Пути Господни неисповедимы - 3

— Дай закурить, очкарик, — блондин с лицом, похожим на блин с красной икрой, в предвкушении скалил зубы и блестел глазами.
— Ты же знаешь, что я отвечу, что не курю и тебе не советую. Так к чему эти прелюдии?
— Чо, сильно умный, да?
— Да, я умный. Очень сильно. А ты?
— Чо, давно не прилетало?
— Видимо не очень... хочешь граблями помахать? Без проблем. Подержи, — он сунул очки стоящему рядом пацану из младших классов и тут же с разворота, всем корпусом молниеносно впечатал кулак в прыщавое табло напротив. Тот картинно мотнул головой, булькнул ртом, взбрыкнул ногами и рухнул. Интернатовцы, плотной стеной окружившие арену действий, восторженно взвыли. И тут кто-то крикнул
— Атас! ЦеЦе идёт!
...и стало тихо. В момент, будто вырубили звук. Только прыщавый, скуля и хлюпая, сплёвывал кровь. И слышался приближающийся, размеренный стук каблуков. В толпу внедрилась громоздкая женщина в бордовом пиджаке, с бордовыми волосами и чёрными глазами на устрашающем выкате.
— Что здесь происходит? — она говорила вполголоса, делая паузы между словами, и глядя на собравшихся, как на биомусор. Брезгливо просканировав толпу, поймала на мушку очкарика, тот оцепенел под дулом её взгляда, — Новенький? Ну, с дебютом, новенький, ещё познакомимся поближе. Всё, шоу закончилось, этого в санчасть, остальные по классам.
— Но перемена ещё не закончилась, — неуверенно возразил очкарик.
— Мальчик, — она наклонилась над ним, нависла бугристой бордовой тучей, — Перемена окончена. Дзынь-дзынь... Все слышали звонок? — в её голосе послышался лязг затвора.
Кто-то дёрнул новенького за рукав, увлекая прочь.
— Кто она? — шёпотом спросил он давешнего хранителя очков.
— ЦеЦе, директриса.
— А почему ЦеЦе?
— Вроде по инициалам: Цеплер Циля — ЦеЦе, как муха.
— Нихренасе, мухи у вас тут летают... это не муха, а целый цеппелин. Целлюлитный Цеппелин.
Сдавленно гогоча, пацаны разошлись по классам, коридор опустел. Циля Борисовна глянула на пятна крови на полу, устало матюкнулась и направилась к подсобке.
— Баб Кать, вытри тут ДНК этих ублюдков и зайди потом ко мне.
— А я вот, сделала, Циля Борисовна, как и обещала, — уборщица обтёрла руку о халат, вынула из кармана стеклянный пузырёк и протянула директрисе.
— Да не здесь, сказала же — зайди ко мне.
Та сделала понимающее лицо и радостно завозюкала шваброй.
Директор закрытого интерната для трудных подростков Циля Борисовна Цеплер обладала манерами бандерши и цинизмом судмедэксперта. Самое то, чтобы рулить несколькими сотнями проблемных пацанов от двенадцати до пятнадцати лет. Но и у этой мощной дамы были свои ахиллесовы пяты. Ну... не совсем пяты. Циля Борисовна была женщиной, дожившей до варикоза, тёплых панталон и седины с геморроем под ними. Седина её не трогала, а вот геморрой волновал. Очень.
В дверь постучали, деликатно скрипнули, в кабинет одним глазом заглянула уборщица:
— Можно?
— Заходи, баб Кать, давай свою примочку.
Циля Борисовна вынула пробку, понюхала:
— И какой тут состав?
— Ой, да много чего — ромашка, шалфей, зверобой, ещё травы разные. Да Вы не сомневайтесь, всё собрано, высушено и приготовлено как надо, у нас в деревне только гомопатией этой и лечимся.
— Не гомо, а гомеопатией. И как надо пользовать этот коктейль?
— Пропитываете настоем влажные салфетки и туда. Сейчас, только зарядить надо, заговор сделаю, — она достала из кармана православные чётки и затрясла ими над пузырьком, истово бормоча. Циля Борисовна закатила глаза и закурила, наблюдая за пассами уборщицы.
— Ну вот, готово, — баба Катя осенила бутылочку крестом, достала сложенный листок и протянула директрисе, — Вот, когда прикладываете примочку, читаете это три раза.
— Баб Кать, это ж православная молитва, а я еврейка.
— Ну, что поделаешь, Вы ж невиноваты, что уродились такой. Да жопы-то у всех одинаковые, хуже точно не будет.
— Тоже верно. Да ты философ, баб Кать!
— Ой, ну прям... а молитву Вы всё-таки читайте, главное верить, что поможет. Вера — она самое то, главный компонент лекарства!
— Да, эффект плацебо.
— Плацента тоже полезна, но при других болячках, не при геморрое.
— Плацента?!... — директриса всхохотнула, — ладно, баб Кать, спасибо за настой, иди.

