"СВЕТИК-СЕМИЦВЕТИК" (на конкурс)

ПОНЕДЕЛЬНИК
Около полудня ей позвонил муж и деловито-спокойным тоном сообщил, что его посылают в срочную командировку, самолет из «Чкаловского» в шесть вечера. Она не стала уточнять, куда именно его посылают, ей это было «до лампочки», как уже давно глубоко безразличен (а со дня смерти отца – и попросту ненавистен) был и он сам, и она, лишь бы что-то сказать, спросила: «Надолго?».  Он ответил, что к пятнице должен вернуться, и замолчал. Она молчала тоже, и внезапные рыдания подкатились к горлу. ««Целую»», —все тем же бесцветно-равнодушным голосом сказал он. Она, не ответив, отключила на смартфоне связь и едва не расплакалась от обиды и злости на свою так глупо сложившуюся жизнь, однако рядом были сослуживицы, именно о которых безвестный юморист сказал по-русски с японским акцентом «самисуки», и она сдержалась.
В обеденный перерыв, наскоро перекусив в привычном кафе, она пошла прогуляться по улице, и как-то само собой получилось, что она оказалась в двух кварталах от места работы, возле отделения связи, куда она уже давненько, месяца полтора, не заходила. Лицо женщины средних лет, которая повстречалась ей неподалеку от входа и как-то пристально-цепко на нее посмотрела, показалось ей неоднократно виденным ранее; она прошла было мимо почты, но затем, кляня себя за излишнюю мнительность, теперь уже совершенно ненужную, открыла стеклянную дверь, которая все так же скрипнула в петлях, вошла в зал и оказалась третьей к окошку выдачи денежных переводов и писем «до востребования».
Достойная жалости невзрачненькая ее сверстница по ту сторону барьера поразила ее диким сочетанием непомерного чванства и полнейшей безвкусицы в одеянии, косметике и украшениях. Новенькая работница отделения связи, в свою очередь, посмотрела на нее с нескрываемой злобной завистью, слишком долго перебирала бледными холеными пальчиками пришедшую корреспонденцию, наконец с язвительно-понимающей улыбочкой протянула ей письмо, которое могло быть только от Димочки. Она настолько растерялась от внезапного овеществления ее слабенькой надежды на чудо, что едва не оставила у спесивой бедняжки свой паспорт.
«Это судьба!» - сказала она себе, прочтя на скамейке в скверике полное любви, тоски и нежности послание, отправленное, судя по штемпелю, всего десять дней назад, и от давно исподволь зреющего, а теперь мгновенно принятого решения ей стало легко и радостно.  
Начальник отдела с мелкорыбной фамилией Уклейкин, все еще лелеющий сладенькую мечту идиота сделать и ее своей любовницей, встретил ее в своем кабинете очень любезно, с галантностью истинного джентльмена. Сидя в уютном кресле и благосклонно улыбаясь краснобайствующему обо всем и, в сущности, ни о чем самовлюбленному боссу, она неожиданно  поймала себя на мысли, что если бы не было в ее нелепой жизни Димы и его редких, но таких, оказывается, желанных и необходимых ей писем, то она, наверное, вслед за некоторыми неустрёхами из их конторы уже давно ознакомилась бы с особенностями домашнего быта этого Рыбешкина. Поражаясь завораживающе-жуткой бездне, которая внезапно открылась перед ней, она с беспощадной ясностью осознала: вполне возможно, что это случилось бы с ней уже сегодня, не получи она полчаса назад такое своевременное письмо из дальнего далека.
