Орешек (маленькая повесть) (на конкурс)

С. В. Рахманинов. Симфония № 2, часть 3.

Квартира

 

Я купил эту квартиру раза в два дешевле, чем она стоила. Мой друг, риелтор с пятнадцатилетним стажем, почему-то бросился меня отговаривать, как только я выбрал из всех предлагаемых им вариантов именно этот.

— Слушай, по поводу твоего выбора… — Он как-то замялся, суетливо засовывая фотографии разных ракурсов понравившейся мне квартиры в объёмную офисную папку. — Уж и не знаю, как моя рука дёрнулась к этому предложению. Ведь собирался же убрать его куда подальше. Или вообще утилизировать.

— Ты чего там бормочешь себе под нос? — улыбнулся я. — Странный ты риелтор! Вот ведь клиент готов раскошелиться, купить жилые метры, которые, как я понимаю, давно пылятся в твоём загашнике. Я правильно понимаю? А ты артачишься. И потом, я хочу купить именно эту квартиру. Она вполне отвечает всем моим эстетическим запросам. Так в чём проблема?

— Проблема…

Мой приятель словно воткнулся лбом в прозрачную стену и забуксовал. Ему явно хотелось пробиться к моему пониманию, но моё понимание сейчас находилось по ту сторону прозрачной стены. Я не знал, чего он от меня хочет. Зато знал, чего хочу я. Я хотел эту квартиру. Именно эту. Я не мог объяснить, что со мной приключилось, когда я увидел снимки просторной гостиной с высокими украшенными ненавязчивой растительной лепниной потолками, со старым, но очень ухоженным паркетом, уложенным крупными ромбами, с огромными оконными проёмами и широченными подоконниками, на которых можно устраивать ночные посиделки с полудюжиной старых друзей, если бы они у меня были. Спальня не отличалась большими размерами, так оно мне и ни к чему. Зачем убеждённому холостяку большая спальня? Зато она была аккуратная, как маленькие ладошки моей школьной подружки: уютная, светлая и явно рождающая особенные притягательные запахи. Уж если что и случится в моей свободной от обязательств жизни, так совсем не стыдно будет в таком вот будуарчике принять кого-нибудь типа моей бывшей школьной подружки. Кухня тоже имела своё очарование. Мне страшно понравилась плита. Я очень люблю готовить. Моя приятельница с последнего курса университета говорила, что я вполне бы мог, при определённых затратах и усилиях, открыть свой небольшой ресторанчик в центре города и орать на несчастных подчинённых, как это делают все талантливые шеф-повара. Ну, так она сказала. Мне тогда это страшно польстило, потому что увлекаться кулинарией на тот момент я только начинал. Может быть, ей так просто казалось: после бурных ночей со мной она всегда была голодной как волчица, поэтому и глотала всё, что я приносил ей на овальной фарфоровой тарелке.

Плита в кухне была огромная и располагалась в самом центре, что показалось мне не только комфортным, но и стильным. Я тут же представил, как организую вокруг неё своё кулинарное пространство.

Но самым большим потрясением для меня стали виды из огромных окон моей — несомненно моей! — новой квартиры: город лежал, как в огромном зелёном котловане, на самом его дне, и выглядел собранным из крохотных деталей детского разноцветного конструктора, дальше — небольшие изумрудные холмы, а ещё дальше — совсем туманное, почти нереальное, как предутренний сон, море.

— Проблема… — опять замямлил мой приятель риелтор. — Проблема есть.

— Какой бы ни была твоя проблема, — нетерпеливо заёрзал на стуле я, — эта квартира — моя. Я её хочу. Нет, не так. Я хочу именно её.

Приятель почесал кончиком слишком длинного и тонкого мизинца кончик своего слишком длинного и тонкого носа. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Давай так, — наконец, выдохнул он. — Я дам тебе месяц. Эта квартира всё равно никому не нужна. Она пустует. Ты просто снимешь её на этот месяц. Посмотришь, притрёшься к ней, почувствуешь атмосферу. Если всё тебя устроит…

— Так меня и сейчас всё устраивает, — перебил его я, начиная злиться.

