ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ КАЖДЫЙ ДЕНЬ (на конкурс) (На конкурс)

 

 

— Алло?!

— Да.

— Собирайте свои пожитки, наконец -то достал я вам путевку в санаторий, — слышу голос нашего профкома Гаджи Маммаевича.

— Очень рад, спасибо. И куда же, если не секрет?

— Ессентуки. Райский уголок земли… Поздравляю!

— Очень рад… Как вам это удалось? Помнится, дня три тому назад вы и слушать меня не стали, Гаджи Маммаевич?

— Жизнь, друг мой, часто нам преподносит сюрпризы. Вам повезло…

— Как это повезло?

— А так: чужое несчастье для вас счастьем обернулось.

— Перестаньте шутить!

— Какие шутки? Мы эту путевку выбили для Веры Антоновны, учительницы русского языка. А тут, понимаете ли, ее мать приболела, пришлось ей выехать на свою родину… Путевке-то не пропадать?

— Других пожелавших не нашлось?

— Не скажите: еле отбился от них, как от роя пчел.

— Как-то неловко получается… на чужом горе, что ли…

— Перестаньте строить из себя святого Джабраила! Не вы наслали болезнь на мать Веры Антоновны. Или вы передумали?

Я поспешил ответить.

— Нет, нет! Как же, я давно хотел подлечиться. Говорят, в Ессентуках целебные источники творят чудеса?

— Не знаю, друг мой, не довелось мне испробовать чудеса этих родников… Ну так что, готовы поехать?

— Да, спасибо.

— Ну, бывай, друг мой. Хорошего отдыха!

Я подумал: «Это хорошо, что так неожиданно представилась возможность подлечиться и отдохнуть. Правда, с женой, моей благоверной, придется повздорить. Не избежать мне этой ссоры. Ведь мы договаривались этой весной крышу дома починить, второй год она, проклятая, протекает как решето, шифер тридцатилетней давности зарос тиной, потрескался от летнего зноя и зимних холодов. Стоило только погоде моросить, так моя благоверная все свои тазики раскладывала по углам комнат. Жена без конца пилила, мол, что ты за человек, кроме своей работы ничего вокруг не замечаешь. Сколько это может продолжаться? Вон наши соседи дом новый отгрохали из белого камня, а у тебя до крыши руки не доходят…»

Ну я ее как мог успокаивал, зимой обещал, что с весны займусь ремонтом, а с приходом весны обещал летом… Одним словом, времена года сменялись одно другим, как бусинки на четках, но крыша нашего дома продолжала еще протекать…

Ладно, стерпится еще на одно время года, а там как-нибудь… Путевки в Ессентуки не всегда бывают. Пора и мне подлечить проклятый гастрит, который вновь и вновь начинает давать о себе знать. Лечащий врач год тому назад рекомендовал пятигорские воды. А от Ессентуков до Пятигорска рукой подать, может, и свойства их источников не ахти как различаются…

***

Ессентуки.

Город тихий и спокойный, утопающий в зелени, как и подобает курортному городу. Повсюду каштаны в пору цветения: с каждой ветки, словно маленькие елочки, ровными рядками глядят в небо бутоны цветов; картина, поражающая взор человека, пребывающего в этих местах впервые. Вокруг не часто можно увидеть деревьев, подобных каштанам, они необычные и радуют глаз созерцателя, манят к себе своим диковинным очарованием…

Дома-пятиэтажки, как близнецы похожие друг на друга, казались отлитыми сказочным литейщиком в одинаковые формы. На каждом шагу в городе встречаются липы и березы, своим размахом уже успевшие подняться выше многоэтажных зданий: было очевидно, что благодатная земля не жалела для них свои жизненные силы. А низенькие домики местных обитателей рядом с деревьями-великанами всегда оставались в прохладе  и в тени.

Казалось, город не знал покоя ни днем, ни ночью: по улицам сновали без конца отдыхающие, многие из которых держали в руках кружки для воды с изображением  какого-либо санатория. Да, забот у отдыхающих немного: пройти прогуляться, воды у источников напиться, сытно поесть, а потом и к врачам на консультации успеть. Скамейки вдоль улиц, особенно к полудню, полны были людьми. Тут и задушевные беседы, и игры в шахматы, и прочие развлечения. Но были и такие, которые от скуки устало озирались на вереницу прохожих, таких же отдыхающих, как они, но каждый со своими мыслями и думами, о которых не мог знать никто…

Неся с собой сумку с пожитками, я поднялся на третий этаж, нашел 118—ю комнату и постучался.