«Блудница ты, Светка, блудница, и никуда от этого не деться – и мамино, и Евино наследство, - подумала она, понимая, что смотрит на начальника отдела уже несколько иными глазами. – Тридцать пять лет, умен, импозантен, недурен собой… Интересно, что бы он мне предложил? Неужто примитивно-стандартный набор стареющего холостяка «ресторан – такси - однокомнатная после развода и раздела имущества квартира – шампанское с коньяком – постель»? Хотя, пожалуй, многие бедолажки и это сочтут за благо, за подарок судьбы…  Любопытно, оченно любопытно, что бы было потом, после, как бы этот Малявкин вел себя со мной на следующий день? А я сама? Но уж, конечно, не глядела бы на него жалобно-собачьими глазами, как смотрит на него Женька, которая, похоже, всерьез втрескалась в него, глупышка; и не потягивалась бы с томным мычанием «И-эх, мужика бы!» при его появлении в отделе, как это великолепно умеет делать хохотушка Зойка – он, поскуливая, на коленях бы передо мною ползал, вымаливая очередное свидание!..». 
- Да вы меня совсем не слушаете, уважаемая Светлана Викторовна, - пробился к ней голос начальника отдела.
- Ну что вы, Алексей Олегович! – мягко возразила она и мило ему улыбнулась. – Я вас слушала очень внимательно.
- Вот как? И на чем же я остановился?
           Она округлила глаза:
           - На свидании.
           Он растерялся на несколько мгновений.
           - Я не говорил этого слова.
          Она скромно потупилась:
           - Оно ведь подразумевалось, в воздухе витало.
           - Да-да, вы правы, как всегда, Светлана Викторовна.
           - Но пока мне нужно три дня за свой счет, - кивнула она на лежащее перед ним заявление.
           - Да-да, конечно, - он еще раз быстро прочитал написанное. – «По семейным обстоятельствам». То есть, до четверга?
           - В пятницу буду на работе, - пообещала она, добавив про себя: «Чтобы подать заявление на увольнение».
           - Да уж, не задерживайтесь, Светлана Викторовна. Сами знаете – заказов сейчас много, девочкам будет сложновато.
           - Справятся, Алексей Олегович, в первый раз, что ли? Больных нет, беременных, - она снова опустила глаза, - тоже пока не наблюдается.
           - Как говорится, слава Богу! - похоже, намека он не заметил. – Хорошо, Светлана Викторовна, я отпускаю вас, - сказал барственно. 
          Она встала, прошла к двери, обернулась с милой улыбочкой:
          - С вашего разрешения я исчезну уже сегодня.
          - А вам палец в рот не клади, Светлана Викторовна, - разводя руками, засмеялся он. – По локоть руку откусите!
          Ее появление в отделе из кабинета любвеобильного начальника сослуживицы встретили сосредоточенным молчанием и старательным изображением ну очень сильной занятости работой, что и она сама при необходимости могла вполне успешно делать, и только Женька, сняв очки, подслеповато щурилась на нее,  и лицо у нее было такое, что вот-вот расплачется, дуреха, да Ларочка, которая самовлюбленно претендовала на звание первой красавицы конторы, что-то мурлыкала про себя, тщательно выискивая в своем отражении в зеркальце малейшие огрехи внешности. Она уселась на свое место, первым делом бросила в сумочку косметичку, которой почти не пользовалась, но постоянно носила с собой и регулярно обновляла, затем достала из нижнего ящика стола папку с черновиками за прошлый год, отыскала конверт с остатками премии за апрель и отложенной частью зарплаты, пересчитала с удовлетворением – новенькая уборщица определенно еще не заимела привычку рыться в столах и денег должно было хватить и на билеты, и на подарок Диме, так что мчаться домой, лишний раз сталкиваясь с мамочкой, не придется. Выключила компьютер, убрала все лишнее со стола в ящики, посидела «на дорожку», вспоминая, не забыла ли чего, и ушла по-английски – не прощаясь.
           - Может, сразу возьмете и обратный? – ненавязчиво спросила изящная сотрудница аэроагентства, выстукивая пальчиками по клавиатуре билет на утро завтрашнего дня.
          - Да-да, - спохватилась она, - на вечер четверга или в ночь на пятницу!
          - В четверг оттуда только утренний рейс, вылет в девять двадцать. И в пятницу то же самое. Какой будете брать?