— Если тебя всё устроит, — тише и медленнее произнёс приятель, — сделка состоится. — Он вытер тыльной стороной ладони лоб и откинулся на спинку своего удобного приземистого кресла. — Я не могу тебя не предупредить. С этой квартирой что-то неладное творится.

— Иди ты, — попытался поиронизировать я.

— Смейся, смейся, — махнул на меня рукой приятель. — Я бы, может, не особенно и старался тебя отговаривать, если бы ты был совсем чужим человеком. Тут какая-то странная история.

— Не заморачивайся, — тряхнул головой я. — Я человек не семейный, маленьких детей и жены с нежной психикой у меня нет. А с этой странной историей я сам как-нибудь разберусь.

— Я тебе сказал свои условия. Месяц ты эту квартиру снимаешь. А там — посмотрим.

— Ну и жмот ты, — ответил я, буравя его глазами. В этот момент мне показалось, что у моего приятеля свои особые виды на ценную для меня жилплощадь. — Но предупреждаю. Эта квартира — моя. Если что — засужу, даже несмотря на наше знакомство.

— По рукам, — сказал мой приятель и наконец-то улыбнулся.

 

* * *

 

На переезд было затрачено не слишком много усилий. И физических, и душевных. Скарба, необходимого мне для полноценного существования в любом пространстве, накопилось очень немного, а привязанности к прежней квартире у меня и вовсе не было. Она досталась мне от почившей тётушки, которую я почти не знал. Её расположение также не отвечало моим запросам, которые, несмотря на скромность моего дохода и вообще требований к жизни, относительно жилья были достаточно высокими. Поэтому я расстался с тётушкиным наследством без сожалений, продав его, кстати, очень скоро и весьма прибыльно для своего кармана. Уж и не знаю, как это вышло. Повторюсь, квартира была самой что ни на есть посредственной. У меня даже сложилось некоторое ощущение, что она сама хотела поскорее продаться. Ну, уж это мои домыслы.

Ранним майским утром, заплатив грузчикам сверх меры от своих щедрот, я распахнул огромные окна моего нового вожделенного жилища. Не совсем, правда, моего, благодаря назойливости и какой-то подозрительной заботы приятеля риелтора. Но всё-таки моего — определённо! — в ближайшем будущем. Всё, что я с таким нетерпением ожидал, случилось. Я обомлел. Я оробел. Я задохнулся от нежности и восторга. Мир, который открывался мне из окон этого дома, потряс все основы моего, может, в чём-то неглубокого, но очень чувствительного существа. Майский воздух, смешивающий в себе все возможные будоражащие воображение ароматы, вломился в пространство моей гостиной, как огромная волна цунами. В этих запахах в концентрированной дозировке чувствовались прощальные выбросы тоски наконец-то отступивших холодов, первые признаки робкой надежды на что-то особенное и странное, но такое волнующее, словно предчувствие первой любви, дурман липких, только что рождённых листьев, всё ещё прелой здоровой почвы. Я как ошалелый часто и глубоко вдыхал этот живительный воздух, сидя на широком подоконнике, пока моя голова не отяжелела и не закружилась. Я хлопнул себя по коленям и рассмеялся. От души, запрокинув голову. Пожалуй, я никогда не был так безоговорочно счастлив. Впереди меня ждало увлекательное занятие: организация пространства моего нового жилища. Сегодня я решил начать со спальни.