Никто не отозвался. Тогда невольно толкнул дверь. Она со скрипом легко поддалась, однако, мне пришлось попридержать себя за порогом: на одном из диванов, уткнувшись лицом в подушку, растянулся молодой человек и, очевидно, спал крепким сном.

Он был одет в темно-красные спортивки, на ногах - белые кроссовки. Голова и ноги вплотную упирались в края дивана: было нетрудно догадаться, что молодой человек солидного роста и крепкого телосложения. И рассудил я, что он вовсе не похож на больного, которого какой-либо недуг загнал в санаторий.

Только успел распаковать свою сумку и уложить в тумбочку кое-что из туалетных принадлежностей, сосед по дивану пошевелился, затем повернул лицо в мою сторону, но не проснулся. Продолговатое и скуластое лицо, черные волосы и большой нос с горбинкой выдавали в нем горца, скорее из наших краев.

Покончив возню с тумбочкой, я подошел к шкафу. Не успел открыть дверцу, как услышал:

— Ассаламу алейкум, дядя?

Я обернулся. Молодой человек уже успел освободить диван и подойти ко мне.

— И тебе ваалейкум ассалам, — отвечаю я, пожимая протянутую руку. «Земляк, выходит, тут сомнений быть не может», — подумал я.

— Дядя, вы тоже из Страны гор?

— Верно, а ты?

— Тоже… Позвольте узнать, вы не даргинец?

— Даргинец.

— Я тоже.

— Ну, тогда, наверное, нам пора перейти на свой даргинский язык?

— Да, это можно…

— Или, может, тебе лучше пообщаться на русском? А то городские не очень-то на родном кумекают.

— Что вы, дядя? Я могу, я знаю, я свой… Я же с Кайтага, с Машадти… Может, слыхали про наше село? Оно небольшое и расположено в долине кайтагских садов.

— Слыхал и знаю. В Машадти мой кунак живет, Курбанадам зовут.

— Курбанадам, чяхирчи-винодел?

— Он самый.

— Так он же мой сосед! Правда, кунак ваш какой-то нелюдимый, редко к нам захаживает…

— Пожилые любят уединяться… А семья Курбанадама?

— Семья его давно перебралась в столицу.

— Да, все спешат в города, как и птицы, у которых вырастают крылья, они тоже спешат покинуть родное гнездышко.

— А вы пробовали мусти у Курбанадама?

— И не один раз: каждой осенью он отправляет мне хирчу с молодым вином, хотя я почти не потребляю. Дай аллах, ему здоровья!

— Кунак ваш постарел, но на здоровье не жалуется.

— Это хорошо… Думаю, нам для дальнейшей беседы понадобятся имена?

— Верно, дядя. Мирза, Мирза Гаджиев. А вас?

Я тоже назвал себя.

— Нам, кажется, больше повезло, чем остальным отдыхающим…

— В чем же такое везение?

— Дядя, вы же понимаете, поговорить на своем родном… так душу отвести…

— Ага, тоже неплохо.

Мы уселись друг против друга на свои диваны.

— Дядя, вы впервые в Ессентуках?

— Это заметно?

— Я так подумал.

— Верно.

— А я тут и раньше отдыхал, и не раз… Знаю эти места, друзьями успел обзавестись.

— Это хорошо, не имей сто рублей, а имей сто друзей.

— Дядя, тут не только природа чудесная, вода, воздух, уют для отдыха. Тут такие крали, каких нигде больше не встретите…

— Выходит, тебя в Ессентуки не болезнь заманила?

Мирза загадочно улыбнулся. Он как будто говорил, какая болезнь, я отдыхающий, любящий пожить для себя, гульнуть, ну а там, разумеется, и за какой-либо красавицей-южанкой приударить…

— Вы верно подметили, дядя, я из числа отдыхающих.

— Я-то думал, тут все своим пошатнувшимся здоровьем озабочены?

— Все, да не все… Но вы не беспокойтесь: здоровье вам поправят, тут очень хорошие доктора.

