифр. Вероятно, что-то связанное с комплексом вины или страхом перед грядущим.

Я осторожно покосился на лежащую рядом голую подругу, чуть подрагивающую телом в беспокойном алкогольном сне, и горестно вздохнул. Это она, Полина, была корнем всего того зла, хаоса и отчаяния, которые незаметно вползли в мою жизнь и теперь прочно, по-хозяйски там утвердились. Сам я был повинен лишь в том, что пропустил момент, когда второстепенную сюжетную линию, теперь заведшую меня в депрессивные мрачные закоулки, ещё можно было безболезненно оборвать.

«Праздность – мать всех пороков» - высветилась в мозгу сомнительной степени истинности и совсем неведомой этимологии сентенция. Сознание, как всегда, функционировало помимо верховного контроля, пытаясь, видимо, быть полезным, но вместо этого генерируя беспомощную чепуху. Человеку с чрезмерным воображеньем, художнику, мне тотчас привиделся слегка долбанутый неугомонный рыбак, который всегда сидит на берегу чорного котлована, выуживает оттуда всякую дрянь и вертит её в руках в надежде на некое сакральное совпадение смыслов. «Надо бы этого рыболова утопить, - решил я.- И остальных приживалов тоже. Оставить внутри лишь чистую искрящуюся пустоту».

Чувствуя тупое раздражение по поводу всего, и в том числе прекрасного июньского утра за окнами, я удержался всё же от стонов и приподнялся на постели, собравшись с силами: нужно было выбираться из этого влажного крысиного гнезда. Стараясь не делать лишних движений и не шуршать, я отбросил резко плед, перебрался через Полину – даже во сне было видно, какое это злобное и опасное существо – и сполз с дивана. Засохшие крошки хлеба и мусор больно кололи босые ноги. «Сука»,- прошипел я сквозь зубы. Подавляя в себе желание обернуться и бросить на чудовище взгляд и в то же время боясь нападения сзади, я втянул голову в плечи и на цыпочках, как цыган из учебника русского языка, вышел вон из комнаты. Предохраняя дверь туалета от пронзительного предательского скрипа, я вынужден был оную особым образом приподнять, израсходовав остатки сил.

В туалете я сел, едва не опрокинувшись, на стульчак и автоматически подобрал одну из лежащих на полу книг – попался увесистый том святого шарлатана Шри Раджниша. Я открыл наугад, прочитал один короткий абзац, нашёл три несмешных опечатки и отбросил книгу. Мне вспомнилось, что Ошо ликвидировали агенты ФБР, отравив его таллием, и что одним из признаков токсического поражения от этого тяжёлого металла является прогрессирующая дисфункция речевого отдела мозга: выходило так, будто симптомы болезни автора каким-то образом просочились в текст. Я взял другую книжку – это оказалась поэма Андрея Белого «Петербург», от которой у меня ехала крыша даже в трезвом состоянии: отверг и Белого, подумал: «жаль, здесь нет каких-нибудь комиксов, весёлых картинок», схватился обеими руками за голову. Сделал, как сумел, свои физиологические дела, подтёрся, смыл, направился к крану. Открыл воду, сунул башку под струю. Ледяная вода несколько остудила затравленный воспалённый мозжок. Глядя на утекающую в воронку стихию, я размышлял о том, что головоломка, в которую трансформировалось моё существование, наверняка имеет простое и единственно верное решение. Ведь все замеры, опыты, взвешивания и пересчёты уже произведены. Вот только какая-то пелена перед глазами, вроде той нечистой шторы в спальне, всё время мешает мне начать двигаться в правильном направлении.

Вода перестала, и я вышел на кухню. Нашёл в ощетинившейся окурками, похожей на декоративного ежа пепельнице самый-самый, прикурил и стал смотреть в окно, выходящее в колодец двора. Там, далеко внизу, медленно, как слюни по подбородку идиота, текли будни. Я углядел неспешно двигающихся немногочисленных человечков и позавидовал их спокойному муравьиному бытию. Мне стало очень жалко себя, невесть по какой причине торчащего сейчас в одних трусах на грязной кухне чужой – понимаешь меня? – чужой квартиры, в которой я уже долгие месяцы, а то и годы обретался. Муть, мрак и морок.