 

Спальня

 

Окно в спальне было высоким и узким, как стрельчатые проёмы в средневековых замках. «Краску на рамах надо бы обновить», — подумал я. Но это не к спеху. Меня вообще всё устраивало в этом доме. Вообще — всё. Так, наверное, происходит, когда встречаешь навсегда любимого человека. Трещинки, изъяны, несовершенства — всё это отдельные черты, складывающие объёмный образ единственно необходимого в жизни существа. С этим набором несуразных качеств просто с улыбкой соглашаешься. Так сейчас происходило и со мной, только если учесть, что все мои улыбки и согласия были связаны с обычными квадратными метрами. Случается же такое…

Я принёс таз с тёплой водой, мыло и фланелевую тряпку, которая минуту назад была рукавом от старой клетчатой рубашки, включил на телефоне музыку и принялся намывать пыльные стёкла. Зазвучал сладкий голос Такаки Мио. Он уносил в нежный мир цветущей сакуры, застенчивых взглядов и невидимой душевной смуты. Избавляясь от обильной пены на стёклах, я качал головой в такт незамысловатой мягкой мелодии. Покончив с мытьём окна, я на минуту закрыл его и полюбовался отсутствием разноцветных разводов. Протерев подоконник, такой же широкий, как и в гостиной, я вновь открыл пахнущую чистотой раму. Такаки Мио уступила место «Лунной реке» Фрэнка Синатры. Самое время мыть пол. Под качающие звуки душераздирающе прекрасной мелодии я, не спеша и время от времени закатывая глаза от удовольствия, начал протирать углы, трещинки между неплотно пригнанными паркетными брусками, невысокий аккуратный порожек и три изящные ступеньки, ведущие из гостиной в спальню. Запахло старинным лаком, которым бог весть сколько времени назад покрыли дрожащий под моими коленями паркет. Он сам был как огромный музыкальный инструмент, поскрипывая подо мной в самые необходимые моменты: вот здесь старый добрый Фрэнки чуть задержал невысокую ноту — скрип паркета замер, а сейчас хрипловатый голос легко и непринуждённо проскочил несколько звуков — паркет тут же отозвался вдохновенным шуршанием. Конечно, точность исполнения паркетом «Лунной реки» напрямую зависела от движений моих коленей, но тогда мне казалось (я хотел так думать), что пол всё-таки самостоятельно отзывался на мои любимые музыкальные треки. Пусть будет так. Это мой дом, это мой пол, что хочу, то и думаю.

Под джазовые разработки Ларри Кориелла я начал расставлять мебель. Собрал кровать, которую при переезде пришлось превратить в груду всевозможных металлических деталей, потому что дверные проёмы старой квартиры были узкими, как проломы в деревянном заборе. Устелил её чистым постельным бельём, предварительно взятым вчера из химчистки. Бельё хрустело и стонало: в химчистке переборщили с крахмалом. Рядом с кроватью установил небольшой, очень изящной работы платяной шкаф. У окна поставил рабочий стол, набросал на подоконник с полдюжины маленьких подушек, вышитых рукой моей матери. С левой стороны от стола прибил книжную полку. Часть книг также расположилась на подоконнике. Повесил пару качественных репродукций Ван Гога. Под ними поставил кресло-качалку, набросив на него тёмно-зелёный в жёлтую клетку флисовый плед. Ларри Кориелл закончил свою седьмую композицию, а я — устройство моей спальни. Я осмотрелся. Мне понравилось. Было во всей обстановке моей спальни нечто очень тёплое и зовущее. Не могу сказать, что я что-то изменил в постановке мебели: в старой квартире я придерживался приблизительно того же расположения. Однако именно здесь пространство заиграло так, как мне было необходимо. Эта мебель ждала именно этой спальни. Похоже, что и эта спальня ждала именно этой мебели.

Загрузить только что подключенный к электричеству холодильник я не успел. Готовить было не из чего, а проголодался я изрядно. Накинув лёгкую ветровку, я выбежал на улицу в поисках какого-нибудь недорогого кафе. Хотелось побыстрее поесть и вернуться обратно. Что-то определённо странное происходило между мной и моей новой квартирой.

Спустившись с холма, где обосновался мой новый дом, я обнаружил небольшую уютную забегаловку для таких торопыг, как я. Огромные окна, дверь с колокольчиком, деревянные складные столы и стулья, — всё говорило о том, что если нет времени, а перекусить необходимо, то вот оно, то заведение, которое даст вам всё нужное: вкусно накормит при небольшой затрате средств и времени. Я открыл дверь и вошёл в прохладный зал размером приблизительно с мою гостиную. На меня подняли глаза пара посетителей, поедавших куриную лапшу за столиком у окна, и, вероятнее всего, хозяин кафе, человек лет шестидесяти, протиравший фланелевой тряпицей и без того безупречно чистый кассовый аппарат.

