Ночь под Рождество или Похождения Куклы в зеленом. Часть 25

«…Тебя наверняка сейчас интересует сразу несколько вопросов, Рэймонд. Изумруд, куклы, причина моего желания поведать тебе эту старую сказку… А сколькое тебе, вероятно, еще и в голову не пришло! Я бы все отдал, что бы увидеть сейчас твою обескураженную и раздосадованную этим физиономию!.. Впрочем, мне лучше все объяснить. Начнем, наверное, с изумруда, тем более, что с ним, в общем, все ясно. Я оставил его у себя, ибо меня о нем никто и не спрашивал. Видимо, родственников, которые знали об изумруде и могли бы на него претендовать, у Ника не осталось. О Фортескью и его родне я даже думать не хочу! А родня миссис Хэмилтон, какую бы симпатию ни вызывала у меня эта старушка, не имеет к изумруду никакого отношения. Так что, совесть моя чиста! Тем более, что извлекать выгоду из камня мне и в голову не приходило. Я помнил о наказе матери Ника, и я сохранил изумруд до поры... Думай обо мне теперь все, что захочешь! Но ведь если Элли, твоя Элли нашлась, изумруд очень ей подойдет. Во всех смыслах! Ее так же называют Элли, ей тоже идет зеленый цвет и она… она так любит тебя!.. Господи,  почему я так уверен в том, что она сейчас сидит рядом с тобой?!.. Что же до кукол… Я так думаю, случайностей в этом мире не бывает, и происходит только то, что должно происходить. Даже если это совершенно невероятно для нашего понимания… Однажды, наверное, года через два после покупки «Лугов», я оказался в одном из Лондонских театров. Меня интересовали костюмы, и я пришел в театр, что бы встретиться с тамошним костюмером, моим старым приятелем. Ты, возможно, еще помнишь его, Рэй. Его зовут Баязид и такое имя трудно забыть! Он когда-то помогал нам с теми шмотками, которыми мы с тобой торговали на Кенсингтонском рынке… В театре мне пришлось ждать его, и я слонялся по фойе, разглядывая портреты актеров, служивших в том театре. Как современных, так и тех, кто уже почил, но своей игрой на этих подмостках прославил их. Каково же было мое удивление, когда мне прямо в глаза бросилось имя – Габриэла Арден!.. Это было удивительное лицо! С первого взгляда женщину нельзя было назвать красавицей в привычном нам понимании. Но буквально через несколько секунд разглядывания фото актрисы, я понял, что не могу оторвать от него взгляд. На меня смотрели блестящие темные глаза такого необыкновенного обаяния, какое редко можно встретить в жизни! Они… они пылали! А улыбка Габриэлы даже просто для обычного портрета… Женщину с такой улыбкой невозможно ни пропустить, ни забыть! Широкая, совершенно искренняя, задорная… просто невыносимая. И все это в обрамлении великолепных темных с блеском в каждом локоне кудрей… Чего же удивительного в том, что мисс Арден стала примой театра и прославила его исполнением шекспировских ролей! Держу пари, ее первой и звездной стала главная роль в пьесе «Укрощение строптивой»!.. Когда же появился Баязид, я, забыв напрочь о своем деле к нему, засыпал его вопросами о Габриэле Арден. Но наш приятель только развел руками – актриса играла так давно, что в театре вряд ли остался хоть кто-нибудь, кто мог бы вспомнить ее и рассказать больше, чем любой театральный справочник. Я едва не взвыл от досады, и тут Баязид сверкнул своими черными турецкими глазами и улыбнулся – есть, мол, одна старушка, которая может мне помочь! Хорошо, что вспомнил! Но для этого мне необходимо очаровать администрацию театра, что бы они дали мне адрес Адель Уорбек, старой актрисы, игравшей в одно время с Габриэлой Арден… В тот день провидение было явно на моей стороне, и примерно через час я стоял посреди гостиной мисс Уорбек с букетом цветов и не знал, с чего начать, хотя, старушка приняла меня очень радушно. Видимо, эта ее гостиная видела мало гостей… Наконец, я разглядел на одной из многочисленных фотографий, украшавших стены комнаты, лицо Габриэлы. Она держала на руках маленького ребенка. Наверное, Элли. И тогда я бахнул без предисловий:

-Вы ведь хорошо ее знали, мисс Уорбек?

