Елабуга (на конкурс)

Глава 1

«Я помню первый день...»*

24 августа 1941

Андрей

Что произошло, Андрей так и не понял. Только что он стоял в Борисоглебском переулке у памятника Цветаевой, а вот он уже стоит на том же месте, только памятника нет, на улице заметно прохладнее и что-то вокруг не то. На музее отсутствовала табличка, дом выглядел гораздо хуже, а окна крест-накрест были заклеены полосками бумаги. Немного тошнило и кружилась голова.

— Что же ты, сынок, ограбили тебя, что ли, стоишь в одном исподнем? На пьяницу не похож вроде.

Андрей растерянно посмотрел на спрашивавшую у него женщину: «Почему в исподнем? — подумал он. — Брюки на месте, футболка тоже. Дурацкая, правда, но других чистых дома не оказалось, пришлось надеть эту».

— Что-то случилось? А где всё... — он обвел кругом рукой, пытаясь понять, как случились такие внезапные перемены в окружающем.

— Война, сынок, случилась, так то давно уже, третий месяц пошел. Тревога воздушная была, ночью поспать не дали, так то ночью. А сейчас — ничего не случилось. — женщина явно говорила о чем-то, для него по прежнему непонятном, да и головокружение мешало воспринимать ее слова.

— Я был в музее, вот, здесь, — Андрей показал на здание, — потом вышел, а памятник пропал...

— Какой музей, сынок, ты головой ударился, что ли? Нету в нашем доме никакого музея. И памятников тут никогда не было, я давно тут живу, с двадцать пятого года. Давай-ка я тебя к участковому нашему сведу, он разберется, а то что-то не то с тобой.

Андрей воспринимал происходящее несколько отстраненно, как будто это происходило не с ним. Голова шумела, в ушах звенело, слова женщины про войну и бомбежку прошли мимо его внимания, он почти безвольно шел за ней, не обращая особого внимания на окружающее.

Провожатая куда-то завела Андрея, открыв перед ним дверь с табличкой. Глаз зацепился за фрагменты надписи «НКВД... уполномоч... милиции...». Женщина провела его по коридору, постучала в дверь, оттуда донеслось «Входите» и завела Андрея в комнату.

Прямо напротив двери со стены на входящего смотрел портрет Сталина. Андрей на мгновение остановился, глядя на портрет, но женщина потянула его за руку:

— Проходи, не стой, — и тут же, не останавливаясь, обратилась к сидевшему под портретом милиционеру в темно-синем кителе:

— Вот, значит, товарищ сержант, на улице стоял, возле нашего дома, в исподней рубахе, говорит чудное что-то, музей и памятник искал какой-то.

— Иди, Смирнова, я разберусь сейчас, — милиционер встал из-за стола и легонько подтолкнул женщину к выходу.

Следующие часа два Андрей невпопад отвечал сержанту на вопросы. Он понимал, что вокруг что-то не то, но этот надсадно кашляющий милиционер в каком-то старорежимном кителе без погон (в петлицах — два треугольника, очевидно, указывающие на сержантское звание), портрет Сталина, громкоговоритель, бубнящий что-то на стене — всё это не давало сосредоточиться, собраться с мыслями. Из-за никак не желавшей встать на место головы он чувствовал себя будто во сне.

— Ты, сволочь, будешь говорить правду? Что ты мне тут городишь про будущее и памятники?

Милицейский сержант занятно брызгал слюной, когда кричал, но Андрею смешно не было. Он уже устал объяснять сержанту, что вышел из музея Цветаевой в Борисоглебском переулке, где за какие-то смешные деньги ему провели индивидуальную экскурсию, остановился сделать селфи возле памятника — и вдруг памятника не стало, а Андрея добрые люди привели к участковому инспектору милиции Вострякову, где этот самый молоденький сержант уже слегка осипшим голосом пытался добиться от него, где его документы и правду о содержимом его карманов.