Циля Борисовна чувствовала себя очень гротескно, сидя на унитазе, правой рукой прикладывая салфетку к больному месту, левой сжимая золотой магендавид на шее, и читая православную молитву. Геморрой сломил сарказм этой железной женщины. Маленький кусочек собственной кишки причинял такие муки, что она была готова и на более глупые ритуалы ради облегчения. Остатки самоиронии позволяли оценить ситуацию со стороны и слова молитвы перемежались сдавленными смешками. Может настой из трав сделал свое дело, может бабкатина «зарядка», может вера, точнее, надежда, что лекарство поможет. А может всё вместе. Но Циле Борисовне заметно полегчало. И она зачастила в туалет с пачкой влажных салфеток в руке, болью в жопе и надеждой в сердце.

О том, что директриса страдает от геморроя, знали все. И она знала, что все знают, но ей было всё равно. Циля Борисовна ходила по интернату странной походкой, с круглой подушечкой подмышкой, на которую присаживалась осторожно, боком, опираясь только на одну из своих грандиозных ягодиц. В бездонных карманах пиджака рядом с ключами, сигаретами, зажигалками, ручками и прочим поселилась пачка влажных салфеток.
В интернате вообще все знали всё про всех. Ну, может не все, и не всё, и не про всех, но уж директор точно знала многое. И, конечно, ей был известен автор нового прозвища. Вполне привычное ЦеЦе превратилось в Целлюлитный Цеппелин, и с этим надо было что-то делать. Нет-нет, она не задумывала месть от обиды, в этом не было ничего личного, Циля Борисовна не страдала излишней ранимостью, будучи женщиной умной, опытной и циничной. Но ради поддержания имиджа, позволявшего много лет твёрдой рукой управлять этим дурдомом, необходимо что-то предпринять. Думая об этом, директор не испытывала никаких эмоций, кроме скуки и усталого раздражения. «Nothing personal, just business», — пробормотала она, входя в девятый «А».

— Ирина Сергеевна заболела, сегодня литературу проведу я. Ну, здравствуй, новенький, продолжим знакомство. Фамилия, имя?
— Крошин Геннадий.
— Пересядь в конец класса.
— Но мне плохо видно оттуда...
— Протри Очки.
— Не Очки, а очкИ...
— И очки тоже. И пересядь назад, Крошка Гэ, — в её улыбке было что-то, напоминающее запах склизкой кухонной тряпки.
Класс загоготал. Гена был достаточно умён, чтоб понимать — эта глыба старого геморройного сала сейчас уничтожила его. Жизнь с погонялом Крошка Гэ в своре туповатых и агрессивных малолеток обещала стать насыщенной и небанальной. Пройдя в конец класса, он понял, что не может не отомстить. Для Гены Крошина это стало очень personal.