-Кого? - старушка проследила мой взгляд. – Габи? Конечно! Она делила со мной гримерку, а заодно и все свои секреты, как ни странно. Ведь мне было тогда чуть за двадцать, а она сияла настоящей «звездой»! Так уж вышло, что ближе подруги у нее в театре не оказалось. Возможно, потому, что я умела слушать и держать язык за зубами… Но почему вы интересуетесь, молодой человек? То есть, никакой тайны в истории Габи нет. Просто впервые за очень много лет кто-то заинтересовался Габриэлой Арден… И позвольте я поставлю эти цветы в воду!

Опомнившись, я отдал ей букет и ответил:

-Я… я слышал о ее дочери. Элеоноре.

-О… крошка Элли… Бедная девочка! В раз потерять и мать, отца. Но, кажется, она попала в хорошие руки?

-Да, в хорошие. Но она… Она так и не узнала, кто был ее настоящим отцом.

Похоже, я швырнул бомбу прямо на ковер! Старушка воззрилась на меня, а потом вздохнула и грустно улыбнулась.

-Вот как… Значит, кто-то ей все-таки, сказал, что мистер Клейторн не был ее настоящим отцом… Да, так оно и было. Клейторн удочерил девочку и, поверьте, обожал ее не меньше, чем боготворил ее мать! Этого у него было не отнять. Но что же стало с Элли? Как она? Вероятно, выросла настоящей красавицей?

Мисс Уорбек указала мне на кресло и сама уселась напротив.

-Так говорят… Она погибла на войне.

-Господи, как жаль! – морщинистая рука взлетела, прикрывая рот. – Ужасно жаль! Милая была девочка и удивительно похожая на своего отца. И знаете, вот кроха совсем была, а все видели – быть ей настоящей актрисой! Еще дразнили Габи – мол, твоя Элли тебя еще переплюнет…

-Но кто же был ее отец, мисс Уорбек? Вы знали его?