— Поживем - увидим. Ну а тебе везет, если так легко достаешь путевки в этот санаторий.

Мирза усмехнулся.

— Дядя. Я вам прямо скажу: для меня это не проблема, отец замолвит слово, хоть на Ялту, хоть в Турцию или Египет… Дорога открыта.

— Хорошо иметь таких родителей.

— Отец мой бизнесмен. Весь Кайтаг-Дарга знает его. Мирзала Гаджи. Может, слыхали?

— Нет, не довелось.

— Вах, не думал, чтобы отца моего кто-то из наших краев не знал. Ведь главный рынок города в его руках?

— Да, хорошо зажили. Я человек сельский и в город выбираюсь редко, разве что по нужде.

— Дядя, знал бы я прежде вас, организовал бы бесплатную путевку.

— Спасибо на добром слове.

— Я слов на ветер не бросаю, в следующий раз вам достаточно будет позвонить мне: отец моментально все решит.

Мирза поднялся с койки и подошел к своему огромному чемодану на колесиках. Скоро на стол выложил множество яств: куры-гриль, овощи, фрукты, напитки и, разумеется, среди этого изобилия еды появилась пятизвездочная пол-литровка коньяка.

— Дядя, не пора ли нам чуть-чуть перекусить?

— Машааллах, вижу, ты хорошо решил отдохнуть. Как говорится, на широкую ногу, — говорю я, тоже доставая из сумки кое-что съестное.

— Дядя, не спешите потрошить ваши запасы, мы и до них доберемся. А буханка хлеба не помешала бы…

— Буханки нет, но есть лаваш, испеченный в таруме моей благоверной.

— Лаваш — моя мечта! У него такой манящий запах. Обожаю!

Мы за беседой немножко перекусили. И вот мой юный земляк-сожилец протягивает руку к пятизвездочной.

— Не трудись, дружок, обойдемся без нее, — предупреждаю я. — Если один не станешь пить, мне нельзя. Совсем нельзя!

— Нет слов, дядя, раз такое дело, — сказал Мирза, не трогая бутылку. — Поверьте, я сам редко потребляю. В сумке их у меня полдюжины: любят друзья мои наш коньяк, и девки не отказываются…

И Мирза разоткровенничался, охотно стал рассказывать мне о своих любовных похождениях, да еще с таким забвением, будто кроме него никто в жизни так хорошо не изучил женский мир, будто он один мог так часто влюбляться; мог, разумеется, и влюблять в себя, будто он большой знаток в этом вопросе. И таковых не часто можно встретить.

Глядя на моего молодого собеседника, нетрудно было угадать, что он не один час еще может продолжать хабары своих похождений.

— Ладно, — говорю я, вмешиваясь в разговор, — все это интересно, но мне пора к докторам. Надо же мне и обследоваться, а поговорить мы еще успеем.

— Простите, я увлекся, — уразумел Мирза и стал убирать со стола.

В первый день моего пребывания в Ессентуках я достаточно хорошо успел изучить жизнь молодого земляка Мирзы, что он единственный сын своих богатых родителей, что не женат, что продолжает вести разгульный образ жизни. По его словам, он не раз устраивался на работу (вернее, его устраивал на работу «всемогущий» отец), но всякий раз работа его разочаровывала; его не ценили как специалиста, как работягу, с ним не считались, хотя он готов был душу вложить во всякое начинание…

Одно было очевидно: с этим Мирзой скучать мне не придется.

***

Приняв водный массаж и почувствовав во всем теле приятную легкость, я вышел в коридор и только присел на скамейку, как глаза стали слипаться, так и хотелось вздремнуть.

— После такой процедуры врачи рекомендуют пару часов отдыха, — послышался голос вблизи, и дремота улетучилась.

Рядом со мной успела присесть плотная женщина средних лет, с раскрасневшимся широким лицом и очень маленькими, как у мышонка, глазами.

— Спасибо за совет, — говорю я ей, поднимаясь и уходя к себе в комнату.