Вот так, друган. Жизнь с этой женщиной стала совершенно невыносимой. Мнимое очарование красивым телом очень скоро прошло. Теперь это тело не возбуждало, а наоборот, пугало меня, как обнажённое холодное оружие в руке маньячки-судьбы. То, что я по глупости принимал поначалу за признаки независимой бунтарской натуры, было лишь маскировкой, скрывающей её истинный лик – Гидры, Левиафана, непобедимой медузы Горгоны. Бунтарство обернулось психозом. Независимость – истеричностью, граничащей с бешенством.

Я уже не помню, где и когда произошло наше с нею знакомство. Возможно, это случилось в одной из городских клоак, именующих себя «ночными клубами». Я был словно околдован ею – в прямом, дурном смысле слова. Я пошёл за ней, как крыса за дудящим крысоловом. Я поселился в её доме, а она поселилась в моей голове. Говорить о своём прошлом, да и настоящем, Полина не любила. Я не знал ни её возраста, ни фамилии, ничего. Слышал я, что она была внебрачной дочерью известного в определённых кругах общества проныры, ныне полубизнесмена-полудепутата, в прошлом бандита, который боясь за репутацию, скрывал от мира существование избалованного, погрязшего в пороке чада. Своё участие в судьбе Полины он ограничивал оплатой аренды её жилища. Её несчастная мать давно пребывала в следующем отсеке мира. Беспредельная мизантропия и абсолютная асоциальность Полины не позволяли ей посвятить себя труду или, к примеру, делу получения образования. Вся её жизнь была подчинена одному: поиску деструктивных удовольствий. Танатос уверенно вёл её по извилистому пути без возврата. Неминуемая беда грозила всем тем, кто встречался ей на этой дороге. Теперь вот и меня уносило сокрушительным ветром – туда, к пропасти.

Я и не заметил, как эта связь превратилась в опутавшие меня тенета. Я всё потерял – дом, семью, покой, прошлое и будущее. Полина, мастер высочайшего класса по части разрушения, сделала так, что все мосты рухнули, а запасные аэродромы были разбомблены и сожжены. Я угодил в бесхитростную, но убийственную ловушку. Паучиха утащила меня в логово, и по капле высасывала из меня мозги. Извини меня, конечно, за пошлый тон. Я догадывался, что до меня у неё были другие жертвы, ныне покойные если не физически, то морально; моя участь была предрешена, а номер был шестнадцатый, а может и сороковой.

И ещё мы ежедневно квасили, она – от избытка дьявольского здоровья, я – от ужаса. Обычно она просыпалась в районе полудня и, посетив ванную, приступала к ритуальной обработке тела: своего инструмента для обмана людишек и служения злу. Торопиться ей было абсолютно некуда. Будто впав в транс, она наносила на лицо краски и мази. Я же, к тому времени почти дохлый от похмелья, прекрасно знал, что она нарочно злит меня. Но терпел: хуже было, если в эти часы после пробуждения она обращала своё смертельное, как радиоактивные лучи, внимание вовне – на мою скромную персону. Безошибочно отыскивая в моей натуре уязвимые точки, она начинала бить по ним, ковыряться, ковыряться в них железным ведьминым пальцем. И ешё её всё время терзала патологическая ревность – она ревновала меня ко всему на свете: к людям, к предметам, к светилам небесным. Накручивая себя, она теряла контроль: доходило до рукоприкладства, да, друг, она поколачивала меня, а я, ввиду гнилой интеллигентской прошивки мозга, терпел побои. Иной раз выручали занятия сексом – как масло, вылитое в шторм мореплавателями на волны вокруг гибнущего корабля. Но чаще по утрам мне было так плохо, что хотелось лишь умереть, ну или выпить. Тогда, больно потеребив меня за хрен и не дождавшись реакции, она начинала рассказывать подробные истории о своих сексуальных экзерсисах, пытаясь скорее разозлить меня, чем возбудить. Как её имели поочерёдно пятеро мужиков. Или как она переспала с одним эфиопом, у которого был такой здоровенный шлямбур, что другие женщины в ужасе отказывали ему в близости; она же «с радостью согласилась и выдержала, и даже захотела ещё, а потом ещё и ещё». Когда она говорила об этом, на лице её появлялась настолько искренняя демоническая улыбка, что у меня бежали по коже мураши. Её Эрос был у Танатоса в полном подчинении. Секс для этой безумной летучей мыши являлся всего лишь ещё одним орудием медленного самоубийства, которым являлась вся её жизнь.