Содержимое самое банальное: телефон, карта «Тройка», музейный билет и горстка мелочи. Но сержанту так не казалось. Он, наверное, воображал себе раскрытие шпионской сети и третий треугольник в петлицу, а, может, и орден на груди. Возможно, из-за этого он пока решил не докладывать о странном задержанном (а Андрей уже превратился из добровольно пришедшего в задержанного, о чем сержант сообщил ему), а пытался разузнать все сам. Да и телефон в опорном пункте, или как он назывался в этом времени, отсутствовал. Наверное, связь осуществлялась дотелефонными способами.

От расстройства, что ничего не получается, милиционер даже стукнул Андрея в ухо, и это, как ни странно, привело того в себя. Сон наконец перешел в реальность.

«Надо выбираться отсюда и побыстрее, этот дебил сейчас доложит по команде и меня запрут, в лучшем случае, в дурдом, а в худшем — просто вальнут. Нет, в худшем — это когда в подвалы кровавой гебни засунут, узнавать рецепты оружия победы». Выбираться в той одежде, в которую Андрей сейчас был одет, не получилось бы никоим образом: если низ еще как-то мог сойти за местную одежду, то верх, составлявший собой футболку с надписью «обнулись» с О-умлаутом, не подходил к действительности никак. Ибо действительность была двадцать четвертого августа одна тысяча девятьсот сорок первого года.

«Ладно, хрен с тобой, сержант милиции Востряков, считай, что тебе не повезло, хотя ты об этом еще не знаешь». Андрей теперь решил, что ему делать и жизнь снова двинулась в каком-то направлении, хотя и было оно, это направление, маловероятным и даже фантастическим.

В этот момент сержант склонился над столом в очередном приступе кашля и Андрей, не теряя времени, привстал, наклонился и с левой ударил его в висок. Голова милиционера от удара дернулась и он, медленно заваливаясь вместе со стулом, удивленно глянул на Андрея, не соображая, что же произошло. Тянулось это долю секунды, потом стул рухнул и голова сержанта глухо ударилась об угол сейфа. Андрей обошел стол и посмотрел на лежавшего на полу милиционера. Тот, не мигая, уставился бессмысленно внезапно окосевшим взглядом, а правая нога его судорожно подергивалась. Из носа потекла кровь. Подбежав к двери, Андрей трясущейся рукой закрыл ее изнутри на щеколду.

«Да не хотел же я тебя, Востриков! Вот веришь — хотелось только вырубить! Что ж за херня такая? Блин, не повезло тебе, парень, вроде как перелом основания черепа на ровном месте. А это не лечится»**. Андрей прикинул, сержант, уткнувшийся носом в натекающую лужу собственной крови, вроде бы одной с ним комплекции. Можно воспользоваться его форменной одеждой, тем более, что она ему уже больше не понадобится, а Андрею поможет выбраться из милицейского участка, а дальше — дальше будет действовать по ситуации.

Но одно дело — подумать, а другое — сделать. Он еще минут пять сидел на корточках у тела милиционера, пытаясь заставить себя начать. Наконец, решился и потянул за китель.

Форму стаскивать пришлось долго, пуговицы никак не расстегивались, непонятная портупея все время мешалась, но все кончилось и Андрей начал переодеваться. Китель немного жал в плечах, сапоги немного болтались на ноге, но движений особо не сковывало. Если только особо глубоко не дышать: сержантское брюхо оказалось намного меньше, чем у него. Сержанта он оттащил в угол, чтобы не было видно из окна. В сейфе, кроме его вещей, лежал сержантский наган и боеприпас — десяток запасных патронов россыпью. Кроме того, мародерка обогатила Андрея на двести пятьдесят рублей. Он покрутил в руках купюры, не зная, много это или мало? «О чем я хоть думаю? Сколько ни есть, сгодятся! Выберусь, разберемся». Он глубоко вдохнул, выдохнул и открыл дверь кабинета. На пороге Андрей оглянулся и вдруг увидел отлетевшую в угол милицейскую фуражку, замершую почти на самом краю лужицы крови. «Хорош бы я был в неполной форме, — подумал он, — как раз до первого патруля».