— Здравствуйте, — отвесил я хозяину лёгкий поклон.

— Приветствую, — ответил хозяин тем же.

— Мне бы чего-нибудь на скорую руку. Горяченького. И кофе.

— Сию минуту, — кивнул хозяин и скрылся за стеклянной дверью кухни.

Я выбрал стол у окна, чтобы наблюдать за своим домом на холме. Как же я был похож на только что страстно влюбившегося человека, использующего любые способы для наблюдения за своим предметом! Как ревниво я оглядывал холм. Как ласкал пылкими взглядами стены и покатую крышу моего дома, как жадно отсчитывал этажи до того, заветного, моего, как нетерпеливо искал глазами уже знакомые окна. Бог ты мой! Это и мне самому уже казалось странным.

— Вот, пожалуйста, — услышал я над ухом очень мягкий приглушённый голос хозяина и, тем не менее, дёрнулся, словно мои барабанные перепонки приняли на себя все децибелы пожарной сирены.

— Ох, спасибо, — растерянно кивнул я, принимая из рук хозяина поднос с чем-то дымящимся и очень вкусно пахнущим.

— Вы позволите, — взглядом хозяин указал на свободный стул рядом со мной. — На одну минутку. Я вообще-то не имею такой привычки, однако…

— Пожалуйста, — согласился я, тем более что хозяин чем-то (я не мог понять, чем) привлекал меня.

— Вы так внимательно рассматриваете дом на холме, — осторожно начал хозяин.

— Это очень заметно? — смутился я.

— Это заметно, — ответил хозяин.

— Просто сегодня я въехал в этот дом. В квартиру на седьмом этаже. Во-он там, — я, прищурив глаз, пальцем указал хозяину нужное направление.

— На седьмом этаже? — тревожно переспросил хозяин.

— Именно.

— Квартира номер … .

— Именно.

— Ох-ох-ох… — Хозяин потёр лоб под тёмно-синей шапочкой с ярко-жёлтой надписью «Не заботьтесь о времени, о нём позаботимся мы».

— Что-то не так? — поинтересовался я.

— Определённо не так, — кивнул хозяин. — Вы кушайте, кушайте, а я с вами пообщаюсь, если вы не возражаете.

Я не возражал.

— Дело в том, — продолжил хозяин, когда убедился, что я благополучно проглотил первую ложку горячего вкусного супа, — что у этой квартиры… как бы вам поточнее сказать… особая репутация.

— В чём же заключается эта особенность? — спросил я, заглотнув ещё пару ложек потрясающе вкусного варева.

— Мало кто толком может это объяснить. Тот, кто снимал или покупал эту квартиру, удостаивали нас очень отрывочными сведениями, так как спешили покинуть наш квартал как можно быстрей. Говорили только, что лучше в этот дом не носить букеты космей. Всё начинается, когда в этот дом приносят букет космей.

— Что начинается? — застыл я с ложкой у подбородка.

— Не знаю, — растерянно пожал плечом хозяин. — Так говорят: «Всё начинается». А что именно — никто не знает. Я просто хочу предупредить вас. Вы, судя по всему, не отсюда, поэтому могли не знать.

— Да нет, я знал. Вернее, меня предупредили, — сказал я. — Не о букете космей, конечно. О репутации этой квартиры.

Хозяин развёл руками:

— Как же вы так, если вас предупредили!

— А вот именно потому, что предупредили, — хитро улыбнулся я. — Спасибо вам, всё было максимально быстро и вкусно. — Я шумно встал из-за стола. — Мне нужно идти. Дел ещё невпроворот. За беспокойство — спасибо. Я вас услышал.

Расплатившись за вкусный горячий обед, я вышел из кафе и оглянулся. У большого окна стоял хозяин и озадаченно покачивал головой.