-Знала. Об их романе ходили слухи – такие вещи трудно удержать в секрете, если речь идет об известной актрисе. Но кто он был, что за человек, какой он, из посторонних знала хорошо, наверное, только я… Звали его Антонио Фоскарелли. И был он итальянским художником, путешествовавшим по миру, что называется, с альбомом для зарисовок в руках. Оказался однажды в Лондоне и устроился работать художником в наш театр. Работал над декорациями к спектаклям, помогал с гримом и костюмами. Он вообще умел очень многое – писал картины и замечательные портреты, резал по дереву, лепил из глины. Прелесть, что за статуэтки получались!.. Не забуду я, как впервые увидела его в театре. Он сидел в зрительном зале со своим альбомом и делал какие-то наброски, пока актеры репетировали на сцене. Я подошла к нему и заглянула в альбом полюбопытствовать. Разглядеть ничего не успела, но он поднял свою кудрявую голову, и я едва не опешила – никогда в жизни я не видела столь же красивого мужчины! Он был так хорош со своими огромными зелеными глазами, необыкновенно обаятельной улыбкой и прядью каштановых кудрей, упавшей на чистый лоб, что на какое-то мгновение я онемела. Но позже мы познакомились, и я узнала замечательно мягкого, светлого и очень талантливого человека. Награжденный Господом так щедро, Антонио нисколько не заносился, старался со всеми дружить и помогать всем, чем мог. Естественно, не оказалось в театре ни одной женщины, которая не обратила бы на него своего внимания – поистине, Господь лепил этого мальчика с кого-то из своих ангелов! Но для Антонио существовала только Габи. Влюбившись в нее с первого взгляда, он старался быть к ней поближе и любой ценой завоевать ее расположение. Складывалось ощущение, что он и не подозревал о своей необыкновенной красоте!.. Впрочем, ее не могла не заметить Габи. Останавливало лишь одно – его бедность и безвестность. Но я-то видела, как загорались ее глаза при упоминании его имени!.. Несколько месяцев длились их бурные, очень чувственные и романтичные отношения. Даже о бедности Антонио Габи позабыла, он без конца покупал ей цветы и шоколад, а потом писал и писал по ночам портреты, за которые платили немного, хотя, думаю, стоили они большего… Все оборвалось, когда Габриэла обнаружила, что беременна. Рожать она не пожелала наотрез, опасаясь краха своей карьеры. А Фоскарелли плакал и умолял оставить ребенка. Все эти бесконечные споры, преследования несчастного влюбленного юноши свели на нет их отношения, а потом Габи заболела, и об аборте не могло быть и речи. И тогда она уехала на континент вместе с Чарли Клейторном, за которого и вышла там замуж. В Лондон она вернулась миссис Клейторн с крохотной очаровательной девочкой на руках. Совершенно уничтоженный разрывом, Антонио попытался встретиться с Габи, но она избегала его. И тогда он попросил о помощи меня. Ему очень хотелось увидеть дочь. А я в те дни сидела с ней вместо няньки – у Габи готовилась премьера спектакля, в котором роли у меня не было. Элли оказалось не с кем оставить – очередную няньку Габи рассчитала… Антонио пришел сразу, как только Габи уехала в театр. Я впустила его и поразилась, как он осунулся, как совершенно потухли его глаза, как состарился он за эти месяцы, пока я не видела его – Антонио уволился из театра… Тоска, ужасная, невыносимая тоска сломила его! Он прошел в детскую, увидел Элли и заплакал. Плача, взял ребенка на руки, и сил не было смотреть на это. Просто сердце разрывалось!.. С того дня прошло одиннадцать лет. Я ничего не слышала о нем все эти годы, пока не случилась эта ужасная авария, в которой погибла Габриэла. Элли уже забрала ее тетушка, когда однажды в мою дверь постучали, и, открыв ее,  я увидела человека, которого не сразу и узнала. Только по глазам. Все таким же огромным зеленым глазам, глубоким, как омут. То был Фоскарелли. Волосы его поседели на висках, хотя ему тогда было всего чуть больше тридцати. Он зачесывал их назад, открывая свой красивый, но уже посеченный морщинами лоб. Красота его необыкновенная сохранилась, но стала иной. Как актрисе, мне тогда сразу пришло в голову, что именно так должен выглядеть какой-нибудь падший ангел или печальный демон… Антонио улыбнулся мне и после нескольких приличествующих случаю фраз, попросил меня дать адрес тетушки Элли, что бы иметь возможность хотя бы еще раз увидеть дочь. И я, не колеблясь, сделала это, уверенная, что ни докучать Элли и ее опекунше, ни пытаться увезти девочку Фоскарелли не станет. И теперь, и тогда, много лет назад, когда Габриэла еще любила его, ему не достало мужественности, не достало крепости характера, душевных сил бороться за свою любовь, за своего ребенка. Кто знает, возможно, именно это, а вовсе не его бедность, его молодость и безвестность разочаровали в нем Габи… Я дала адрес и потом некоторое время ничего не знала об Антонио. Но как-то гуляя, я наткнулась на одну лавочку. В ее витрине стояли и сидели куклы. Такие прекрасные, такие очаровательные и не похожие друг на друга, совсем, как люди, что во мне, наверное, проснулась маленькая девочка. Не удержавшись, я зашла внутрь и… увидела Антонио Фоскарелли. Оказалось, он взялся мастерить кукол. Прекрасный художник, он создавал не просто кукол. Это были необыкновенные маленькие существа, как будто, жившие своей жизнью!.. Антонио узнал меня, обрадовался и пригласил зайти к нему выпить кофе. Его небольшая гостиная находилась прямо над лавочкой. Там за чашкой кофе он поведал мне, что был, все-таки, там, где живет теперь Элли. Приехал в день ее Рождения, но не показался ей на глаза, не попытался увидеться, поговорить. Он просто тайком полюбовался на девочку и оставил ей в подарок куклу. И теперь он решил, что каждый год в день своего Рождения Элли будет получать новую куклу. А мне в подарок Антонио вручил вот эту красавицу. Смотрите!