«А почему бы и нет? — подумал я. — Можно пару часов поспать, а после сна как будто возвращаются новые силы, энергия, мало того, даже в голове становится ка-то светло и свободно…»

Опять я перед 118—м номером. Толкаю дверь — не поддается. Вторая попытка тоже не увенчалась успехом. «Наверное, успел выйти мой земляк. Как, однако, успел? Вроде бы никуда не собирался…»

Порылся в кармане спортивок и достал ключ. Но замочная скважина не приняла мой ключ: выходит, дверь заперта изнутри.

Постучался.

— Эй, Мирза! Ты опять успел уснуть? Так ты проморгаешь свою молодость. Открой-ка дверь!

Койка скрипнула. Что—то шумно упало на пол.

— Одну минуточку, дядя, я сейчас, — донесся голос Мирзы.

Ждать  пришлось недолго. Дверь отворилась, и передо мной Мирза предстал в чем мать родила, и только тут он спохватился и укрыл свою наготу полотенцем. Очевидно, он не предполагал столь скорое мое возвращение. Об этом говорила его удивленная физиономия.

Все же я не поспешил войти в комнату, потому что Мирза был не один: повернувшись лицом к стене, на диване лежала молодая девка. Наспех наброшенное на нее одеяло только частично укрывало ее молодое тело.

— Как это понимать? Что за штучки? — спрашиваю Мирзу, уже успевшего присесть на свою односпалку и заслонить собой девку.

— Простите, дядя, ничего особенного не произошло: Анюта — моя девушка, и мы с ней давно уже встречаемся.

— Понятно. Вам хватит один час? — вновь спрашиваю.

— Да мы тут сразу же приберемся, — ответил Мирза.

«Ну и любовничек, — покидая комнату, говорю сам себе, — не успел я выйти за порог, уже девку затащил в постель. Ну и молодежь пошла. Ни стыда ни совести! Настоящий разврат! Устроил бордель в общей комнате… Так не годится, я не потерплю такую аморальность! Пусть ищет себе другое местечко, коли такая надобность. Что же получается, мой тихий час в два часа уже отменяется… Пойду-ка в библиотеку, пока молодые пребывают в любовной утехе. Но это для Мирзы — в первый и последний раз. Больше не допущу!..»

Вечерком решил все-таки приструнить Мирзу.

— Мой юный друг, так нельзя! Я приехал в санаторий подлечиться, а не взирать на твои любовные похождения.

— Дядя, я уже говорил, такое больше не повторится, — не поднимая головы, огрызнулся Мирза.

— Ты обиду не держи…  Эти похождения никогда еще до добра не доводили.

— Какие похождения? Анюта не гулящая, она моя девушка.

— Я бы не сказал… Как ты можешь свою девушку сразу в постель затаскивать? Это очень неразумно и аморально!

— А я не насильно.

— Все равно так не делают, так нельзя, если ее любишь.

Мирза усмехнулся.

— При чем тут любовь?

— Я так и подумал: Анюта не избранница твоего сердца, ты только заигрываешь с ней.

— Ну и пусть! Дядя, это моя жизнь…

— Да, жизнь твоя, но не забывай, что она у тебя одна.

Этот вопрос некоторое время повис в воздухе. Мирза сначала ехидно улыбнулся, потом все же ответил:

— Дядя, кому это нужно? Жизнь надо прожить так, чтобы в ней что-то оставалось для памяти…

— Странно рассуждаешь, молодой человек. Люди женятся, семьи заводят, жизнь свою устраивают, детей рожают… Оглянись вокруг!

— Да видал я эти семьи! Не слепой… Дядя, свобода дороже.

— Свобода без семьи?

— Можно и так сказать.

— Выходит, ты еще не нагулялся?

— Выходит, так.

— Да, это нехорошо, надо тебе подумать…

— Дядя, может, у вас есть что посоветовать?

— Вижу, ты не нуждаешься в совете… Уже тебе насоветовали.

— Вот это правильно. Дядя не утруждайте себя: отец с матерью доставали меня с этой женитьбой. И не один раз.

— Наверное, мама и невесту тебе подыскала?

— Было дело… Предлагала мама своих избранниц… Я не смог ни одну из них своей невестой назвать.

— Отчего же?

— Да оттого, что я не полюбил ни одну из девушек.

— Так не должно быть.

— Это вы так рассуждаете… Я еще не встретил ту единственную.

— А ты найди и полюби.