В процессе нашего проживания с ней я пришёл к жуткому открытию, что это существо переспало со всеми моими друзьями и знакомыми без исключения. Не говоря о незнакомых: таксистах, сантехниках, соседях. Она была физически не в силах дать самцу пройти мимо. Бывали, кстати, и самки. Найдя удобный момент – когда я отсутствовал по работе или даже просто спал в отключке – она тащила в кровать любого, кто находился в данный момент поблизости. Никто не в силах был противостоять её чарам. Сначала меня это злило и возмущало, теперь же вызывало лишь отвращение, будто я наблюдал за жизнедеятельностью неизвестного науке ракообразного организма – вроде гигантской мокрицы – со своими повадками и ухватками.

Так вот, она красила личину, а я угрюмо сидел в своём углу, таращась на мир, как обдолбанная сова, стараясь слиться с рисунком на обоях. Наконец, спустя пару часов, она проделывала со своей внешней оболочкой все нужные процедуры. И мы вместе выходили в открытый космос – за дозой. Дело в том, что выползать туда в одиночку я боялся: алкоголь уже серьёзно нарушил рассудок. Немудрено, ибо этот мрачный марафонский запой длился уже…бог его знает, сколько он длился – вечность. Моё тело приобрело вневозрастную дряблость, а душа – та давно впала в анабиотический сон.

Надев на глаза солнцезащитные очки, мы выползали, как червяки, на божий свет. Было хорошо, если по утрам у нас оставались средства на приобретение хотя бы первоначального, стабилизирующего количества спиртосодержащей жидкости, дабы восстановить правильное течение алкогольного эквивалента энергии чи в изменённых мутацией телах. Тогда было легче продолжить дальнейшие скитания по земле в поисках заветных источников. Но чаще утренний капитал равнялся нулю, и деньги нужно было каким-то образом материализовывать из пустот и каверн пространства. Заработки мои были в ту пору худыми. За те статьи, которые я умудрялся продавать в печать как внештатный корреспондент, работающий, скорее, в фантастическом, а не в подобающем фактическом жанре, платили мизер. Мы пропивали эти гонорары за пару вечеров. К счастью, кроме скрывающегося в тени отца, у Полины имелись ещё кой-какие родственники, и главное – две добрых бабки. У старушек – ветеранок войны и труда – были хорошие пенсии и сбережения, накопленные за долгую честную жизнь, и они жалели непутёвую внучку. Она изымала средства то у одной то у другой из них, ей нужно было лишь сочинять и рассказывать свои байки. В крайнем случае, если ей было лень напрягать мозг, она их просто обворовывала. Плюс благодаря любовно завёрнутым в бумагу пирожкам и котлетам решалась проблема пропитания.