Всё начинается с букета космей… Космея — непритязательный скромный цветок, которым усажены каждый палисадник, каждая клумба на бульварах и скверах всего города. И кому пришло в голову собирать из этих цветов букеты, с которых якобы всё начинается? Прикупив себе кое-каких продуктов на самое первое время в небольшом, но очень приличном супермаркете недалеко от кафе, я поднялся по крутой лестнице, проложенной по северному склону холма, и подошёл к подъезду. Вдоль низкого резного забора, окружающего детскую площадку, я увидел ряд разноцветных космей. Они были разной длины и ухоженности. Как дети в приёмной семье: одни ладные и холёные, другие — диковатые, поникшие, некрасивые. Я воровато огляделся, поставил пакеты с продуктами под скамейку, на полусогнутых ногах подбежал к заборчику и быстро, не выбирая ни цвета, ни длины, ни привлекательности, выдернул семь цветков кряду. Причём четыре из них — с корнем. Потом так же, на полусогнутых ногах, озираясь по сторонам, просеменил к подъездной двери. В полутьме подъезда меня одолела смеховая истерика. Я зажал рот ладонью, во второй уместив пакеты и совсем непрезентабельного вида букет, и, похрюкивая, посвистывая и отплёвываясь, через ступеньку понёсся на свой седьмой этаж.

Отдышавшись в прихожей, я в первую очередь раздобыл кое-какую склянку для моих полуживых космей, а уже потом растолкал продукты по полкам холодильника. Склянку с цветами я отнёс в спальню — единственную комнату, в которой сейчас уместнее всего держать букеты. Пусть даже такие. В гостиной творился хаос, от которого я собирался избавляться завтра или послезавтра.

Часа три я не вылезал из компьютера. Уломал начальство дать мне возможность поработать дома из-за переезда. Работал в спальне под тонкий, едва уловимый аромат очнувшихся космей. Третий час моей работы подходил к завершению, когда я ощутил сладковатый привкус во рту. Я поморщился от досады. Такой вот привкус предвещал непременное головокружение, а то и обморок. Был у меня особый пунктик: от недосыпа или большой дозы впечатлений мой организм начинал выкидывать подобные коленца. Никогда не забуду, как после первой в моей жизни ночи с девушкой, которая мне действительно нравилась, у меня пошла носом кровь. Кровотечение было таким обильным, что пришлось вызвать скорую помощь, умыкнувшую меня в клинику на другом конце города. Увезти — увезли, а обратно — добирайся как хочешь. Без денег на дорогу, без одежды по сезону. Так мои родители узнали, что я лишился девственности.

Я встал, расправил плечи, попрыгал, сделал несложный комплекс расслабляющих упражнений, но привкус всё-равно не исчезал. Когда же где-то в глубинах своего слуха я начал распознавать какие-то шорохи и звуки, похожие на лёгкие семенящие шаги, я понял, что вконец переработал. Сделав пару глотков апельсинового сока, я вышел на улицу. День клонился к своему логическому завершению. Край неба медленно, но неизбежно становился сливочно-румяным, а над моей головой его словно небрежно обрызгали топлёным молоком: эти тёплые нежные вкрапления вечернего покоя, отражающегося на всё ещё дневном небе, всегда вызывали у меня особые чувства. Они словно возвращали меня в детство, лишённое ярких впечатлений от дальних путешествий и приключений, о которых мечтает каждый мальчишка, но спокойное и уютное, как мамино малиновое одеяло из верблюжьей шерсти, в которое она меня заворачивала, когда выносила на балкон подышать ещё отдававшим лёгким морозцем вечерним апрельским воздухом.

Я один раз обошёл холм, побродил по ухоженным маленьким улочкам у его подножия, заглянул в пекарню со смешным название «Добрые булки», купил пару печёных пирожков с малиной и сочень и отправился домой. По какой-то странной, непостижимой причине я не мог надолго оставлять свою новую квартиру. Она тянула меня, как любимая женщина, не звала, а именно тянула простым своим существованием.