— Дядя, вы меня поражаете. Как можно просто так взять и полюбить девушку? В наше время любовь не навяжешь. Да и кому нужна такая любовь?

Я не ответил, но подумал: «На самом деле. Зачем я вмешиваюсь в жизнь этого молодого человека? Я кто, отец ему родной, брат или родственник? Чужой человек, и знакомство наше недолгое. Второй день уживаемся в одной комнате. А мои наставления этому сытому и взбалмошному Мирзе не больше, чем проповедь муллы атеисту-безбожнику. И, наконец, он мог бы наглым образом положить конец нашей беседе, сказав: «Дядя, хватит меня учить уму-разуму! Учи своих детей и внуков, а я как-нибудь сам разберусь со своей жизнью…»

Вопреки моим ожиданиям, вдруг Мирза заговорил очень мягко и убеждающе:

— Еще раз простите, дядя, я вел себя с вами совсем не как горец. Мне стыдно теперь… Непременно я подумаю над вашим предложением: и если все же я решу положить конец своей холостяцкой жизни, то вы об этом узнаете одним из первых. Обещаю, на моей свадьбе вы будете желанным гостем…

Я слушал Мирзу и думал, не плетет ли он паутину из хитроумных речей, как это часто делают молодые, когда родители вторгаются в их жизнь и достают нравоучениями, а потом, задобрив их, продолжают свой прежний путь, не отклоняясь в сторону. Я ищу в чертах лица молодого земляка тень притворства, но не нахожу. Он в эту минуту был искренен.

Я не ошибся в догадках. Мирза сдержал свое слово: с того самого дня рядом с ним я не увидел больше ни Анюту, ни другую девку, с которой он продолжил бы флиртовать.

***

В круговерти жизни все время человек ожидает чего-то нового, необычного, неизведанного. Работает ли, отдыхает ли, думает ли…, как бы там ни было, он в глубине души находится в поиске, порой даже не ведая, чего он ищет, чего ожидает.

Для обитателей санатория одним из таких ожиданий, скорее каждодневной обыденностью, стало принятие пищи. И вовсе не потому, что в столовой санатории готовили вкуснее французских или китайских кухонь, и совсем не потому, что голод заманивал их в столовую. Это был единственный уголок, где отдыхающие могли поближе узнать друг друга, поговорить лицом к лицу по душам. А это немало значило для отдыхающих.

Наша столовая кормила по меньшей мере триста человек: и за каждый стол усаживали шестерых едоков. Повсюду - чистота, уют, в воздухе носились запахи готовящихся блюд. Молодые разносчицы на своих многоярусных каталках подвозили к каждому столу блюда, разумеется, рекомендованные врачами для отдыхающих.

За нашим столом были только четверо, кроме нас с Мирзой были еще две женщины: лет сорока пяти, кругленькая, невысокого роста Вера Ивановна и старая деревенская бабка Акулина Петровна, как говорится, уже подавно шагнувшая в осень жизни. А то, что она деревенская была, определить было нетрудно и по одежде, и по манерам, коих у городских не бывает.

За время, которое уже успели провести в санатории, мы успели познакомиться, узнать, кто чем дышит, чем болеет, чем лечится, одним словом, мы сделались как бы одной семейкой.

И вот в один обеденный час все четверо собрались за своим столом и ожидали свою кормилицу, пока она подкатит к нам свою тележку-каталку с обедом. Но вместо нее появилась хозяйка столовой Тамара Николаевна. Вся в белом, высокая, стройная, всегда грациозная и с неизменной доброй улыбкой на лице. И не одна. Она привела с собой еще двух новых обитателей санатория: старика-горбуна, тоже горца, и стройную черноокую красавицу-горянку, которая одним своим появлением уже успела затмить всех юных созданий женского пола.

— Дорогие мои, примите в вашу компанию новых друзей. Думаю, вы сами познакомитесь…

Старика звали Абдулманап, а девушку — Аймисей.

«Отец и дочь», — рассудили мы для себя.

Любопытство безгранично, и нам захотелось тут же узнать, кто же к нам прибыл в качестве пополнения общества, кто они, откуда родом. Совсем скоро я и Мирза были приятно удивлены: они тоже оказались нашими земляками, даргинцами, обитавшими в высокогорном ауле Шури. За столом Аймисей оказалась по правую руку рядом с Мирзой, и он почти перестал есть, то и дело, изучающе поглядывая на очаровательную соседку. Как говорится, успел положить глаз на нее, и, казалось, он уже мысленно пожирал ее.