После того, как мы покупали напитки – несколько бутылок пива для затравки, чтобы скоротать путь от одного из бабушкиных домов к себе, и литровую бутыль водки для употребления уже в логове – жизнь окрашивалась в радужные цвета, до этого она была монохромной, как фильмы негуманных режиссёров. Долгожданные первые глотки пива за день начинали отчёт нового времени. Между нами воцарялся сепаратный мир. Правда и то, что идиллия длилось недолго – где-то до половины того самого литра «беленькой», который мы начинали уничтожать сразу по приходу домой, иногда даже не отвлекаясь на сооружение закуски. В течении эйфорического периода Полина могла быть всепрощающей, любящей и радостной, и если одержимой, то как бы не самим козлоногим, а его весёлым двоюродным братом Вакхом. Потом Диавол, конечно, пресекал неуместное веселье. На освободившееся от разума место в сознании прилетали его, князя тьмы, горгульи и бесенята.

Тьма застилала свет. Полина подключалась к другому, альтернативному источнику питания. У неё словно отрастали перепончатые крылья, движения становились быстрыми и точными. Она начинала выкидывать свои дежурные номера. Например, выходила во двор голой и ложилась на асфальт у детской площадки. Я хочу загорать!- кричала она визгливым голосом. – Могу я просто позагорать здесь? Один раз я даже присоединился к ней. Лёг голый рядом. Жильцы десятиэтажного дома, что прятались в своих боксах в этот будний летный день, прильнули к окнам. Через пять минут к нам тихо подъехал милицейский «бобик». В тот раз всё обошлось: хватать и вязать нас на виду у всего двора в центре города они не решились. Нас просто проводили до подъезда. Два молодых и испуганных мента, пока вели нас под руки, не сводили глаз с голой задницы Полины. Если бы меня не было рядом, она наверняка взяла бы наивных хлопцев к себе в лежбище. Порцию роскоши жизни они бы, несомненно, получили. Но что случилось бы с ними и их психикой потом – другой вопрос. За связь с этим существом надо было обязательно чем-то заплатить. Были люди, которые в результате недолгого знакомства с ней прыгали с седьмого этажа. Был чувак, который топил своего друга в ванной. Другие безумцы вешались, стрелялись и стреляли друг в друга. Её саму тоже душили и убивали пару раз. Но рогатый хозяин каждый раз возвращал её из мира мёртвых.

Ещё об эксгибиционизме: зимой она любила ходить по улицам в шубе на голое тело. Помню, как однажды в январе мы вышли на прогулку. Стояли жуткие морозы, и мы как-то пропустили Новый год, точнее, воспоминания о нём хранились в недоступных файлах. Ей захотелось вдруг человеческой пищи, обыкновенного салата оливье, и мы пошли за ингредиентами на маленький рынок через дорогу от дома. По пути, конечно, сцепились. Она побежала от меня прочь в развевающейся шубе и легла на спину посреди шоссе с оживлённым движением. Распахнула. Водитель «Камаза» был мужик с хорошей реакцией и вовремя дал по тормозам. Машину развернуло и опрокинуло. В столкновении участвовало около десяти автомобилей – как грузовых, так и легковых. Я успел подхватить её за руку, и нам удалось в этой кутерьме скрыться с места происшествия. (Позже я выяснил, что в аварии были тяжело пострадавшие.) Мы таки добрались тогда до рынка и даже купили ветчину и яйца. Спустя пару минут, на том же рынке, она, бегая вокруг, как оживший кошмар, перекидала в меня эти яйца по одному весь десяток. Моя одежда и волосы были сплошь в замёрзших потёках желтка и белка.