Коридор перед кабинетом радовал пустотой. Андрей вышел на улицу и остановился, прикидывая, куда же теперь? В голове пронеслись мысли о письмах Сталину, песнях Высоцкого и прочих необходимых действиях, которые должен осуществить нормальный попаданец, но, как пронеслись, так и унеслись. Не о чем было писать Сталину, песни Высоцкого помнились фрагментарно (как и все остальные песни, впрочем), в телефоне ничего стратегического не было, кроме пары детективов и десятка музыкальных треков. Что происходило в августе 41 на фронте, Андрей точно не помнил. Единственное, что сейчас почему-то он помнил лучше всего, что ровно через неделю в Елабуге покончит с собой Цветаева.

Марина

Пароход еле полз по Каме. Полтораста километров до Чистополя оказались поездкой на Луну. Марина сидела на палубе и ей было все равно. Будто кто-то другой говорил ей, что надо поехать в Чистополь, разузнать, можно ли туда переехать, потому что в Елабуге делать было нечего. Не было работы (в местном пединституте её небрежно отвергли, хотя она точно знала, что места там были), с квартирной хозяйкой ссоры начались чуть не с первой секунды. Молоденький военрук из пединститута обещал помочь с жильем, но и там не получилось, хозяева, узнав, что ни пайка, ни дров у Марины нет, в комнате отказали. К тому же, как рассказал Мур, когда ее не было, к квартирной хозяйке, когда ее не было дома, приходил какой-то чин из НКВД, выспрашивал, что она делает и что говорит.

Стихи ушли давно — вместе с Сережей и Алей, вместе с поденщиной переводов, вместе с серостью и безысходностью. Жить стоило только ради Мура, но и эта ниточка все чаще казалась Марине призрачной и ненужной. Франция, из которой уехали всего два года назад, казалась полузабытым сном, да и Москва, из которой уехали всего две недели назад, на этом пароходе тоже казалась таким же сном.

Андрей

Направление Андрей не выбирал. Судьба не стала нарушать его задумчивое состояние и ноги сами понесли в сторону Борисоглебского переулка

— Андрей Григорьевич, подождите, пожалуйста! — послышалось сзади.

Единственный человек, который знал отчество Андрея на этом свете, сейчас лежал без сознания в помещении опорного пункта милиции и Андрей не знал, как ему реагировать на такую новость. Поэтому решил последовать совету Ахматовой, которая рекомендовала не поворачивать голову, если кто-то кричит «дурак» и пошел дальше. Но сзади послышались ускоренные шаги и голос раздался уже ближе:

— Да подождите же, Андрей Григорьевич!

Чуть запыхавшись, к нему почти подбежал пожилой полноватый мужчина в светлом льняном костюме и соломенной шляпе.

— Андрей Григорьевич, Вы, ради Бога, извините, но Вам надо пройти со мной. Здесь недалеко.

— Вы меня с кем-то спутали, гражданин. Никуда я с Вами не пойду.

— Вы, конечно, вольны идти куда хотите, но сами подумайте, далеко ли у Вас получится уйти с чужими документами? Идет война, документы и у милиционеров проверяют. Что тогда?

— Вы кто такой? Что Вам от меня надо?

— Андрей Григорьевич, я — тот, кто Вам помочь может. Я тоже из две тысячи двадцатого года, поверьте, ничего плохого против Вас я не замышляю. Пройдемте со мной, здесь рядом всё.

— Ладно, пойдемте. Как к Вам обращаться?

— Михаил Николаевич. Извините, не представился сразу. Михаил Николаевич Щербаков. Ну, а кто Вы, я знаю.

И в самом деле, оказалось недалеко. Уже через пару минут они поднимались по лестнице старого дома. Михаил Николаевич открыл дверь квартиры на третьем этаже и пригласил Андрея:

— Заходите, Андрей Григорьевич, нам сюда.

В квартире было почти пусто. В прихожей на гвозде, забитом в стену, одиноко висел синий плащ. Справа две двери, ведущие, видимо в комнаты, были закрыты, прямо по коридору через приоткрытую дверь виднелась ванная.

— Нам сюда. — На кухне, куда Щербаков сразу завел Андрея, стояли два грубо сколоченных табурета и стол. Из посуды наблюдались две кружки и закопченный чайник.

