Базис и надстройка (две притчи)
Четверть
Под колёсную песнь покоя,
В полумраке купе вагона
До утра засиделись трое
За бутылкою самогона.
Первый был остальных постарше,
Выпивая надменно крякал.
Звали дядю Зюганов Саша,
А по дружески — просто Якорь.
Якорь в прошлом ходил на барже,
Доставлял уголёк и щебень,
Фактом этим гордился, даже,
Заносило его, ваще блин!
Влад /второй/, лет на пять моложе,
Весь лощёный такой, в очёчках,
Умной мордой весьма похожий
На писаку, который в строчку...
Да, на Чехова. Влад — дизайнер
Интерьеров и прочих кухонь,
Но мечтает от близких втайне
Быть врачом-носогорлоухом.
Третий — щуплый студент филфака,
Ваня Зуев, слагает рифмы,
Пишет в стол, для себя, а так он
Пашет «нигером» по тарифу,
Сочиняет романы — притчи,
Детективы и прочий триллер,
Но хотел бы для Гая Ричи,
Тарантино — в таком же стиле.
Эти трое в обычной жизни
Друг сквозь друга прошли легко бы,
Но в купе самогон не киснет —
Пьют по полной - любовь до гроба,
Уважуха и дружба в вечном
Самогонно-вагонном стиле.
Закусить только было нечем —
Четверть с пивом уговорили.
А потом в неприятном споре,
Слово за слово — в непонятку..
Якорь громко орал за море
И Владлена хватал за пятку,
Ваня выл о несчастной доле,
Влад был мрачен и очень бледен.
Перебрал самогона что ли?
Начинали кипеть соседи.
Якорь двинул по харе Владу,
Влад в обратку — по морде пяткой,
Ваня в шоке кричал: Не надо!
И совал проводнице взятку..
Всё закончилось очень скверно —
Трое утром очнулись в травме.
Виноват самогон, наверно,
Или пиво — решайте сами.
Булка
Содрогался вокзал в перманентной вечерней икоте,
Бесполезный народ к электричкам спешил. В Ебеня
Разъезжалась толпа. Бомж румяный сидел в переходе,
И больными глазами с надеждой глядел на меня.
Я бы мог одарить одичавшего хлебом и сыром,
Мог бы бросить полтинник к его почерневшим ногам.
Вместо этого я подошёл и въе*ал ему пыром
Грубой боты своей по козлиным немытым рогам.
Нелогичность поступков, как признак поехавшей крыши.
Да, я болен давно, и от этой болезни устал.
Бомж лежал на спине, и казалось, что всё-таки дышит,
Или в смертной икоте его содрогались уста?
Я пошёл на перрон — Ебеня всё никак не отпустят.
В Ебенях хорошо — бабье лето по скверам тусит.
Только сердце внезапно стянуло в болезненный узел..
Я вернулся к бомжу, сунул булку ему: Откуси!
Но природа строга, и судьба равнодушна к изгоям.
Смерть предельно смела и быстра на расправу. Бомжу
Мне ничем не помочь, он в стране тишины и покоя.
Рву зубами свой хлеб и в слезах на перрон выхожу...