— Болезнь такая штука, — говорил тихо Абдулманап, — не знаешь, откуда она к тебе подступит, а потом и вовсе не знаешь, как от нее избавиться. Она медленно забирает все наше тело, будто оно становится ее собственностью…

— Выходит, уважаемый Абдулманап, радикулит вас не отпускает? — обращаюсь я к земляку.

— В какой-то мере и радикулит, но я с ним сдружился еще лет десять назад: согнул он меня в вопросительный знак, так и остался не разогнувшись. Если бы вы знали, друг мой, откуда ни возьмись, появилась болезнь куда пострашнее — язва желудка. Черт бы ее побрал! Она, проклятая, и радикулит отодвинула, и сама сделалась полновластной в моем теле…

— А вы зря предрекаете себе худшее, — подала голос Вера Ивановна, — язва желудка лечится. В Ессентуках такой источник имеется… Простите, вам какой источник порекомендовали?

— Кажется, четвертый… Или я ошибаюсь, Аймисей?

— Все верно, четвертый, — тотчас отозвалась девушка, протягивая руку к стакану с компотом.

— Вот и хорошо, все обойдется. Язва тяжелая болезнь, если ее запустить. Лечат. Но не всегда: у моего отца сначала гастрит был, в запое он не уследил и запустил. Теперь гастрит перешел в язву, и едва ли ему кто-то сможет помочь. Ни воды, ни лекарства, ни доктора…

— Вера Ивановна, я с вами не могу согласиться, — вмешалась в разговор Акулина Петровна. — Нельзя терять надежды… У нас в деревне моя соседка, пожилая одинокая женщина. Так она вылечилась от этой самой заразы обыкновенной красной свеклой… Вы не поверите, она совсем, было, распрощалась с жизнью, а потом все лечила и лечила себя этими соками свеклы и вылечилась. Она уже как прежде не сидит дома, на огороде работает… — такое везение выпадает не всем: один шанс из тысячи.

— Что бы вы там ни говорили, народное средство не хуже всех этих докторских.

— Может быть, но я их не признаю.

— Я уже испробовал все эти народные средства, — сказал Абдулманап. — Какие только соки не пил: и яблочные, и свекольные, и картофельные, и морковные, и даже из топинамбура…  Не помогли.

— И долго лечились?

— Месяц, а то и больше.

— Это, уважаемый, маловато получается: такое лечение надо продлить хотя бы на один год.

— Да вы что? От этих соков и без язвы можно околеть... Они так надоедают, такое отвращение, понимаете ли…

— Понимаем, хотя ради здоровья что не сделаешь…

— Дядя Абдулманап, а вы не пробовали воду источника Таркани? — вдруг задал вопрос Мирза.

— Какой-такой Таркани? Впервые слышу, сынок?

— Этот источник находится в долине Каба, что простирается между селами Дейбук и Мираки. Вода проверенная, наши кайтагские часто ездят к этому источнику.

— Однако, я не слыхал.

Предложение Мирзы я тоже поддержал.

— Спасибо, молодой человек, иншааллах, как-нибудь надо будет выбраться в эту местность. А ты как думаешь, Аймисей?

— Как возвратимся, непременно поедем… А пока надо подлечиться водами Ессентуки.

— И то верно. Зря, что ли, мы такой путь проделали?

— Напрасно вы тревожитесь, уважаемый Абдулманап, говорят, в Ессентуках, не вылечив, никого не отпускают, — решил я разрядить напряженность беседы.

— Баркалла, брат мой, было бы так.

— Будет, а вы только не теряйте надежды: и нет такой болезни, которую не смог бы побороть человек.

Как только управились с обедом, засобиралась Акулина Петровна:

— Вы тут поговорите, а мне пора к врачу на обследование.

— Подруга милая, я тоже с вами. Сказывали, на ванны надо вовремя ходить, — поднялась из-за стола и Вера Ивановна.

Мы не поспешили покинуть столовую. Попили чайку, вспомнили родные края, было о чем поговорить. Глядя на Абдулманапа, было очевидно, что он устал, что он хочет отдохнуть.