— Чай будете? Я сейчас воду вскипячу кипятильником. Извините, что так по-спартански, здесь никто не живет, квартиру на всякий случай держим. Вот он и приключился, случай этот.

Через полчаса они пили чай с закаменелыми баранками и разговаривали, как старые приятели. Михаил Николаевич, без костюма и соломенной шляпы оказавшийся вовсе не пожилым и совсем не полным, объяснил, как во время какого-то эксперимента на установке с зубодробительным названием случился сбой чего-то не менее зубодробительно называющегося и теперь, чтобы отправить Андрея назад, надо что-то там тонко настраивать и когда оно настроится, толком никто не знает.

— А Вы, Михаил Николаевич, как здесь так быстро оказались?

— Так на меня аппаратура настроена, Андрей Григорьевич, поэтому я могу с определенными ограничениями туда и назад перемещаться, но меня через переносной модуль послали, а он только на меня настроен. Жаль, не успел, несчастный сержант этот не пострадал бы. Но Вы не расстраивайтесь по поводу этого милиционера, жалко его, конечно, но тут поначалу и заместитель Ежова пострадал в компании с комбригом одним, такое дело. К тому же, Андрей Григорьевич, все эти люди, — он махнул рукой в сторону окна, — они ведь уже все умерли.

Такое легкомысленное отношение к чужим жизням несколько покоробило, но Андрей виду не подал. Сам он за свою бурную молодость смертей видел немало: вторая Чечня, а потом работа фельдшером на «скорой» приучили к тому, что люди вокруг умирают, а временами и много.

— Поживете здесь, Андрей, документы я Вам железобетонные дам, хоть в Кремль ходи (хотя и не советую туда ходить), одежда в шкафу есть, денег более чем достаточно. Еду можно покупать в коммерческих магазинах, они работают. Мне, к сожалению, через час надо возвращаться, у переносного модуля ограничение по времени. Раз в неделю я к Вам наведываться буду, сообщать, что и как.

— Не надо, Михаил Николаевич, я, пожалуй, уеду.

— Куда, Андрей? Это здесь я еще как-то помочь смогу, да и перемещение только здесь работает. А там — никакой гарантии.

— Ничего, Михаил Николаевич, ничего. Я поеду в Елабугу.

— Что Вы там забыли, Андрей? Эта Ваша Елабуга, извините, находится прямо в центре жопы мира. Это только по карте туда ехать десять часов на машине, а в жизни Вы туда доберетесь неизвестно когда!

— Я все равно поеду. Там сейчас Марина Цветаева. И жизни ей осталась одна неделя ровно. Понимаете, я ведь себе потом простить не смогу, что я знал, мог ее спасти — и не сделал.

— Я над Вами, Андрей, не начальник, приказывать не могу. Мне Ваша Цветаева, извините, не так дорога, как Вам. Но препятствовать не буду. Пойдемте, покажу, где что находится, документики Вам соорудим, да и пойду я.

Управились за час. Михаил Николаевич выписал Андрею паспорт на его же имя, проявив мастерское владение пером с тушью и вклеив тут же напечатанную на вытащенном из тайника принтере фотографию, написав на обороте карандашом фамилию.

— Есть легенда, что при тщательной проверке наличие фамилии на обороте фотографии смотрят. Проверить не получилось, вот и пишем на всякий случай. Теперь Вы, Андрей, невоеннообязанный инвалид, вот и справочка соответствующая. Вот Вам деньги, здесь двести тысяч крупными, а здесь пять тысяч помельче. Отчет не нужен, напечатаем, сколько надо. Я буду здесь каждое воскресенье, начиная с тридцать первого августа. Жду Вас, Андрей.

— Михаил Николаевич, а Вы мне зачем помогаете? Откуда такая горячая любовь? Бросили бы меня, да и хрен с ним. Тем более, что никто, кроме Вас и не знает, что я здесь оказался.

— Понимаете, Андрей, так получилось, что Вы — всего лишь четвертый человек, которого наш прибор смог перенести. Кого попало — не пускает. Так что Вы нам гораздо нужнее, Андрей, чем мы — Вам. Начальству только потом такого не говорите, не поймут.