Было около восьми вечера, когда я, с чашкой горячего кофе в одной руке и с томиком Харуки Мураками в другой, растянулся на кровати. Укладываться было ещё рано, но приятная истома мягко сгибала колени. Слишком много впечатлений на сегодня.

Дочитав страницу до конца, я поставил чашку на пол и шумно её перелистнул.

— Можно на одну секунду назад? — послышалось над моим ухом.

Я машинально вернулся на прежнюю страницу и тут же подскочил. В проёме между резной чугунной спинкой кровати и подоконником стояла женщина. В нежно-голубом платье. С длинными тёмными волосами. С иссиня-чёрными глазами, спокойно смотревшими на меня из-под длинных, прямых, как сосновые иглы, ресниц. Я быстро заморгал и, словно шуганный ребёнок, отлетел к противоположной спинке кровати и намертво в неё вцепился. Моё дыхание вдруг стало резким, свистящим и поверхностным, как у астматика, глаза выбросили сноп странных, похожих на летнюю мошкару, искр.

— Я только попросила одну секунду, — сказала она каким-то хрустальным нездешним голосом. Говорила она, но голос проникал в мои ушные раковины не снаружи, как это полагается, а изнутри моего же собственного организма. Откуда-то из позвоночника. — Я просто не успела дочитать.

— Кто… вы… вообще? — попытался я хоть как-то сконцентрироваться на происходящем, чтобы не загреметь в унизительный обморок. Она хоть и была призраком, но призраком явно женского пола, а терять сознание перед женщиной, пусть даже такой, мне совершенно не хотелось.

— Можно я выйду из этого тесного угла? Мне очень неудобно, — спросила она, наклонив голову. В моём позвоночнике тоже что-то наклонило голову.

Я пожал плечами. Дурацкий жест, ничего более толкового выдумать не мог! Она, видимо, поняла это как разрешение и, улыбнувшись, вышла из тени. Я как ошпаренный притянул колени к самому подбородку. Она остановилась у края постели и стала меня разглядывать, как это делают дети: смело и пристально, клоня голову то к одному призрачному плечу, то к другому. «Если она сейчас на меня прыгнет, я съеду с катушек», — подумалось мне. Не хватало всю оставшуюся жизнь проторчать в клинике для душевнобольных. Но прыгать на меня она, судя по всему, не собиралась. Тогда я сам стал с осторожностью снайпера её рассматривать.

Была она маленькой, как орешек. Так я её для себя и определил. Хотя есть ли смысл называть призрака каким-нибудь именем? Возраст её определению вообще не подлежал. Да и какой может быть возраст у призрака? Во всех её повадках было что-то глубоко детское, такое по-женски детское, что имеет какой-то особый невероятно притягательный шарм: этот вечный наклон головы, руки, заложенные за спину, покачивание с носка на пятку. Если бы Орешек была из плоти и крови, я, совершенно точно, для себя бы её отметил. Но она была при-зра-ком! И это меняло всё. Никакого шарма, никакого очарования, ничего! Кроме, пожалуй, имени. Оно мне, правда, понравилось. Ну не дурак ли!

Вдруг она прижала свой маленький палец к губам и, не отнимая его ото рта, тихо произнесла:

— Всё началось с букета космей…

Меня словно вдавило в стену. Проклятущее любопытство, проклятущие космеи! Зачем я вообще ободрал эту глупую клумбу на этой глупой детской площадке!

— Постойте, только не убегайте, как другие! — Её маленькие ладошки мелко-мелко задрожали почти перед самым моим лицом. — Это не страшное заклинание, не начало кошмарной истории. И я — не призрак убитой женщины.

— А кто же вы? — еле ворочая сухим языком, проговорил я. Если сравнивать наши голоса, то это походило бы на сравнение между звенящей рождественской снежинкой и комком осенней грязи, плюхнувшейся на пол прихожей с тяжёлого рабочего сапога. — Кто же тогда вы?

— Так вот я и хочу всем рассказать, кто я, а все убегают. А началось всё с букета космей.

— Что началось?