И вот Абдулманап задергался, чуть-чуть выпрямил свой горб, посмотрел на Аймисей.

— Не пора ли и нам? Вроде бы и мне назначили какие-то ванны, а без тебя, Аймисей, я как без рук…

— Знаю, не беспокойся, я буду рядом с тобой, — ответила она.

Я и Мирза, не веря услышанному, переглянулись. «О чем они говорят? — я читаю мысли Мирзы, точно такие же, как у меня. — Что сказал этот уважаемый Абдулманап? «без тебя, Аймисей, я как без рук…» И ответ Аймисей — «я буду рядом с тобой…» Как это понимать? Отец, собираясь принять ванны, берет с собой дочь. Это неслыханно! Какой горец вместе с дочерью ванны будет принимать? И, вообще, зачем она ему нужна? У них полно своих работников, обслуживающие за больными… Нет, решительно с этим Абдулманапом не все в порядке. Не только радикулит, не только язва… и в голове у него не все на месте…»

Завидев на наших лицах перемену или даже озабоченность, Абдулманап слегка улыбнулся.

— Друзья мои,  я вас понял: до сих пор вы считали Аймисей моей дочерью, но это не так… Она мне не дочь, она мне жена…

Эта новость окончательно огорошила нас. Невозможно было ни представить, ни вообразить этих двух людей супругами. Если точнее выразиться, и не хотелось: это была вопиющая несправедливость жизни! Как можно поставить рядом горную гвоздику, только-только пробудившуюся и умывающуюся утренней росой, и высохший репейник, раскачиваемый горным прохладным ветерком, готовый вот-вот упасть на землю.

«Как он мог? Как он мог? — не хотел я успокоиться. — На старости лет ради своего удовольствия сорвать такой цветок, растоптать молодую жизнь этой девушки в угоду себе… Это бесчеловечно! Аймисей, наверное, по наивности своей вышла замуж за старика. Или родители насильно выдали ее замуж? (Такое тоже еще практикуется в горах). Или сама позарилась на состояние Абдулманапа? Но Абдулманап не похож на узденя-богача, сколотившего огромное состояние… С какой бы стороны на них не взглянуть, представить их связанными священными узами  брака, было невозможно. Представить Аймисей в роли жены этого старика — невообразимо! Разве что она годилась бы ему в дочери?..»

Вай, аллах, какая несправедливость!

Что только не преподносит человеку судьба…

Вай, как это жестоко!

После всего услышанного наша беседа, словно сгоревший фитиль, угасла. Говорить нам было уже не о чем. А Мирза, мой юный друг, и вовсе был в шоке: он теперь озирался вокруг и ерзал на стуле, будто ему подложили колючки, и ни слова больше не сказал, словно проглотил язык.

— Ну, бывайте… нам пора, — сказал Абдулманап, с трудом поднимаясь из—за стола и покидая наше общество.

Тотчас Аймисей подскочила к нему и подхватила его под руку…

***

— Что скажете, дядя? — обратился ко мне Мирза, как только мы оказались у себя в комнате.

— Ты о чем? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Вы поверили этому Абдулманапу?

— А почему бы и нет?

— Да это же вранье! Как может такая красивая и умная девушка выйти замуж за дряхлого старика? Будто ей другого жениха не было?

— Не говори, мой юный друг, в этой жизни всякое может быть.

— Но только я не могу представить себе Аймисей рядом с этим дряхлым стариком. Просто не могу…

— А тебе представлять и не нужно.

— Как не нужно? Дядя, я не могу пройти мимо несправедливости.

— Мирза, напрасно ты переживаешь. Мне ли тебе говорить, кто на ком женится или может жениться: и вовсе не новость, что зажиточные старики молодыми  девками обзаводятся, женятся, разводятся… Сколько об этом говорят в телепередачах? Сколько в книгах написано? Меня нисколько это не удивляет.

— И не бесит?

— Нет.

— Абдулманап не богач…

— Я знаю… Эх, сынок, жизнь не книга, прочитав однажды которую забрасывают.