— А если я не захочу у вас работать?

— Что, правда не захотите? — Щербаков посмотрел на Андрея с улыбкой.

— Наверное, захочу. Поговорим потом.

— Ну и ладно. До свидания. И удачи Вам! — Михаил Николаевич пожал протянутую навстречу руку Андрея и вышел из квартиры.

____________________________

* Здесь и далее все названия глав — цитаты из Цветаевой

** Да, милиционеру не повезло. Но автор сам наблюдал перелом основания черепа в ситуации, когда молодого мужчину толкнул со стула приятель, пытавшийся вытащить у пострадавшего сигарету изо рта. Так что и так в жизни бывает.

Глава 2

«Еще никем не выслежен...»

25 августа 1941 года

Андрей

С утра Андрей начал собираться в дорогу. Надо было купить какую-то одежду дополнительно к той, что была на нем надета и продукты. Впрочем, вопрос с одеждой отпал после ревизии шкафа — запасную пару брюк, несколько рубашек и трусы там нашлись. Материал на портянки к милиционерским сапогам тоже нашёлся. Взяв какой-то холщовый рюкзак и запихнув деньги во внутренний карман пиджака, он подошёл уже было к двери, но затем вернулся и, потратив минут двадцать на рукоделие, взял милицейский наган, подвесив его на пришитую под мышкой петлю.

Выйдя на улицу и повернув за угол, Андрей чуть было не наткнулся на женщину, которая привела его к участковому. Она о чем-то рассказывала милиционеру, что-то писавшему в блокноте, жестикулируя и глядя в сторону двора, в котором располагался опорный пункт. На Андрея ни женщина, ни милиционер не смотрели и он, не спеша развернувшись, пошел обратно.

Коммерческий магазин ему посоветовала дама, явно из бывших дворян: она горделиво шагала по улице, неся на голове неизвестно какой древности шляпку и в руке — так же антикварно выглядящую дамскую сумочку.

— Это Вам, молодой человек, вон там направо и по Садовому к дому Ростовых на Поварской, там рядом, увидите. Вы же знаете, где дом Ростовых?

Где находится дом Ростовых, Андрей знал. Идти было недалеко, но добравшись туда, где в будущем находился ресторан ЦДЛ, Андрей выяснил две вещи — улица в этом времени носила имя Воровского и магазина больше не было. Витрина была заколочена фанерой, а дворник, стоявший неподалёку, объяснил, что буквально накануне магазин разграбили почти среди бела дня, причём, грабили не бандиты, а вполне себе обычные граждане, которые, впрочем, вынесли содержимое магазина быстро и почти целиком. Словоохотливый дворник рассказал, что магазины коммерческие грабят теперь часто — есть нечего, на карточки, бывает, и не купишь ничего, а на рынке деньгам предпочитают товары, так что особо там за деньги ничего и не возьмёшь.

— Ты, товарищ, иди на Волхонку, там недалеко от того места, где храм был, должен быть магазин коммерческий. Цены, правда, там аховые, не знаю, что ты там купишь.

Пришлось идти в обратную сторону. Магазин нашёлся, и Андрей набрал там продуктов. Шесть палок сырокопченой колбасы, копчёный рыбный балык весом килограмма полтора, десять банок тушёнки и купленные зачем-то полкило плюшек заметно утяжелили рюкзак. Несмотря на довольно-таки прохладную погоду, стало даже немного жарко.

Решив срезать дорогу, Андрей понял, что пошел не туда, двор оказался не проходным двором-колодцем, пришлось возвращаться. Развернувшись, он наткнулся на двух типов, преградивших ему дорогу. Слева стоял здоровяк в пиджаке, из-под которого виднелась тельняшка. Высунув кончик языка, он поигрывал основанием прилипшей к нижней губе папиросы. А справа стенку подпирал уже достаточно взрослый подросток в широких прямых брюках и куртке-ковбойке — их изображения можно было смело использовать в качестве иллюстрации к энциклопедической статье «Шпана уголовная мелкая». Андрей резко развернулся обратно, но тут же увидел, что ему перегородили дорогу ещё двое типов, взявшихся словно ниоткуда. У них типаж соответствовал товарищам: кепки-восьмиклинки, и фикса, сверкнувшая во рту стоявшего к нему ближе всех. Он выглядел наглее и выделялся среди товарищей белым чубчиком, выпущенным из-под кепки — любимая прическа московской шпаны, полубокс. И последний мазок на портрете — длинный грязноватый ноготь на мизинце левой руки — особый шик блатного урки.