Спросите, почему же я не ушёл от неё? О, я пытался сделать это. Я вырывался из-под надзора и убегал, заметая следы. Жил какое-то время на съёмных квартирах или у друзей. Она всякий раз находила меня – каким-то чутьём зверя. Она приходила ко мне на работу и ждала меня там. Время от времени я, хошь-не хошь, а должен был в редакции появляться. И она дожидалась: выскакивала передо мной из-за углов, как разъярённый тасманийский дьявол. Грозя устроить скандал, она вынуждала меня уйти с ней – поговорить, просто поговорить, как она обещала. А потом угрожала, требовала, просила. Однажды мы шли вот так по мосту над широкой бездонной рекой Обь. Я решил с самого начала быть твёрд, и на её уговоры вернуться не поддавался. Полина перемахнула через ограждение, встала на узкий парапет и уже подогнула ноги для прыжка в чорную весеннюю воду. Я схватил её за руку, поклялся, что вернусь, что больше никогда не покину её. Частенько она вынимала из сумки отвратительный столовый нож и грозила перерезать себе или мне горло. Или она выливала себе на голову бензин из бутылочки и угрожала самосожжением. С психикой, подвергшейся алкогольной коррозии, я был не в силах справиться с ней и постоянно капитулировал.

Я совершал попытки к бегству почти ежедневно. Она играла со мной, как кошка с мышью. Каждый вечер мы ругались или даже дрались: Полина не умела жить в тихих паузах, гений разрушения внутри неё испытывал беспокойство и искал исхода. Мы ссорились, и она с проклятьями выпроваживала меня прочь. Мы расставались навсегда, и я выскальзывал в желанную свободу. Чаще всего она догоняла меня, выждав лишь несколько минут, устраивала сцены на лестнице или на улице. Высовывались любопытные соседи. Я снова возвращался, я очень боялся публичных скандалов. Однажды – дело было опять зимой в сорокаградусный мороз – я ушёл в лёгкой курточке и добрался до транспортной остановки. Ликование было недолгим – очень скоро я осознал, что совершил ошибку: не учёл, что было около пяти часов утра, и автобусы принципиально не ходили. Я понял, что замерзаю, буквально прямо с конца (в спешке забыл надеть трусы) и кое-как добрался на плохо гнущихся ногах до круглосуточного магазина в «нашем» дворе, долго отогревался, прохаживаясь вдоль витрины, потом стал выгребать из кармана всю мелочь, чтобы заплатить за пачку сигарет, но тут ворвалась она. Она набросилась на меня, дала пощёчину. Деревянный от холода, я упал на стекло прилавка, зацепил рукой стоящий рядом стеллаж, случилось обрушение. Досталось от Полины и продавщице, которая попыталась меня спасти. Лицо бедной девушки исцарапали когти зверя, по белому полу магазинчика потекла кровь…

В другой вечер, когда мы, уже поиграв в ночные догонялки, возвращались домой, она стала пинать своими сапожками автомобили во дворе, заставляя срабатывать сигнализации – так, заради удовольствия. Разнообразный вой заполнил пространство. Одно из корыт на колёсах – по виду очень дорогостоящее – она истязала особенно долго. Хозяин, углядев безобразие из окна, выскочил из дома, это был нервный громадный бычара, и в руках его был ствол. Угрожая пекалем, он предложил нам убраться подобру-поздорову подальше от его собственности. Полина стала смеяться ему в рожу, а потом туда же, в толстую рожу, плевать. Мужик выстрелил – почему-то в меня, а не в неё – но не попал. Мы рванули через сугробы.

Прогулки с нею по улице превращались в движущийся праздник наоборот. Помимо меня, попадало всем встречным и поперечным – и женщинам и мужчинам, и детям и старикам. Я постоянно оказывался втянутым в нехорошие конфликты – как с мирным населением, так и с властями, – мне приходилось постоянно что-то кому-то объяснять, обещать, кого-то умолять и уговаривать. Частенько она развлекалась тем, что сама сдавала меня милицейским, заявляя, будто я избил или изнасиловал её. Преподав урок, она неизменно вызволяла меня из заточения с помощью денег или – в особых случаях – звонка закулисному папе. Так я стал марионеткой в её умелых руках. Страх и малодушие постепенно поработили моё существо. Я превратился в тряпку, безвольного алкаша, жертву. Она паразитировала на моей жизни, слышишь меня, друг, сводила её к нулю.