          - Выписывайте на четверг, - вздохнула она.
          Остаток дня она прогуливалась по супермаркетам, с сожалением проходя мимо отделов мужских рубашек и пуловеров, в конце концов купила Диме в подарок стильную электробритву последней модели и косметический набор для мужчин, а себе в дорогу два килограмма бананов, и уж потом, после долгих колебаний, прикупила и для него, и немножко для себя пузатенькую бутылку «Хеннесси». Пришла домой около семи, несказанно обрадовалась тому, что мамочки нет и вряд ли теперь она появится скоро - выяснение отношений, вероятнее всего, переносится на утро - и максимально быстро уложила в небольшую дорожную сумку все самое необходимое с учетом и теплой, и прохладной погоды – получилось довольно объемисто, но не сказать, что тяжело. Поставив сумку за кресло – подальше от маминых глаз – она приняла ванну, затем легонько перекусила, вполуха и вполглаза посмотрела вечерние новости по каналу «Россия» и завалилась в постель, поставив будильник – а для надежности и смартфон – на четыре утра. И все это время пыталась понять, отчего ей так неспокойно, муторно даже – и уснула не сразу, как не старалась.
           Ночью ей снились мыши. Весело попискивая, они шуршали разбросанными по полу комнаты обрывками бумаг, исписанными от руки каким-то знакомым почерком, а затем дверь легонько скрипнула и в комнату вошел, поблескивая зелеными глазами, огромный черный кот - мыши прыснули в разные стороны, волоча за собой бумажки. Кот вальяжно прошествовал к кровати, мягко запрыгнул на постель и улегся ей на ноги – сквозь одеяло она ощутила его тяжесть и живое тепло. «Не бойтесь, Светлана Викторовна, это я» - сказал кот голосом Уклейкина. Она хотела благодарно погладить кота, но было лень, лень, лень…  
     
ВТОРНИК
           Ах, как взъярилась разлюбезная ее мамочка, когда узнала, куда это драгоценное и неразумное ее дитя собирается так рано, какую сцену ей закатила! С какой страстностью и вдохновением пыталась образумить она ветреное свое чадо, которое ни свет, ни заря при живом муже навострило лыжи к какому-то хахалю на край света, и в праведном гневе своем, в истовом желании сохранить все как есть сама представала - прежде всего в собственных глазах - незапятнанным образцом праведности и добропорядочности, чистым ангелом, да и только.  Она, проклиная себя за то, что вообще стала говорить с мамой и уж тем более – что сказала о цели своего неожиданного отъезда, торопливо прожевывала бутерброд, запивая его горячим чаем, и с нарастающим раздражением высматривала сквозь то и дело запотевающее окно на кухне такси, которое приезжать на ранний утренний вызов явно не торопилось.
            - А если Стасик позвонит или вернется раньше времени – что я ему скажу? Ты об этом подумала? Подумала?
           С невероятным трудом сдерживаясь, чтобы не высказать мамочке все, что она о ней знала и предполагала, и не уподобиться ей тем самым в очень неприглядном,  она поставила на стол недопитую чашку, поспешила в прихожую, надела куртку, повесила на плечо сумочку, взяла в руку дорожную сумку, еще раз оглядела себя в зеркале уже в таком виде – не блеск, не идеал, но вполне терпимо – и вышла не попрощавшись, зацокала каблучками вниз по лестничным пролетам – для полного счастья ей только в лифте застрять не хватало. 