И мисс Уорбек сняла с полки и протянула мне маленькую черноволосую танцовщицу в испанском платье с большим гребнем в волосах. Алый шелк, золото украшений. То была чудесная кукла!

-С тех пор, - продолжила мисс Уорбек, - прошло еще несколько лет. Антонио Фоскарелли я больше не навещала. Слишком грустно, тяжело становилось на сердце даже при мысли о нем! Но судьба, все же, еще раз привела меня в тот район Лондона, где находился его кукольный магазин. Невольно я стала разыскивать его и нашла…

Старушка вздохнула и быстро отерла слезу, скатившуюся по ее щеке.

-Я издали увидела дом, витрину лавочки, которая оказалась закрыта досками и заколочена. Не было больше кукол… Была война, Лондон сильно бомбили, но тот район практически не пострадал, и мне показалось увиденное странным. Я пошла в сторону дома и скоро поняла, что мне навстречу движется очень скромная – всего двое или трое человек – похоронная процессия… В войну увидеть подобное – не редкость, но я уже знала, кого везут в дешевом катафалке. И не ошиблась. Антонио Фоскарелли умер от сердечного приступа. Я попросила открыть крышку, глядела на него, лежавшего в гробу, и не могла заплакать. Ком подкатил к горлу, тоска сдавила мое сердце, но слез не было, и я все смотрела и смотрела… Смерть стерла с его лица морщины, не оставив даже печати. Он лежал, точно, живой. Просто спящий. Помолодевший, хоть и с седыми висками, печальный принц, красивее и несчастнее которого я не знала никого в жизни…

Старческие потускневшие глаза женщины наполнились слезами, она невольно поднялась из кресла и отошла к окну, отвернувшись от меня. Я тоже подскочил и медленно приблизился к ней, опасаясь, как бы ей не стало плохо.

-Вы теперь узнали все, молодой человек… - произнесла она голосом человека, который крепится изо всех сил. Вздохнула прерывисто, так и продолжая смотреть в окно. – Вы только не беспокойтесь, со мной все в порядке… Вы, наверное, сейчас уйдете, ведь мне нечего вам больше рассказать.

Она повернулась ко мне и пристально вгляделась в мое лицо.

-Но вот, что я хочу сказать вам напоследок… Жизнь Фоскарелли, человека настолько одаренного и внешне, и творчески, казалось, просто созданного для любви и страсти, истлела, вспыхнув лишь однажды. Не мне судить, грех ли это… Но я сейчас смотрю в ваше лицо и вижу, что вы тоже одарены немало. В ваших глазах искра Божья! А в этом я понимаю, уж поверьте! Может быть, вы не так красивы, как бедный Антонио, но ведь это и не важно. Важно то, как отражается в ваших глазах ваше сердце. И люди увидят это, они поймут… Только помните, прошу вас, что бы и с вашей жизнью не произошло то же, что случилось с несчастным итальянским художником – если видишь человека, который притягивает к себе так, что ни опомниться, ни убежать, если жизнь не в жизнь без него и единственное прибежище – тепло его рук, не отпускайте его ни за что! Идите за ним, позабыв обо всем и, если понадобиться, пожертвовав всем! Ибо нет на свете ничего страшнее погибшей любви! Нет хуже разочарования, чем понимание, что ничего не вернуть, что ты не смог! Поверьте мне на слово – я видела эту пропасть в глазах Антонио Фоскарелли так же ясно, как вижу сейчас ваши такие живые глаза… Идите же, и пусть Господь помилует вас!..