…Так вот, я стоял у окна, курил и размышлял обо всём этом. Я почувствовал неприятный вкус во рту: сигарета истлела до самого фильтра. Я стал искать в пепельнице другой «бычок», руки тряслись в привычном треморе, вся эта дрянь с окурками перевернулось на пол. Я сполз, начал разгребать рукой, стало совсем муторно: я решил уже блевануть прямо на пол блевануть. Но тут я увидел под столом, в уголке, едва початую чекушку водки. Вероятно, это мой доппельгангер устроил мне сюрприз. «Вот оно, счастье. Вот она удача»- подумал я в нахлынувшей эйфории. Мало того, рядом с бутылочкой лежала цельная пачка курева. «Спасибо, Господи»- прошептал я. Аккуратно достал из-под стола волшебные предметы. Поставил на стол. Какое-то время до пробуждения монстра у меня ещё было. Заглянул в холодильник, извлёк оттуда открытую ополовиненную баночку шпрот. Отыскал на подоконнике рюмочку, в ней был пепел, вымыл рюмочку. И налил себе до краёв.
И замахнул, испытывая благодатный трепет. И закусил.

И повторил. И когда повторил ещё раз, посмотрел зачем-то на антресоли. А там чьи-то глаза горят – синие-синие. Пригляделся я и вижу – сидит на антресолях незнакомый старичок, ножки вниз свесил, небольшой совсем старичок-то, но и не гном, не карлик, а такой как бы пропорционально уменьшенный. Интеллигентного вида, лысый, но с аккуратной седой бородкой. В современных очках в тонкой оправе. Одет опрятно – в светло-серый, в мелкую клетку, пиджачок и чистенькие брючки. Ботиночки лаковые блестят.

-Добрый день, дедушка, - приветливо проговорил я, ничуть не смутившись.– Ты чего здесь? Выпить, небось, хошь?

-Хочу, молодой человек,- дед нетерпеливо зашевелился, приподымаясь на досках.- Ну-ка, сними-ка меня отсюда.

Я, подхватив деда, как ребёнка, помог ему спуститься вниз, усадил на табуретку, отыскал рюмочку и налил.

Мы чокнулись и выпили: старик сделал это очень смачно, с подвздохом и кряканьем.

-Ты только не подумай чего,- проговорил, аккуратно закусив рыбкой, дед.- Ну там, что я тебе кажусь, снюсь, мерещусь, или что я домовой там какой-нибудь.

-Ничего такого я не думаю. Как зовут-то вас?

-Пётр Петрович Архангельский.- Отчеканил он, и многозначительно помолчал, глядя на меня как на соучастника заговора.- Твоё имя я знаю.

Тут старик достал из кармана брюк антикварного вида золотые часы на цепочке, открыл крышечку, но посмотрел почему-то не на циферблат, а опять же – на меня. Из часиков полилась пронзительная хрустальная музыка, такая вдохновенная и светло-печальная, что на глазах у меня, хмельного, но и одновременно странно трезвого, выступили слёзы.

-А ведь я вас где-то видел уже, Пётр Петрович,- прошептал я.

-Конечно, видел, Данил. Но лучше не напрягай мозг, пытаясь вспомнить, где именно. Давай лучше накатим. Ты не боись, у меня ещё водка есть!- старик живо похлопал себя по пиджаку и звонко рассмеялся, выказывая зубы – все сплошь из белого золота.

-Это хорошо. Но знаете ли, Пётр Петрович, нам надо вести себя очень тихо. Она может проснуться.

Тут Пётр Петрович резко оборвал смех и, глядя мне прямо в зрачок, отчётливо, по складам, проговорил:
-Не проснётся. - В словах его была такая уверенность, что я ему безоговорочно поверил. И ещё понял, что старичок этот не простой гость, каких в этой квартире бывало множество, а особенный.

-Ну тогда давай закурим, Пётр Петрович.

-Давай. Я трубочку, если не возражаешь. Я, знаешь ли, трубочник.- Это слово он произнёс с ласковой, на что-то потустороннее намекающей интонацией.