Интернат находился за городской чертой. Его территория с одной стороны граничила с небольшим леском, за которым начиналась деревня, а с другой упиралась в разорившийся и закрытый химзавод. Видимо не вывезли все отходы и когда ветер шёл оттуда, над территорией интерната повисала стойкая едкая вонь, от которой слезились глаза и всё чесалось. Циля Борисовна исправно звонила в министерства образования, здравохранения, экологии, везде её участливо выслушивали и обнадёживающе отвечали «Мы Вас услышали». Она материлась на смеси русского и идиша, писала жалобы, прошения, доносы во всевозможные инстанции и проклинала «этих ебучих шлимазлов, которым дреком насрать на всё пока не случится реальный кипиш». А между тем, с весенним таянием снега сквозь трещины в бетонном заборе сочились ручейки тягучей жижи, собирающейся в фосфоресцирующие лиловым лужи. Вокруг них повырастали жуткие, бугристые грибы-мутанты радужной окраски. Интернатские назвали их пидропятами.

За неимением лучшего решения, директриса собрала общую линейку. Циля Борисовна не испытывала тёплых чувств к своим подопечным, считая их потенциальными преступниками, от которых надо оградить общество. Но при этом была с ними честна и прямолинейна.
— Значит так. Я говорю один раз, повторять не буду. Те, кто не будет внимательно слушать сейчас, потом в своих бедах могут винить только себя. Все вы знаете про химзавод, эти грибы и лужи под стеной. Мы не знаем что это, возможно заражение, возможно радиация. И вряд ли эта штука полезна для здоровья. Государство — не Чип и Дейл, и на помощь не спешит. Что, впрочем, понятно — вы не ангелы во взбитых сливках. Я бы на месте государства тоже не спешила. Но, у нас есть проблема и на данный момент она наша. И решать мы её будем чем Бог послал.

... она сделала паузу, неторопливо налила из графина воды, пригубила, поставила стакан. Четыреста малолетних гопников, затаив дыхание ждали услышать, что же послал им Бог от страшной неведомой дряни.

— Значит так, столярные мастерские, Виктор Палыч, отложите все проекты и займитесь изготовлением табличек. Всякие «Осторожно!», «Проход запрещён!» и тому подобное. Расставить там вокруг, оцепить проволокой или сеткой, что там у нас есть. Короче, оградить территорию. Чем Бог послал... — свинцовый взгляд прошёлся по толпе, — И если он послал вам достаточно ума, ты вы понимаете, что таблички не защитят, если полезете на этот участок, подцепите неизвестную заразу и превратитесь в бугристые радужные кучки дерьма, как те грибы. Я всё сказала. Если кто-то меня не услышал — это его проблема. Разойтись.

Гена с двумя пацанами занимались ограждением своего куска опасного участка. Он вбивал столбики с табличками, а те двое вслед обматывали их колючей проволокой. Немного оторвавшись от них и убедившись, что его никто не видит, Гена метнулся к стене, на ходу доставая резиновую перчатку и пробирку, украденные в медпункте. Натянул перчатку, зачерпнул из химической лужи светящихся соплей, закрыл пробирку, завязал в перчатку и успел спрятать в карман до того, как подельники показались из-за кустов. Позже в столярке, оставшись один, он достал пробирку, рассмотрел на свет, открыл, понюхал, подумал и добавил немного терпентина, встряхнул, ещё подумал и для верности напшикал дихлофоса. И плюнул.
Вентилятор гонял по классу мух и тёплый воздух. Циля Борисовна повесила пиджак на спинку стула, положила на сиденье подушечку и осторожно угнездилась.
— Сегодня у нас два часа литературы. Пишем сочинение на свободную тему. Абсолютно свободную, о чём угодно. Импровизируем, мальчики, сочиняем, на то оно и сочинение. И давайте купируем неумные вопросы, типа «А можно написать про...?» Можно. На то оно и свободное сочинение.