           Их уютный дворик дохнул на нее промозглой сыростью, от которой она поежилась, но была и первая в это раннее утро   приятность – такси с освещенным салоном уже неторопливо катило к ней по дорожке вдоль дома. Водитель лет сорока интеллигентной внешности высматривал над входами в подъезды номера квартир; заметив ее, перешедшую дорожку, он мягко остановил машину в паре шагов перед ней и с улыбкой человека, знающего себе цену, приглашающе распахнул переднюю дверцу.  Она сразу же возненавидела его – он определенно был из тех благообразных наглецов, которые запросто, как само собой разумеющееся,  на полном ходу недвусмысленно кладут горячую ладонь на обнаженную коленку очаровательной пассажирки, шокируя ее и этим откровенным приглашением к интиму, и тем, что в эту минуту он смотрит не на летящую навстречу дорогу, а в ее растерянно-испуганные глаза. Случилось уже такое с ней однажды, лет пять или шесть назад, она уж думала, что выветрилось это из памяти, но нет, оказывается, помнится, и значит, никогда уж не забыть ей испытанного в ту минуту унижения и обиды – с ней вели себя как с покладистой студенточкой из провинции, которая, вкусив сладости жития в столице, готова лечь под кого угодно из коренных в наивненькой и хищнической надежде сменить временную прописку на постоянную – как не забыть и перекошенного ужасом лица того донжуана на колесах, когда, на мгновение ослепленный не очень удачной неожидаемой пощечиной, он на полном ходу выкатил на встречную полосу движения и тяжелый тупорылый грузовик устремился на них с удвоенной скоростью…  Было уже это, было, и не хотелось больше. Ни унижения, ни обиды, ни краткого мстительного наслаждения созерцать происшедшую с наглецом метаморфозу, ни того колотящего тело истерического страха, который охватил ее всю потом, после, когда все каким-то невообразимо чудесным образом закончилось благополучно…  
             Она обошла открытую переднюю дверцу, уселась на заднее сиденье и сухо назвала аэропорт, давая понять, что она не из тех и кокетничать в пути не собирается. Полуобернувшись, водитель коротко взглянул на нее – лицо у него было спокойное, глаза не липкие и не наглые, ошиблась она, что ли? – хотел что-то сказать, но раздумал, молча закрыл переднюю дверцу, включил счетчик и плавно тронул машину с места.
            Так началось ее бегство «к хахалю на край света». 
            За двадцать семь лет скитаний по большим и малым гарнизонам в качестве жены офицера мамочка ее наверняка с лихвой заполнила – если они были – пробелы в школьном курсе географии,  и теперь своими познаниями об особенностях погоды, растительности и снабжения в различных часовых поясах и климатических зонах уже не существующей нынче страны под названием Союз Советских Социалистических республик могла бы удивить даже географов с учеными степенями, так что если районный центр, куда ее чадушко навострило лыжи и который находится в каких-нибудь семистах или восьмистах  километрах от Москвы, вдруг был отнесен ею на край света, то это, скорее всего, свидетельствовало о том, что мамочка, по своему обыкновению меряя всех на свой аршин, действительно посчитала и ее неустойчивой женщиной – как-никак родная кровинушка, а яблоко, как известно, от яблони недалече падает – и только одного не могла понять: если уж так приспичило взбрыкнуть, то зачем куда-то лететь и ехать, когда и в Москве мужиков навалом и на любой вкус?
           «Ах, мама, мама…» - вздохнула она.
