Один день Марии Николаевны. Проза

Едва над станицей закопошились первые лучи июльского рассвета, рассекая темень, сгоняя её с верхушек деревьев и постепенно добираясь до земли потоками света, Мария Николаевна — женщина с уходящими красивыми чертами лица, которые уже ломала и крошила набегавшая старость — поднялась с пропитанной потом от ночной духоты постели. Спешно перекрестив морщинистый лоб и западающую грудь порепанными пальцами, шепнув «Отче наш...», и, оборвав молитву на первых словах, она открыла коричневый низкорослый двухстворчатый шкаф и вынула оттуда лёгкое потрёпанное и выгоревшее безрукавное платье и белую, не раз уже бывшую в ходу косынку. Одевшись, накрыла голову косынкой, стянув концы на загоревшей до черноты шее, и быстро прошла на кухню. Сполоснув запотевшее лицо под краном, достала из холодильника три яйца, сварила в крутую, отломила полбуханки белого хлеба, набрала в целлофановую бутылку воды и положила всё в тряпичную сумку. Распахнув коридорную дверь, выскочила на улицу, забежала в курятник, захватив пригоршню зерна из мешка, сыпанула курам. Вернувшись в дом, на цыпочках зашла в маленькую комнату, где спали дети: десятилетняя старшая Полина, шестилетняя Вера и трёхлетняя Оля.

— Полинка, — шепнула Мария Николаевна, наклонившись к уху дочери, девочка с трудом открыла глаза, мутно посмотрела на мать, сон ещё держал её, но Мария Николаевна лёгким похлопыванием по щекам выгнала его остатки, — смотри за девочками. Накорми завтраком, свари обед, полей помидоры, огурцы, перец.... Отец придёт не скоро. Он ночь торговал арбузами на трассе. Ещё не заявился, наверное, не всё продал. Я сегодня буду работать целый день.

— Мама, — ответила Полина. — Такая жара сегодня будет. Не ходи.

— Ничего. Выдержу. Мне нужно вместе с отцом заработать деньги, чтоб отвезти вас на море. Врач сказал, что вам всем троим нужно прочистить легкие. Замусорились, — вздохнула она.

— Я тоже помогу. Пойду на ток. Зерно буду сгребать, а Вера и Оля там в кораблики поиграют.

— Не нужно, — лицо Марии Николаевны передёрнулось, — мы с отцом справимся.

Выйдя из дома, она взяла возле кухни мусор в бумажном пакете, направилась в сарай, отыскала тяпку, и, перекинув её через плечо, выметнулась за ворота. Пакет Мария Николаевна выбросила в железный короб, над которым кружила свора мух и ос. Через пару минут она свернула на песчаную тропинку и через полчаса оказалась возле бахчи.

Подойдя к шалашу, в котором на охапке сена лежал владелец бахчи: азербайджанец Алишер: мелкий мужичок с острым взглядом, она дрогнувшим голосом спросила.

— Сколько сегодня за прополку платить будешь?

— Как всегда, — зевнув, ответил Алишер. — Работаешь до обеда восемьсот. Работаешь целый день тысяча шестьсот.

— Сегодня очень жарко. Может, прибавишь?

— Не могу. Не выгодно мне, — взгляд Алишера проскользнул мимо Марии Николаевны.

— Не выгодно, так не выгодно, — тяжело вздохнула она. — Буду целый день работать.

— Работай, — Алишер тускло посмотрел на Марию Николаевну. — Только аккуратно. Дыни и арбузы не топчи. Вычту.

— Не потопчу, — зло бросила Мария Николаевна.

Протянуть бы хорошенько пару раз держаком тяпки по горбу. Так и ищет, где бы урезать, выдрать копейку.

Бахча располагалась на нескольких гектарах в засушливой степи с редкими деревьями: сушняком, который солнце отполировало до блеска, и они стали похожи на огромные скелеты доисторических животных. С одного края бахчи другой край не увидишь.

Мария Николаевна оставляет возле шалаша сумку с продуктами и выходит к бахче. Солнце накаляется, бросая багровый жар, в который погружается она. Лёгкие хрипят, обжигающий воздух высушивает воду в теле, делая его таким же сухим, как и степь. В горле палит, словно в него набросали горящих углей. Пот, пробивая кожу на голове, лбу, висках, хлыщет по лицу, делая его липким и солёным. Ноги грузнут в песчаной почве. Марии Николаевне кажется, что она топчется на месте и дотянуться до другого края бахчи ей никогда не удастся. Она достаёт из-за пазухи платок, вытирает лицо, а потом, отжав его, снова запихивает за пазуху.

Вначале она тщательно срубывает сорную траву, но наседавший жар туманит голову, слепит глаза, она спотыкается, теряет направление и останавливается, видя, что пропалывает уже прополотое. В голове нагнетается пустота, будто из неё выскребают мозги. Она ощущает, как наваливается сон, затягивая её в плотную муть, но Мария Николаевна долго не задерживается в ней, так как чувствует, что тяпка вываливается из рук. Она судорожно подхватывает её и шепчет: море, море... Ей так легче. Это семейная мечта. Мария Николаевна увлекается тайной силой слова, которая рождает в её сознании зрительные картинки моря и ощущения прохлады, сбивающей раскалённый пот. Она шепчет о море с таким упорством, словно творит самую сокровенную молитву, но мечта обрывается, когда Мария Николаевна, открыв глаза, уже который год подряд видит нескончаемое поле с сорной травой.

Иногда Мария Николаевна не выдерживает, оглядывается на шалаш, из которого торчат голые ступни Алишера, поглаживающие друг друга, и со всего маху рубит по арбузу со словами: чтоб ты провалился с арбузами и шалашом, а потом разфутболивает куски по полю. На душе становится легче.