… Я знаю, Рэй, ты молчишь сейчас, уставившись в пространство, - Элли еле перевела дыхание, изо всех сил пряча слезы, - я даже знаю, о чем ты думаешь. Об Элли… А может, о двух Элли сразу. Все, что как из пушки прямо в душу выстрелило сейчас из этих двух историй, разорвало в клочья и кровавые брызги тот нарыв, что давно болезненно пульсировал там у тебя, принося бесконечные страдания. Все эти двенадцать лет. Мне ли не знать! Мне ли было не видеть, как ты приезжал со мной в «Луга» и брал в руки куклу в зеленом, как ты смотрел на нее, уверенный, что я не замечаю этого за своей обычной болтовней, бренчанием на рояле. Я ведь даже специально перенес ее одну в гостиную, что бы ты перестал таскаться в мою спальню. Ты не заметил этого. Ты просто садился на диван, сажал куклу на журнальный столик перед собой и долго, не отрываясь, глядел в ее личико, так напоминавшее личико Элли Сеймур, в ее глаза, такие же зеленые, как у Элли… Я знаю, ты слышал, как она поет. Я просто в этом уверен, Рэй! Ты не мог не услышать! Недаром ты так полюбил этот дом, как пес под дубом, без конца засыпал под кустами акации, где когда-то пряталась со своей куклой Элеонора. И даже то, что произошло летом семьдесят девятого, не помешало тебе продолжать составлять мне компанию. Как будто, в этом доме, в этом саду с калиткой прямо в луга, память возвращала тебе не боль, как я того боялся, а самые сладостные, самые щемящие сердце нежностью и счастьем минуты… Но особенно ты ждал осени. Той поры, когда желтеют, краснеют и начинают опадать листья, когда цветут последние цветы, самые яркие из всех, когда закат становится розовым, мягким и невесомым перед наступлением сиреневых сумерек. Сначала золото пронизывает весь дом, растекаясь по обоям с их крупными коричневыми цветами на желтом фоне, играет в гранях стекол буфета, наполняет особенной яркостью цветы в вазе и стекает на теплый, темный паркет. Пахнет свежезаваренным чаем, яблочным пирогом и еще чем-то, еле уловимым, сладким, нежным, что наводит на воспоминания о детстве, о беззаботности, о том, что всегда рядом кто-то любящий и ласковый, и уже ничего не страшно. И все-все самое лучшее впереди… Потом свет становится розовым и выгоняет тебя из дому. Туда, к уже занимающимся сиреневым сумеркам, к дыму костра, к темнеющим, тонущим в лиловом приливе вечера садовым дорожкам. Таинственно все вокруг и сердце трепещет и дрожит в ожидании…»

Тут Элли смолкла и закрыла глаза ладошками.

-Что, Элли?! Тебе плохо?? – Рэймонд обеспокоенно схватил ее за руку и отнял от ее лица.

Она не плакала, и ей не было плохо. Элли перехватила его ладонь и поднесла к своим губам. Прижалась к ней.

-Не беспокойся! Со мной все в порядке. Просто… я вспомнила это.

-Что? – не понял Рэймонд.

-Сад в сумерках, совсем такой, как пишет Ферри. Я видела его, я летела по нему к вам, Рэймонд!

-Как?! Что ты говоришь??

-Я видела это, как сон, перед тем, как ты нашел меня у крыльца этого дома. Я видела и дом в «Лугах», и комнаты… Да, возможно, это были отголоски моих воспоминаний о том июле. Но ведь я была в «Лугах» летом, а в том видении то был осенний сад… Видела я и этот дом. Озеро, снег и желтое небо. И это не могло быть моими воспоминаниями. Я никогда не была здесь…

-Вчера, сегодня… Можете смеяться, дорогие мои, но это Рождество! – заявил Джек и налил себе немного бренди. – И не стоит ничего пытаться прояснить, Элли! Видела, значит, так надо было, значит, ты должна была увидеть это. Так же, как должна была появиться здесь… вернуться к Рэймонду, наконец. Ты же больше не удивляешься по поводу того, как смогла пройти только от шоссе сюда десять миль раненая, в сильный снегопад, когда даже здоровый, крепкий мужик отсидится дома!.. Выпей чего-нибудь, промочи горло и дочитай это письмо, Элли. Наверное, все мы уже давно сообразили, как оно важно!

-Хорошо, Джек.