— Моя история. Я должна её рассказать. И узнать, чем она закончится.

— Я ничего не понимаю.

Я, действительно, ничего не понимал, но вдруг почувствовал, что это непонимание выместило из моего сознания потусторонний страх, который, несмотря на всё очарование, вызывала во мне Орешек.

— Вы можете отойти туда. — Я показал ей на кресло. — Вы можете присесть, если вам угодно. У меня страшно затекли ноги, пока я тут сидел и вас боялся.

Она глубоко по-детски кивнула и села на самый краешек кресла, как наказанный ребёнок. Я невольно улыбнулся.

— Нет, вы, серьёзно, располагайтесь, как вам будет удобно, раз уж мы тут…

Она села поглубже и откинула голову на спинку кресла. Бог ты мой! Тусклый свет лампы словно очерчивал её тончайший кружевной профиль. Ровная, сливочного цвета шея с бившейся — совершенно живой! — голубой жилкой, похожие на крылья бабочки ключицы, выступавшие под нежным то ли шёлком, то ли муслином её голубого платья, острые плечи — всё это хотелось потрогать. Нет, больше! — всё это нуждалось в прикосновении! Мне вдруг на секунду показалось, что это прикосновение должно быть непременно моим и только моим. Я заволновался. Она же явный выброс моей странно отреагировавшей на сегодняшние потрясения фантазии, и не более! Однако вот оно, живое — совершенно живое! — воплощение «Девушки с цветами» Хоакина Сорольи!

— Может быть, хотите кофе? Я не знаю, пьют такие, как вы, кофе? — спросил я.

— Такие, как я, делают всё, что делают такие, как вы, — улыбнулась она.

Я отправился на кухню. Проходя мимо кресла, на котором сидела Орешек, я невольно прибавил шаг.

— Ну зачем вы так меня пугаетесь? — крикнула вдогонку она.

— С непривычки, — шёпотом ответил я уже с кухни.

Руки выплясывали сегидилью. Несколько раз я опрокидывал ложку с кофейными гранулами, с трудом налил сливки. Поднос вдруг стал тяжелее килограммов на сто и почему-то нырял в руках, как кит-одиночка где-нибудь во льдах Ледовитого океана.

Она с благодарностью приняла большую белую кружку, и я в очередной раз поклялся себе, что Орешек — не призрак, не плод моего воображения, а совершенно живое существо. Что за бред со мной приключился!

— Вы теперь будете слушать мою историю? — сказала она, сделав пару глотков.

— Теперь буду, — кивнул я. Зачем ей нужно рассказывать историю? Что ей с того, чтобы её историю кто-нибудь выслушал? Стоит ли задавать себе подобные вопросы, если главный вопрос на сегодняшний момент — кто она вообще такая? — так и остаётся без ответа?

— Всё началось с букета космей, — начала она, понизив голос. То ли нарочно, то ли так уж получилось. — Он подошёл ко мне с букетом совсем поникших космей. Я даже не его заметила сначала, а космеи. Он был какой-то, знаете, обиженный. До сих пор не могу понять: то ли на себя, то ли на окружающих его людей, всех, без разбора, то ли на судьбу…

Я не понимал ровным счётом ничего.

— Подождите, подождите, — замотал головой я. — Кто — он?

— Я не знаю, — пожала она плечом. — Мне он был дан — таким. Без имени. Просто Он.

— Кем — дан? Как — дан? — ещё больше запутывался я.

— Автором.

— Каким автором?

— Ну, автором, который стал писать мою историю!

Я почувствовал, что Орешек начала раздражаться. Как раздражаются дети, когда они объясняют что-нибудь предельно для них простое, а взрослые делают круглые глаза и смотрят с непониманием. Какие же недалёкие люди, эти взрослые!

— Подождите, — в очередной раз замотал я головой. — Автор, который стал писать вашу историю? В смысле?