           В затуманенной дали бетонированного ущелья улицы сбоку мелькнул багрово-красный отблеск солнца в окнах верхнего этажа высотного здания; она подумала, что утро в большом городе чем-то схоже с рассветом в горах, и вспомнилось ей давнее, пожалуй, что самое первое…
           Их небольшой белый домик в воинском городке возле желтых гор, а может быть сопок, которые тогда, в детстве, казались ей горами. Маленький пепельно-серый ослик, смешно шевеля длинными ушами и настороженно косясь на нее большим и печальным фиолетовым глазом, осторожно объедает с куста оранжевые ягоды, густо облепившие колючие ветки. Это была их «обклеиха», как она тогда называла облепиху, ослика следовало прогнать, но мама неподалеку так увлеклась веселым разговором с каким-то черноусым дядей, что ничего не замечала, а ей вовсе не хотелось прогонять ослика, он был такой смешной и такой жалкий, а ягоды ей совсем не нравились, и она, поглядывая с опаской на маму и с восторженным трепетом - на ослика, пошла к нему, чтобы погладить его, но ослик испугался ее и понуро ушел прочь…
           И сразу же, по ассоциации, вспомнилась ей непроглядно-черная душная южная ночь, когда она проснулась и услышала где-то совсем рядом звуки, жаркий смысл которых стал ей понятен значительно позже. А тогда ей было лет пять или шесть, и она очень испугалась. Ей вообразилось, что в комнату забрался огромный и страшный Бабай, которым мама всегда пугала ее и который теперь, невидимый во тьме и оттого еще более страшный, тяжело дыша, постанывая и поскрипывая, подкрадывается к ней, чтобы съесть ее или унести куда-то далеко. Сжимаясь от ужаса, она с головой накрылась простыней и затаилась в надежде, что злой Бабаище не сможет ее отыскать и уйдет к другим плохим девочкам и мальчикам. Однако он не уходил, издаваемые им звуки стали громче, повторялись чаще, к ним добавились новые, быстрые, чмокающе-шлепающие, и тогда она заплакала, сначала тихонечко, а потом, не сдержавшись, во весь голос, и стала звать маму, которая придет и защитит ее от злого чудища – но мама пришла, когда она уже совсем захлебнулась рыданиями, и не пожалела, не успокоила, а злобно и сильно отшлепала ее: «Спи, дрянь такая!»…   
           Такси мчалось по утренней столице, ненадолго останавливаясь на красный свет перед перекрестками. Рассвет по-прежнему был тусклым, унылым, туманным, ни солнце, ни его отсветы в окнах высотных зданий больше не проглядывали. Водитель, не считая нужным спросить у нее разрешения, закурил. Как-никак он здесь хозяин. Не нравится – вылезай. Сигареты у него были крепкие, без фильтра. Вонючий дым расплылся по салону и у нее сразу запершило в горле.
           «Что за мерзопакостная порода людей такая? – подумала она, опуская ненамного стекло дверцы со своей стороны и с ненавистью глядя на его надменный затылок и холеный полупрофиль. – Чуть что не по-ихнему, так сразу любыми подленькими способами портят кровь остальным. Как гриппозники, сеют вокруг себя вирусы поганого настроения. А дальше – принцип домино, цепная реакция, пока не остановит ее кто-то с неубывающим запасом доброты, которые вот такие же мерзопакостники окрестили патологической! Интересно, всегда они были или только в последнее время так расплодились?».
           Водитель приспустил стекло со своей стороны, дым быстро вытянуло, но теперь стало задувать с двух сторон. Она нажала стеклоподъемник в обратную сторону, но лучше не стало - водитель, докурив сигарету, выбросил ее в проем, но поднимать свое стекло не торопился. Вообще он вел себя так, словно ее здесь и не было или позади него сидела какая-то дурнушка – сколько уже проехали, а он еще ни разу не оглянулся к ней, даже в зеркальце заднего вида не глянул.
           «Ждешь, красавчик, что я просить тебя начну? – оскалилась она. - Да только не на ту ты нарвался!».
           Она до подбородка застегнула «молнию» куртки. Все-таки она очень правильно сделала, что надела ее. Хотя там, у Димы, теоретически должно быть значительно теплее, но практически наверняка такая же промозглая сырость, как и в Москве – улыбчивая телепогодная модель говорила вчера в вечернем выпуске новостей о пришедшем со Скандинавии обширном циклоне, охватившем почти половину европейской части страны.  И это середина мая! 
           Водитель поднял стекло до упора. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Убаюкивающе шуршали шины по мокрому асфальту, ровно и как-то даже мягко гудел мотор.