Я согласно закивал головой. Старик достал из кармана пиджака красивый футляр, раскрыл его, почему-то приблизив почти к самому лицу моему. В футляре лежала изящно изогнутая курительная трубка и расшитый золотой нитью кисет. Пётр Петрович неторопливо, со сноровкой набил чашечку трубки ароматным табаком, специальной топталкой утрамбовал, достал (из-за уха, как показалось мне, наблюдающему за действиями старика с очень близкого расстояния) спичечный коробок и, зажегши спичку с зелёной головкой, поднёс огонёк к жерлу. Раскурил.

Закурил и я, чувствующий себя со своей сигаретой плебеем.

Дым от трубки Петра Петровича имел очень приятный запах и складывался в воздухе в замысловатые иероглифы, которые не торопились рассеиваться, как бы давая время на прочтение послания. Я насчитал пять разнообразных, совершенно чётких символа, вышедших изо рта старичка.

Понимая, что права разводить турусы на колёсах у меня нет, я начал с главного:
-Пётр Петрович, вот вы вот человек знания. (Старик с достоинством кивнул седовласой головой). Вы, наверное, не в курсе ли вы моей жизненной ситуации…

-В курсе, в курсе. И каков же твой вопрос, юноша?

-Он прост: что мне делать?

Старичок откинулся на спинку стула, вынул трубку изо рта, отставил в сторонку в вытянутой руке, вздохнул расслабленно и проговорил:
- Молодой человек, сначала нам с вами надо уяснить некоторые законы, согласно которым функционирует эта реальность.

-Так,- согласно кивнул я. - Какие именно законы?

Пётр Петрович глянул на читок, увидел, что там всё закончилось, достал из внутреннего кармана ещё один – точно такой же, с рисунком зелёной звезды на этикетке, знаком предложил мне разлить. Я исполнил. Опрокинули.

-Дело в том, что реальность является пластилиновой,- произнёс господин Архангельский, -это основа основ. Мы вправе менять реальность по нашему усмотрению. Лепить из неё всё что угодно. Люди действительно имеют право выбора. Но не такого, когда нам приходиться выбирать между двух куч говна. Я имею в виду настоящий выбор. Другое дело, что мало кто этим правом пользуется. А счастье, оно же есть истина, всегда, всегда рядом! На расстоянии протянутой руки. – Старичок для наглядности вытянул руку и как бы ощупал невидимое, очень приятное упругое вымя. Я даже чудесным образом увидел на секунду в воздухе кухни эту тугую роскошную сиську истины.- Надо только схватить!

-Но каким образом?

- В этом и состоит суть человеческой жизни. Схватить с одной стороны неимоверно трудно, почти невозможно, но с другой стороны – весьма легко. Видишь ли, брат Кудинов, очень немногочисленная, но прогрессивная часть человечества выработала для этого специальные методы. О них сложно говорить словами, но я попытаюсь: чтобы управлять реальностью надо…-он встал, стукнул рюмкой по столу, и, устремив прозрачный взор куда-то в бесконечность, заворковал вдруг на совершенно птичьем наречии.

Я же, как только старичок начал говорить на зазеркальном языке, почувствовал накатывающий удар под дых, всё вокруг меня заискрилось, и я погрузился в подобие гипнотического транса. Так что почти все слова волшебника я понял. Впрочем, это были даже не слова, а как бы полностью законченные синтагмы, прелестные, как произведения высокого искусства, с совершенно определённым, однозначным содержанием.

Петр Петрович закончил, сел на стул и снова задымил трубкой. Очнувшись с рюмкой в руке, я стеклянно смотрел на него, желая что-то сказать, но забыл, как пользоваться речью. Способность заниматься своим привычным бла-бла-бла вернулась ко мне лишь после того, как я выпил.

-Неужели всё так…так просто?– спросил я шёпотом.

-Даже ещё проще.

-А если у меня не получится?