Она встала с кресла, поставила белую большую кружку с остатками кофе на письменный стол и села рядом со мной на край постели. У меня внутри всё съёжилось. Но никакого могильного холода или ощущения смутной тревоги у меня не возникло. От неё исходил сладковатый аромат старых, зачитанных до дыр фолиантов. Это был мой любимый запах. Я шумно втянул его носом, и моя голова заходила ходуном. Она заглянула мне в глаза. Её чёрные зрачки казались проходами в тайный мир, куда мне по какой-то причине ход был заказан. Но кто знает, кто знает, словно намекали крохотные блестящие звёздочки, зовущие на самое дно её влажного, как тёплое море, взгляда.

— Лет пять назад здесь жил автор. Писатель. Он долго и упорно трудился над одной очень увлекательной историей. Увлекательной, исключительно по моему мнению. Потому что чьё-то другое мнение этой истории уже не светит.

— Почему? — чисто автоматически спросил я.

— А потому что история эта не была дописана. Автор переехал в другой город. А может, в другую страну. Сюжет ему перестал быть интересен. А я осталась привязанной к этому месту. Потому что это место меня не отпускает. Где бродит Он, я не знаю. Может, тоже в какой-нибудь квартире пугает чувствительных жильцов. Просто здесь, в этом доме, оборвалась глава, посвящённая мне. Для того чтобы я ушла, оставив этот дом в покое, моя история должна быть услышана и дописана. Хоть кем-то услышана. Хоть как-то дописана. Мне не приходится выбирать. Вы можете, выслушав, просто взять и меня убить. На ваш выбор. Это может быть бытовое убийство. Значит, жанр, в котором вам надо закончить мою историю, должен быть детективом. Понятия не имею, как ведут себя героини детективов. Или, предположим, какой-нибудь трагический случай. Тогда это — мелодрама. Только не делайте мне очень больно. Пусть это будет мгновенная смерть. Чтоб раз, и всё.

Я сидел, прямой, как легкоатлетический шест. До меня доходил, с трудом, но всё-таки доходил, бред, который она несла. Доходил, но на пороге осознания, словно сухой осенний лист, скручивался и падал куда-то под ноги. Сейчас, если попробовать подняться, я бы явственно ощутил под ногами шуршание целого снопа сухих осенних листьев того бреда, который она несла.

— Могу ли я до вас дотронуться? — шёпотом спросил я.

— Вполне.

Орешек протянула руку, я потянулся ей навстречу. Её маленькие пальцы были тёплыми и мягкими на ощупь. Живыми, тёплыми и мягкими! Я перевернул её руку и провёл несколько раз большим пальцем по дну её круглой детской ладони.

— Щекотно, — сказала она и скрутила ладонь, как улитку. Мой большой палец остался внутри этой крохотной улитки. Меня затрясло.

— Но ведь вы — живая.

— Совершенно.

— Как это возможно?

— Я не знаю. Я определённо не знаю. Ведь это не моя прихоть. Я просто взяла и появилась, потому что так захотел автор. Но я — живая. — Она быстро-быстро закивала. — Вы же трогаете меня.

— Да. Я вас трогаю.

Я всё ещё не верил, что это происходит со мной, крепким мужчиной, ведущим здоровый образ жизни.

— Хорошо, — согласился я, ведя разговор скорее с собой, чем с ней. — Хорошо. Раз вы живая, как же я вас не заметил с самого начала, когда сюда въехал?

— Ну, это совсем просто, — сказала она и разжала кулачок-улитку. Мой палец оказался на свободе. — Я пришла тогда, когда вы почувствовали эту квартиру домом. Своим родным домом. Знаете, я ведь с самого начала за вами наблюдала. Сидела на подоконнике, пока вы мыли пол, сидела на полу, пока вы мыли окна. Вместе с вами слушала вашу музыку. Никто ещё так не относился к этой квартире, как вы. Мне сразу стало понятно, что именно вы закончите мою историю. Все остальные просто убегали. Вы полюбили это место. А значит, немножко и меня.

Я почему-то улыбнулся, хотя по большому счёту мне было совершенно не до смеха.

— Помогите мне, — неожиданно грустно сказала она и опять взялась за мой большой палец. — Не прогоняйте. Послушай