Озадачив класс, директриса углубилась в изучение каких-то бумаг, бросив пацанов на произвол вдохновения. Сорок пять минут ползли долго, как все шестьдесят. Класс шуршал, сопел, покашливал, почёсывался, вздыхал, плевался шариками жеваной бумаги и щёлкал ручками. Циля Борисовна за секунду до звонка подняла глаза от бумаг.
— Все свободны, сочинения оставить на столах раскрытыми, после перемены продолжим.
Всех будто смыло вмиг. Циля Борисовна поёрзала, поменяла опорную ягодицу и вернулась к бумагам. Через несколько минут дверь со стуком распахнулась:
— Там драка, Циля Борисовна, около туалета! — Генка старался быть убедительным, выпучивая глаза и чрезмерно запыхавшись.
Директриса матюкнулась под нос и вышла. Из кармана пиджака, оставшегося висеть на спинке стула, выглядывал уголок пачки влажных салфеток. Достать, дёрнуть липучку, вылить туда содержимое пробирки, заклеить и вернуть в карман — дело нескольких секунд. И убраться из класса до её возвращения.
Звонок.

— Крошин, ты решил потроллить меня?
— Циля Борисовна, клянусь, мне показалось они собираются драться...
— Вроде у вас говорят, что когда кажется, креститься надо? Так покрестись, Крошка Гэ, покрестись. Или очки протри. А теперь все вернулись к сочинению. Попробуйте выдавить из своих извилин хоть несколько предложений.
И опять шуршание, сопение и прочая школьная акустика. Минут через двадцать директриса оторвалась от бумаг, поморщилась, поелозила на стуле и встала. Достала из кармана влажные салфетки, подозрительно оглядела класс, задержавшись на Генке. У того мгновенно пересохло во рту и шевельнулось на загривке, он изо всех сил делал вид, что увлечён сочинением. Циля Борисовна подумала ещё пару секунд, зачем-то взяла свою подушечку и вышла. Генка вспотел от сладкого предвкушения.

Жуткий вопль сотряс здание. Задребезжали стёкла, в младших классах кто-то описялся, в живом уголке умерли от разрыва сердца два хомячка, в своей подсобке баба Катя бухнулась на колени и, лихорадочно теребя чётки, била поклоны в угол, где стояло ведро. Между тем крик нарастал, как вой авиационной бомбы, казалось сейчас бомбанёт. И, действительно, бомбануло. С грохотом рухнула наружная стена туалета, будто что-то проломило её изнутри. Весь интернат высыпал во двор. Из разорванных труб била вода, пахло дерьмом, в кустах среди обломков унитазов, усеянное мозаикой битого кафеля, лежало нечто чужеродное. Бесформенная куча подёргивалась, вспучивалась, бугрилась и разбухала. Генке вспомнился эпизод с агрессивной биомассой из старого фильма «Через тернии к звёздам». Постепенно куча оформилась в десятиметровый дирижабль. Он поднялся, поколыхал боками, отряхиваясь от обломков, и завис метрах в пяти от земли. Толпа ахнула.
— Целлюлитный Цеппелин! Это она!
Баба Катя привычно бухнулась на колени, достала чётки, но вдруг уставилась на свои руки, изумлённо ужаснулась и отшвырнула их, как змею.
— Чур меня, мамочки, что ж я натворила! Простите, Циля Борисовна! — и на удивление резво побежала в сторону деревни, истерично матерясь.

Цеппелин издал гулкий звук, из его глубин выперднуло круглую подушечку. Со свистом, как снаряд, она пролетела по воздуху и со страшной силой врезалась в лицо Генки, вдавив очки в глаза. Осколки вошли в мозг, Крошка Гэ не успел понять, что умер. А цеппелин взмыл в небо и растаял в облаках.
На его перехват посылали эскадрилью истребителей, но безрезультатно. Интернат расформировали. На его месте построили секретную лабораторию военного ведомства и вроде даже что-то синтезировали из адской смеси, которой были пропитаны найденные там влажные салфетки. А где-то над стратосферой величественно колыхаясь, плыл Целлюлитный Цеппелин. Из его глубин звучала музыка. Неприлично вильнув кормой и напевая, он взял курс на Солнце.