           «Нет, я не блудница, мама, хотя благодаря тебе и моей лучшей по времени прибалтийско-школьного взросления подружке Инге вполне могла ею стать, и едва не стала – я ведь уже была готова к этому, уже плыла, когда Инга после недолгого кокетничанья принялась в ближайших кустиках на моих глазах  радовать своим телом первого из троих бравых морячков, увязавшихся за нами от пляжа… А та ночь моих детских ужасов запомнилась мне, наверное, не только из-за горькой длительной обиды за незаслуженное наказание, но и потому, что приехавший вскоре папа был очень зол на тебя, и я, тогда еще не в состоянии понять истинную причину происходящего, по-детски злорадствовала, в наивности своей полагая, что папа кричит на тебя за то, что ты наказала меня… Та первая в моей памяти, но далеко не последняя ссора между вами  была исходной точкой моего неизбывного одиночества… Ведь именно с того дня папа, мой бедный, бедный папа, который до того так любил, так баловал меня, стал пугающе молчалив и хмур…  Он не рассказывал мне больше сказок, перестал играть со мной, ни разу в жизни с тех пор не приласкал и даже не поговорил со мной ласково – и причину этой внезапной холодности, и те пристальные сумрачные его взгляды на меня, которые я время от времени замечала, я долгие годы не могла понять… А он ведь потом уже тянулся ко мне, молчаливо, одними глазами винился предо мной, мучился и страдал от одиночества среди самых близких ему людей, и служба уже не спасала его от непреходящей боли, но я, взрослея, уже сама все дальше отдалялась от него, уже сама, сама со сноровкой опытного каменщика достраивала непроницаемую ледяную стену отчуждения между нами, которую он сначала не решался, а потом уже не смог разрушить… Прости меня, папа, прости, прости, прости…».
           Едва такси вырвалось за город, как мотор заглох. Она не сразу поняла, что случилось, почему вдруг наступила тишина и машина замедляет ход, а, поняв – ужаснулась. За те двадцать минут, пока водитель, подняв капот, устранял неисправность, она, глядя на проносящиеся мимо попутные и встречные машины, изнервничалась и возненавидела его до крайней степени. Дважды возле них останавливались его коллеги, едущие в ту же сторону, но он отказывался от их помощи, и она была почти уверена в том, что все это нарочно им подстроено, что никакой поломки нет и он только делает вид, что ремонтирует машину, а на самом деле, укрывшись от нее за капотом, тихонько злорадствует над ней, терпеливо выжидая, когда же эта цыпочка занервничает в открытую, начнет умолять его сделать все побыстрее, станет на все согласна, лишь бы не опоздать на самолет, и тогда он, несказанно довольный собой и ее унижением, соблаговолит смилостивиться…
           Водитель бережно закрыл капот, вытер ветошью руки, неторопливо сел за руль, даже краем глаза не глянув в ее сторону, повернул ключ в замке зажигания. Она затаила дыхание. Мотор завелся сразу, работал без перебоев, и она уверилась в том, что не ошиблась в своих предположениях.
           Они приехали в аэропорт как раз к началу регистрации билетов на ее рейс. Уже забывая все свои ненависти, она торопливо протянула водителю две крупные купюры и, проклиная себя за постыдную барственность – на рынке ведь из принципа подолгу за несчастную сотню рублей торговалась, и зачастую удачно, особенно с гостями из южных республик и ближнего зарубежья – выскочила из машины, не дожидаясь сдачи.  Такси тут же отъехало, обдав ее напоследок вонью выхлопных газов («Гад! Сволочь!..»), и только тогда, оглушенная аэродромной тишиной, она, слабея, с ужасом поняла, почему так много людей в стекляшке аэровокзала и возле.
           Самолеты не летали.