— Оп-па, окунек к нам заплыл с гаманцом, полным блесенок, — наклонив голову вперед и поигрывая плечами, со слащавой улыбочкой сказал фиксатый, — наше вам с кисточкой.

Андрей оглянулся: двое спереди, двое сзади. Классика гопстопа! Жертва зажата между двумя парами гопников, лишена возможности сбежать. Он тут же повернулся спиной к стене, сделав шаг назад, чтобы держать всех в поле зрения. Фиксатый, похоже, молодой, но уже опытный блатарь, натаскивал и учил молодняк, как правильно обчищать фраеров. Он сделал едва заметное движение мизинцем с длинным ногтем, и один из молодых преступников отделившись от компании, занял место на выходе из двора, став на атасе.

— Папироской не угостишь? — спросил фиксатый.

— Бросил я курить. Вредное это занятие и тебе не советую, — ответил Андрей.

— А дяденька-то жадный у нас, — также слащаво блажил фиксатый, продолжая медленно двигаться к нему, — мы дети жертвы хражданской войны, беспризорники, потерявшие маму и папу, — продолжал он «заговаривать» внимание жертвы.

Андрей четко видел, что фиксатый как упругая сжатая пружина может выпрямиться в любой момент и нанести один быстрый и смертельный удар. Он сделал еще шаг назад, будто испугавшись, пытаясь при этом достать из подмышки наган. Тот зацепился и никак не хотел покидать петлю, из которой дома так легко и без усилий доставался. Уперся спиной в стену.

— Ты чего там шаришь, фраерок, быстро лапки лягушачьи свои опусти!

Фиксатый медленно нагнулся и вытащил из-за голенища сапога нож.

— Сейчас, пацаны. У меня там деньги. Я отдам, только не режьте, — сказал Андрей придав голосу жалобный тон.

— Умный, фраерок, — процедил фиксатый, — котомку давай сюда. И клифт снимай.

— И прохоря, — добавил тот, что слева.

— Ну да, и прохоря снимай, на кой они тебе нужны. Побыстрее только, нам некогда, — пробасил тип в тельняшке и пиджаке.

Но в этот момент наган наконец-то удалось вытащить и Андрей приставил его ко лбу уже почти вплотную подошедшего фиксатого.

— Нет, пацаны, может, я пиджачок свой сам дальше носить буду и котомка мне нужнее.

— Ты пукалкой своей не размахивай духарик, а то неровен час стрелишь кого, — процедил фиксатый.

Андрей взвел курок.

— Не сомневайся, дружок, ты первый получишь дырку в черепе, а потом, я сколько смогу, положу твоих сявок. Может, кто и успеет меня пырнуть ножом, но ты сука, уже этого не узнаешь, потому что будешь беседовать с ангелами, — жестко сказал Андрей.

Блатарь посмотрел прямо в глаза Андрею и сделал осторожный шаг назад.

— Вот гнида перхотная, — цыкая, сплюнул брезгливо фиксатый сквозь щель между двух передних зубов и едва заметно качнул длинным ногтем.

Трое его товарищей мгновенно исчезли, словно растворились в пространстве.

Он сам отошел от Андрея и, повернувшись, сказал.

— Как сказал наш великий поэт Сережа Есенин «как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок», помни фраерок, что когда-нибудь наши дорожки пересекутся, и я воткну тебе перо под ребра и не поможет тебе твой мусорской наган.

Он с шипящим свистом сквозь щель между двух передних зубов втянул воздух, издав змеиное шипение.

— Запомни Венечку Фартового, это я подырявлю тебе почки в темном переулке, — пригрозил он и исчез за углом.