-Получится. У меня же получилось. Главное – отбросить страх и сомнения,- с твёрдой убеждённостью ответил старик.

Я верил каждому слову этого удивительного человека.

Прозрачная эйфория разлилась по пространству комнаты.

Эх, как же хорошо нам было сидеть на этой залитой солнцем кухоньке! В открытую форточку влетал ветерок с ароматом цветущих растений. Синее небо в окне искрилось прожилками. Полина и все связанные с ней проблемы словно переместились в измерение игрек. Остался лишь прекрасный день и кристально чистое, как первая любовь, – давно я такого не испытывал– опьянение. Разговор приобрёл более раскованный и, так сказать, домашний, приватный характер.

-А вы стихи любите?- спрашивал я.
-Не только люблю, но и пишу.
-И я пишу, Пётр Петрович.
-Это хорошо. Поэзия, если, конечно, она подлинная, дисциплинирует сознание.
-А скажите, к какой школе медитаций вы, Пётр Петрович, принадлежите – буддийской или, может, даосской?
-Русской, молодой человек!- и он полушутя как бы поправил невидимое пенсне.
-Вот это здорово! Знаете, как у Ошо сказано…
-Да ну их в жопу, Данилка, этих басурман,- перебил меня Пётр Петрович.
-И то верно!
-Давай-ка друг дружке стихи лучше почитаем!
-Вот это мысль, Пётр Петрович!
И начали мы стихи читать. Да так складно у нас получалось, так проникновенно.

Долго сидели так, задушевно беседуя – как бы внутри остановившейся, застывшей, как капля янтаря, секунде. Но пришла пора расставаться.

-Ну и на посошок, касаемо как раз русской медитации,- сказал Пётр Петрович, приподнял рюмочку, посмотрел на водку, будто пытался тоже загипнотизировать её, как давеча меня самого, и вылил себе в рот верным жестом. И действительно, нечто медитативно волшебное присутствовало в каждом движении посланца.

Тут за окном внезапно потемнело. Только что был солнечный день, а тут откуда ни возьмись налетели тучи, сгустился в небе непроглядный мрак.

-Ну вот, я тебе всё рассказал. А теперь пойду, - произнёс торжественно Пётр Петрович.

Я кивнул понимающе. Проводил старика до двери, там мы замешкались, и я хотел было спросить о чём-то ещё, но Пётр Петрович предостерегающе поднял в воздух маленький пальчик. Долгое время мы смотрели друг на друга не мигая. Потом обнялись сердешно. Пётр Петрович вышел вон, будто его и не было.

И тогда медленно, будто стараясь не расплескать что-то внутри себя, пошёл в комнату. Подкрался к спящей Полине и стал будить её. Выныривать из омута она не хотела, пару раз больно врезала мне кулаком по лицу, но я был настойчив. Пробудившись, она тут же принялась грязно оскорблять меня, сверкая глазами. На секунду я было утонул в её серых калейдоскопах, но вовремя воспарил.

-Полиночка!- воскликнул я.- Погоди ругаться! Ты выйди на балкон, посмотри, что там внизу творится! Всё стало пластилиновым!

- Ты что, сволочь, опять несёшь? И для этого ты меня разбудил? У тебя белка, партнёр!

- Нет, ты выйди и посмотри! Выйди и посмотри! Поверь мне, это нечто незабываемое!

-Вот долбоёб!- закричала Полина, но всё же, заинтригованная, пошла к балкону на длинных красивых ногах.

Я поспешил за ней. Она отбросила штору, открыла дверь, вышла голой на балкон. Опёрлась руками о перила и выглянула вниз. Её волосы развевались на ветру, как золотое знамя.

-Ну и что, ну и где? Что ты там увидело, уёбище?- завизжала Полина.

Но я был тут как тут. Крепко за щиколотки подхватил подругу смерти и одним рывком через перила-то перекинул.

Я успел ещё выкурить пару сигарет и допить оставшуюся водку, прежде чем в квартиру вошли те,