           Проклиная все на свете, она промаялась в аэропорту почти восемь часов, которые наверняка стоили ей нескольких лет жизни. Из мощных громкоговорителей, заставляя вздрагивать и каждый раз замирать в надежде, время от времени раздавался звонкий равнодушно-вежливый голос администраторши, извещая и напоминая уважаемым пассажирам о задержках рейсов по метеоусловиям аэропортов назначения, но и здесь тоже низко над землей провисал плотный тяжелый саван свинцовых облаков, из которых то и дело, приближая предел видимости, начинала сеять мерзопакостная морось, и стоящие неподалеку на летном поле двухмоторные винтовые самолеты, на одном из которых предстояло лететь и ей, из-за своей чудной конструкции с верхним креплением крыльев к фюзеляжу и утолщенными двигателями стойками передних шасси становились похожими на устало-глупых нахохлившихся наседок без потомства. Несколько раз она порывалась вслед за некоторыми пассажирами сдать билет, даже в очередь к окошку становилась, но, представив, с каким строгим самодовольством на лице встретит ее мамочка, как важно и назидательно скажет: «Я же тебя предупреждала, я же тебе говорила!», отказывалась от своего намерения, в очередной раз кляня себя за то, что не уехала вчера вечером или ночью на поезде – сейчас бы она уже подъезжала, а может, уже бы приехала.
           Ощутив, что очень проголодалась, она дернулась было в ресторан, который обещал, согласно вывеске, европейский завтрак с семи часов утра, но стеклянная дверь была заперта изнутри и в зале с аккуратными рядами накрытых тёмно-красными скатертями столиков, на которых были симметрично расставлены высокие красногорлые фужеры, никого не было видать. Она направилась к ближайшему буфету, выстояла изнурительную очередь человек в пятнадцать, взяла два маленьких бутерброда, с ветчиной и красной рыбой, чашечку темного парующего напитка под названием «кофе черный» и пирожное.
           Почти не замечая вкуса, она расправлялась с бутербродами, когда осознала, что за ней уже давно наблюдают четверо наглых юнцов с нездорово блестящими пустыми глазами, которые, судя по всему, избрали аэропорт местом своей тусовки. Уже явно испробовавшие на чердаках или в подвалах бесцеремонной и торопливой близости со сверстницами, волчата перебивались за столиком наискосок баночками с энергетиком и скалились, откровенно разглядывая ее. Она похолодела, представив встречу с ними поздним вечером или даже днем, если поблизости не окажется людей. Порывисто запахнула курточку, затем попыталась застегнуть ее на «молнию», но все никак не получалось, руки дрожали, и услышала, как коротко и сдержанно, чтобы не слишком привлекать к себе чужое внимание, они гоготнули, потом один, с деланной хрипотцой в голосе, сказал что-то гадкое наверняка о ней – за гомоном и нарастающим звоном в ушах она не разобрала что – и все четверо снова гоготнули. Она ощутила, что быстро и неудержимо краснеет, растерялась еще больше, но тут, на превеликое счастье, за ее столик, заслоняя собой юнцов, стал величественный житель одной из кавказских республик с благородной сединой на лысеющей голове.
           - Ви разрэшитэ?
           Она поспешно кивнула, склонила голову над чашечкой с кофе. «Черт бы вас подрал! – подумала о безвестных работниках общепита. – Честности не хватает даже на то, чтобы эту бурду назвать хотя бы суррогатом – кофе ведь намного благозвучнее, нет ни рычащих «р», ни грязного «у». За благозвучие слов платим. И расплачиваемся».
           - Слюшай, дэвушка, нэ нада так расстраивацца…
           - Что? – уставилась она на кавказца. Мгновенное бешенство и смех взбурлили в ней, смешались, рвались наружу по отдельности. У нее как-то не укладывалось в голове, что и этот дедок тоже клеится к ней. Неужто в ее облике есть нечто от томнооких вечерних пантер и гостиничных сонек? – Что вы сказали?
           - Я гавару - нэ нада так расстраивацца. Жызнь пална радастэй… - вкрадчиво акал и рыкал кавказец, и смотрел не в лицо, а ниже, на грудь.