Андрей прислонился к стене. Его потряхивало: он едва не нажал спусковой крючок. Потребовалось неимоверное усилие удержать себя, потому что первая реакция солдата прошедшего войну — сразу стрелять, едва почувствуешь опасность. Инстинкт и через двадцать с лишним лет никуда не делся.

Марина

Пароход, доползший до Чистополя почти через сутки, показался Марине настоящим адом. Сил почти не осталось, а сделать надо было немало. Прямо с парохода она отправилась в совет эвакуированных, узнав дорогу у милиционера, дежурившего на пристани. Там каким-то чудом она встретилась с Флорой Лейтес, которая обещала что-то устроить для Марины, но новости оказались неутешительными: оказывается, накануне драматург Тренев был категорически против того, чтобы Цветаева переехала в Чистополь, обзывал ее иждивенкой и белоэмигранткой. Коля Асеев почти ничего не сказал в ее защиту. Узнав у Флоры адрес Асеева, она тут же отправилась к нему. Дверь открыла Колина жена, имя которой Марина никак не могла запомнить, она эту женщину, не понравившуюся ей с самой первой встречи в Москве, считала чем-то вроде прислуги при Асееве и внимания на нее не обращала. Та платила ей той же монетой. Вот и сейчас она, едва поздоровавшись, отвернулась от Марины. Асеев болел, у него обострился туберкулез и он сидел дома, бледный, постоянно кашляющий. Впрочем, Марине он обрадовался, но было в его взгляде что-то такое, будто он сделал нечто плохое и сейчас этого очень стыдился. Коля надежды не терял, обещал сегодня же написать письмо в правление с просьбой как-то Марину устроить.

На улице встретила Лидию Чуковскую, та была приветлива, повела пообедать к своим знакомым, Шнейдерам, те тоже отнеслись к Марине, как к близкому человеку, но сил на общение не было и Марина, на что-то сославшись, пошла ночевать в общежитие литераторов к жене Паустовского, Валерии Навашиной.

Андрей

После стычки в подворотне аппетита не было никакого. Андрей буквально заставил себя поесть. Открыв банку тушенки, он понял, что ее не на чем разогреть — керосина в стоявшей на кухне керосинке не было и, к тому же, он забыл купить хлеб. Идти за хлебом не хотелось, холодную тушенку он запил чаем и заел показавшимися невкусными плюшками.

На Казанский вокзал решил поехать на метро. Но перед входом на «Арбатскую» стоял кордон, на вход никого не пускали и Андрей пошел на трамвай, путь к остановке которого ему подсказали возле метро.

Вагон был переполнен, большинство пассажиров были с чемоданами и узлами. Пробираясь через них к выходу, какой-то пьяный работяга ругался:

— Что, крысы, убегаете? Корабль, думаете, тонет? Мотайте отсюда, без вас дышать легче будет.

Мужик грязно ругался, пока не вышел из трамвая, перечить ему никто не стал.

Площадь перед вокзалом была забита людьми, Кто стоял, кто сидел на своих вещах, кто пытался пробиться к такому же переполненному вокзалу. Андрей снял рюкзак и понес его в руках — тащить его на спине в такой толпе было неудобно, к тому же вопли об украденных вещах время от времени было слышно сквозь многоголосый гул.

Тяжелый рюкзак, набитый продуктами и вещами, бил по ногам, но Андрей медленно продвигался к вокзалу. К кассам он не пошел, рассудив, что делать там нечего и ждать очереди можно долго. На платформе, где было чуть посвободнее, но воняло так же, как и на площади — потом, мочой, чем-то кислым — после недолгих поисков нашёлся дежурный по вокзалу.

— Гражданин, идите в кассу, там билеты, я ничего не знаю, не мешайте мне работать! — устало и раздраженно ответил он на просьбу помочь с билетами.

Но триста рублей, оказавшихся в руке железнодорожника в качестве аванса и обещание удвоить сумму после посадки в нужный поезд, поменяло всё.

— Здесь посидите пока, поезд до Горького через четыре часа должны на посадку подать, там решим.

— Но мне до Казани хотя бы надо!