Это не только ощущения Марии Николаевны, но частично и мои. А оказался я на бахче с ней после вчерашнего разговора с Егором: её мужем: — юркий крепыш.

— Как вы здесь живёте, — спросил я. — Никакого производства у вас нет.

— Как нет, — ответил Егор. — Имеется.

— Хочешь узнать, — подхватила Мария Николаевна. — Пойдём завтра на бахчу со мной. Алишер никому не отказывает, всех принимает.

Таким образом, я и оказался на бахче. Всё то, о чём мне вчера рассказала Мария Николаевна, что она испытывает на прополке — оказалось не выдумкой, а реальностью.

— Обед, скорее бы обед, — шепчет Мария Николаевна потрескавшимися губами. — Я есть не хочу, но маленько отдохнуть.

Каждый час к ней подходит Алишер и просматривает прополку. Его лицо мрачнеет, когда он видит не срубленную мелкую траву.

— Плохая прополка, — говорит он. — Ты повнимательней, а то убавлю деньги.

— Я стараюсь, — тихо отвечает Мария Николаевна, кусая разъеденные солью губы. — Солнце. Жара градусов под пятьдесят. Случается, что и пропустишь, и не то срубишь.

— Для хорошего человека жара не помеха. Думаешь, мне легко. За прополку плати, за сбор плати. — Алишер на ходу. Он не стоит на месте, а крутится, подпрыгивает, матерится, словно его атаковал выводок ос. — Нанял машины для перевозки — плати, потом продай, поделись. Отгрузим все арбузы, рассчитаюсь со всеми, отпразднуем на речке. Ох, и гульнём.

Алишер обещает праздник на речке каждый год, но слово не держит, а отговаривается, что все деньги ушли на оплату кредитов.

— Я понимаю, — говорит Мария Николаевна, — просто к слову сказала. Ты уж деньги не умаляй, — просит она.

Алишер не отвечает, находит арбуз с засохшим хвостиком, щёлкает пальцем, довольно улыбается, срывает и уходит в шалаш. Вырезав небольшим ножичком треугольник, он пробует его на вкус, а потом полосует арбуз на ломти, вгрызается зубами в сладкую мякоть, поедает и высасывает сок.

Под вечер Мария Николаевна, едва двигая ногами, словно из неё выжали всю силу с выпаленным, шелушащимся лицом и выморенными руками подходит к Алишеру.

— Это, — начинает она спёкшимся голосом, — ты можешь мне деньги не давать. Я куплю у тебя на деньги арбузы, а потом продам и больше выручу.

— Твоё дело, — отвечает Алишер. — Только скиду большую делать не буду.

— У меня к тебе просьба, — мнётся Мария Николаевна. — Помоги ради Бога. Я арбузы все не донесу. У тебя машина. Отвези.

— Это можно, — Алишер задумчиво смотрит на машину. — Только понимаешь: бензин, время, а всё это стоит денег. Сколько заплатишь?

— Сотенки две. Тут чуть побольше километра ехать.

— Не, не, — говорит Алишер, размахивая руками. — Кочки, машину могу сломать. Меньше, чем за пятьсот не поеду. Иди лучше домой, возьми тачку и увези. И никаких денег. Завтра придёшь?

— Егор вместо меня.

Мария Николаевна вскидывает тяпку на плечо и направляется домой. Дорогой она думает, как хорошо, что она заработала тысячу шестьсот рублей, хорошо, что есть старшая дочь Полина, которая и за малыми посмотрит, и покормит, и за хозяйством уследит. И муж хороший. На трассу тачку, загруженную арбузами, вывезет, и торгует, а когда на станции останавливаются пассажирские поезда, он с тачкой, бегает перед вагонами и кричит: арбузы дёшево, сладкие. Если арбузов нет, он ходит по дворам, кому баньку починит, крышу перекроит, дров нарубит, колонку поставит... Постоянная работа заведующим автомастерской исчезла вместе с развалом совхоза, который потянул за собой и работу Марии Николаевны: дояркой на ферме. В иные дни муж подменяет жену на прополке. Зимой худо. Живут за счёт грошей, заработанных весной, летом, осенью.

Дома, когда спадает жара и наступает прохлада, семья собирается за столом под развесистой яблоней на ужин с огуречным — помидорным салатом с покрошенным чесноком, обильно политым подсолнечным маслом и посыпанным солью, с жареной картошкой, куриными окорочками с хрустящей корочкой. Когда стол чист, Егор идёт в погреб и достаёт самый большой арбуз.

— Только ночью не уписаться, — смеётся он, — мы все уже безгоршочники.

Он вымывает под колонкой арбуз, берёт нож и начинает резать. Арбуз трещит, лопается, самая младшая Оля кричит.

— Спелый, спелый.

— Кому петушок, — говорит Егор, вырезая огромный кусок самой сладкой мякоти.

— Маме, — хором орут дети.

Мария Николаевна берёт петушок, разрезает на три части, выбирает семечки и отдаёт детям. Они сидят до тех пор, пока Вера и Оля не начинают клевать носом в стол.

— Полина, — говорит Мария Николаевна, — помой их и уложи спать. И сама ложись спать. Завтра тебе снова на хозяйство.

Дети уходят. Мария Николаевна и Егор смотрят в окошко. Тихо шумит сад, а им кажется, что это шумит не сад, а набегающие на берег морские волны, подгоняемые легким ветерком.

— День прошёл, — говорит Егор, — и слава Богу. Ты на трассу, я на прополку.