           Она едва сдержалась, чтобы не плеснуть ему в рожу благозвучный напиток, подхватила дорожную сумку и помчалась прочь от буфета, сбежала по лестничным ступеням на первый этаж – кого-то задела плечом, кого-то сумкой, кто-то выкрикнул запоздало: «Поосторожнее!», какая-то тетенька взвизгнула: «Припадочная!». Выскочила из здания на площадь, вдохнула насыщенного сыростью воздуха, остановилась.
           Не к кому было бежать, некуда было возвращаться. Переводила взгляд с длиннохвостой очереди людей, которые ожидали «Икарусы» в город и другие аэропорты, на скучающих таксистов возле своих машин, и с тоскливой обреченностью подумала, что день, который начался и продолжается так мерзопакостно, при всем ее желании вряд ли закончится благополучно. Усталое равнодушие ко всему охватило ее. Она вернулась, продрогшая, в здание аэровокзала, после долгих поисков нашла в зале ожидания свободное сиденье и уже спокойно взирала на пасущих ее юнцов из буфета, сидящих напротив через ряд от нее. Вскоре они, так ничего и не предприняв, явно потеряли к ней интерес, а затем она увидела, что они переключились на забредших в аэропорт в поисках развлечений троих суперсовременных девочек-пятнадцатилеток с независимо-вызывающей манерой поведения и усталыми глазами видавших виды женщин.
           «Старею, - подумала она, - старушка ты неполных двадцати семи лет… Еще не вслух, но уже брюзжу…».
           В начале двенадцатого сквозь тучи проглянуло солнце. Вскоре небо почти совсем расчистилось, даль понемногу прояснилась, однако ненадолго. Но, вызвав всеобщее оживление, объявили регистрацию билетов и оформление багажа сначала на один рейс, потом на другой, третий, и уже первый аэроплан, взревев моторами, умчался по бетонке полосы в туман и улетел, невидимый. Начали вылетать и другие самолеты, и она снова занервничала – ее рейс администратор не упоминала. Опять появились юнцы, уселись в ряд в освободившиеся кресла напротив, одновременно скрестили руки на груди, стали молча скалиться и забавляться гляделками.
           Она вылетела без двадцати минут два. Пассажиров на этот рейс было немного, скучающих одиноких мужчин, к ее тихой радости, не оказалось, и кресло рядом с ней осталось незанятым. Сильный рев моторов в первые минуты буквально оглушил ее, парализовав все мысли и чувства, оставив только невольный страх полета – на таких звеняще-дребезжащих мастодонтах она еще ни разу не летала. Но, когда взлетели, она уже освоилась с ревом моторов, и ее даже позабавило, как плавно сложилась и упряталась в люк под двигателем на крыле стойка шасси – словно птица лапку подобрала. Пока самолет шел над ближним Подмосковьем, она бездумно смотрела в иллюминатор, потом ей это надоело, да и земля ушла далеко вниз и сначала подернулась белой дымкой, а затем и вовсе стала не видна, закрытая то белыми, то серыми облаками. Самолет ощутимо, но несильно и даже как-то убаюкивающе покачивался с крыла на крыло. Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и незаметно уснула.
           Проснулась она оттого, что самолет сильно бросало и вверх, и вниз, и из стороны в сторону, отчего казалось, что весь корпус потягивало и сжимало. За иллюминатором клубилась серая мгла, на перегородке впереди светилось красным табло с просьбой пристегнуть ремни и не курить. Она подумала, что самолет садится, радостно – прилетела наконец-то! – взглянула на часы: было двадцать пять минут пятого. Она растерянно – тут лету-то от силы два часа! – оглянулась, увидела напряженно-испуганные лица немногочисленных пассажиров – и панический ужас охватил ее.
           Самолет сел через полчаса на запасной аэродром в трехстах километрах от места назначения. В ожидании улучшения погоды их продержали в аэропорту до конца светового дня, затем объявили, что вылет переносится на завтрашнее утро, и предложили поселиться в небольшой ведомственной гостинице, возможности которой резко не совпадали с возникшими потребностями.