— Какая Казань, радуйтесь, что хоть до Горького отправлю, на Казань поезд только завтра формировать будут, да и то неточно. Приедете, на месте разберетесь, как дальше ехать, — сказав это, дежурный по вокзалу ушёл.

Андрей уселся у стены прямо на асфальт, прижав рюкзак к себе, и стал ждать. Уходить отсюда смысла не было. Через какое-то время он даже начал подремывать, когда кто-то ударил его по ноге. Открыв глаза, он увидел двух милиционеров.

— Документы предъявляем, гражданин.

Андрей достал паспорт. Страха показывать его не было — документ особых степеней защиты в виде голограмм или ламинации не имел, заполнил его Михаил Николаевич со всем тщанием, фотография наклеена была ровно, лиловая печать была отчетлива.

— Сами едете?

— Да нет, тут родственники, отошли вот, — зачем-то соврал Андрей.

Но милиционер, даже не дослушав, потерял к Андрею интерес и двинулся дальше. Андрей сел поудобнее, но старался теперь не уснуть. Ждать оставалось еще часа два. Вдруг к нему подошла девочка лет двенадцати.

— Дяденька, возьмите меня с собой, пожалуйста. Я от поезда отстала, моя тетя уехала, утром еще, а я здесь осталась, меня из поезда вытолкали. У меня вот свидетельство о рождении есть. Но денег и еды нет, — девочка заплакала.

— Так тебе в милицию надо, они найдут твою тетю и отправят тебя к ней.

— Не надо в милицию, они меня в детский дом отправят, а мне надо к тете! Она будет переживать! Пожалуйста, возьмите меня с собой, я же взрослая уже, я мешать вам не буду.

— Куда же поехала твоя тетя?

— В Арзамас, у нас там родственники.

— Но поезд только до Горького.

— Ничего, там я доберусь как-нибудь.

«Ладно, доедем до Нижнего, там пускай добирается как знает. Заплачу железнодорожнику за девчонку, денег не жалко» — Андрей уже решил для себя, что ничего страшного не будет, если он поедет с маленькой спутницей.

— Зовут тебя как?

— Настя. Настя Трухачева.

— Ну, Настю Трухачеву я с собой точно возьму. Садись рядом, будем ждать поезд. Есть хочешь?

— Да.

— Только у меня хлеба нет. Держи вот, колбасы кусок, жуй.

С собой не было не только хлеба. Не было кружки, хотя был пакет с чаем. Не было туалетной бумаги и бумажных салфеток. Впрочем, если с кружкой и хлебом вина была Андрея, то туалетной бумаги не было в советской торговле. Андрей вспомнил, с каким удивлением на него посмотрела продавщица, когда он попросил элементарную, казалось бы, вещь.

Дежурный по вокзалу появился незадолго до подачи поезда. Андрей быстро решил с ним вопросы и с Настей, и с хлебом, и даже с кружками. Наверное, той суммы, которую Андрей ему отдал, хватило бы и на отдельный вагон. Андрея с Настей определили к каким-то проектировщикам из института черной металлургии.

Поезд был обычной электричкой. Никаких удобств в дороге не предусматривалось, если что, надо было терпеть до остановки, которых, впрочем, по дороге обещали немало. Когда они прибудут в Горький, не знал никто. Людей в вагоне было заметно больше, чем полагалось, некоторые просто сидели на полу в проходах. Многие женщины плакали.

Поезд неспешно отправился на восток в десять вечера.

Глава 3

«В темных вагонах...»

26 августа 1941 года

Андрей

Поезд, казалось, больше стоял, чем ехал. То и дело останавливались на полустанках и в чистом поле — пропускали встречные военные эшелоны. На станциях громкоговорители со столбов передавали бесконечные сводки Совинформбюро, которые энтузиазма никому не добавляли. После описания подвигов солдат и офицеров, героически защищавших свою родину следовали слова «После тяжелых и продолжительных боев...» и становилось понятно, что героизм пока остановить немцев не может.

— Мы же в прошлом году назад только из Экибастуза приехали, — рассказывал во время очередной остановки сидящий рядом с Настей мужчина, — тяжело там, конечно, было, от старого г