— Нет, он не должен был с ней так поступать! Пусть даже Аймисей по какой—либо причине согласилась бы пойти за него замуж. Это не по—мужски! Какой он муж для Аймисей? Этот старый дурак воспользовался ее наивностью, воспользовался как какую-нибудь вещью. Я бы таких, извините дядя, не пощадил! И наплевать мне на его болезни!

— Ты не спеши карать. Чужая жизнь — потемки.

— Я прав, тысячу раз прав!

— Все равно не спеши давать преждевременно оценку людям. Потом можешь пожалеть… Ты как порох, готовый воспламениться. Будто сам не повидал, будто не читал книг. Вспомни хотя бы Квазимодо.

— При чем тут Квазимодо? Он персонаж художественного произведения.

— А персонажей своих писатель откуда берет? Не из жизни?

— Ну и пусть, хотя и не всегда… Квазимодо не наш человек, нравы французов с нашими не сравнить.

— Я не собираюсь сравнивать, но люди везде они люди. И судьбы у них могут быть очень похожими на других.

— Нет… Я не могу такое принять, не могу уместить в своей голове. Абдулманап… отживший свой век горец… Аймисей… это божье создание… эта горянка-красавица… Как можно их представить в совместной жизни?!

Я невольно наблюдаю за Мирзой. Он прилег на диван и без конца бурчал себе под нос. Было слышно, что он ругал Абдулманапа на чем свет стоит. От необъяснимой злости, которая вдруг пробудилась в нем, он места себе не находил. Все проклинал старого и больного нашего земляка. Как будто этот немощный старик вдруг оказался его кровным врагом, которого долго искал и, наконец, нашел. Как все-таки быстро человек преображается? И как быстро он выплескивает из себя обиду, как змея свой яд, на кого-то, даже не задумавшись, надо ли так делать, и, вообще, стоит ли этого делать. Мирза сразу встал на сторону Аймисей, и такое ощущение, будто он собирается, как сказочный герой, освободить ее от тирании мужа, вырвать ее из рук этого старого дурака… Кажется, я догадываюсь, я даже знаю. Почему в душе этого молодого человека происходит такая перемена или такой настрой. Говорить об этом я пока не стану: не хочется торопить события, которые сами, словно вода в реке, утекают в жизни.

— Мирза, вижу, как тебя затронула судьба этой горянки Аймисей. Ведь не случайно?

— А вас не волнует?

— Может, и волнует, только не так. Я знаю одно: они законные супруги!

— Ради аллаха, не смешите, дядя. Какие они супруги? Они далеки друг от  друга как небо и земля!

— Мне кажется, друг мой, мы занялись пустой болтовней, и становимся похожими на старых сельских сплетников… Ты так не думаешь? И, вообще, ты можешь помочь Аймисей?

Мирза не нашел что ответит.

— Успокойся, друг мой. Сколько вокруг людей с такими же,  быть может, и похуже судьбами. Сколько наших горянок терпят муки адские от мужей, ради того чтобы сохранить семьи.

— Да. Я знаю об этом. Мне жаль эту Аймисей…

— Ты уже успел в нее влюбиться?

Мирза опешил, приподнялся с дивана и уставился на меня.

— Перестаньте, дядя. Я ничего плохого не задумал насчет Аймисей.

— Разве я так сказал? Она тебе понравилась? Верно?

— Ну, верно… Такая горянка не может не понравиться. И… еще мне стало ее жаль…

В дверь постучали, и нам пришлось оборвать беседу.

— Извините, милые мои, Мирза здесь проживает? — показалась за дверью маленькая голова вахтерши, с аккуратно зачесанными и завязанными в узелок волосами и небрежно повязанной косынкой на шее.

— Да, это я, — вскочил Мирза.

— Молодой человек, вас ожидает женщина в вестибюле.

— Какая женщина?

— Не могу знать: я не спрашивала.

— Хорошо, я сейчас!

Ни минуты больше не теряя, Мирза помчался за вахтершей.

«Вах, опять женщина! Ах, поганец! Ах, шельмец! Он неисправим!..» — подумал я и протянул руку к маленькой книжке курортника на тумбочке.

***

— Знаете, с кем я встретился в вестибюле? — по возвращении, весь сияя, обратился ко мне Мирза.

— Откуда мне знать?

— Сто лет будете думать, дядя, не догадаетесь.

— Не смогу думать сто лет: столько н