Элегия

Я стал совершеннее в вере,
когда разглядел вдалеке
из чистого фосфора двери
на облаке, то есть в реке.

Но было в минуту отлива
до неба в воде далеко,
и в ней умирало лениво
не облако, а молоко.

И красила береговые
песчаные губы волна
в холодные и роковые
прокисшей побелки тона.

Вода, как артистка большая,
до Пасхи скрывается в грим,
себя и меня воскрешая
раз в год, а иначе — сгорим.

А после — туманность сырая,
и всё, что имею вблизи, —
на лужах осколки из рая
да яблони в майской грязи,

и люди — сплошные намёки
на лучшее, что предстоит.
На лучшие реки, на строки, 
на жизнь, пристыдившую стыд.