Разносчик роллов

Ммм... да, походу последний раз он ел вчера утром. Арслан угостил его каким-то дошиком. Вчера он не работал, спал, а сегодня надеялся на чаевые, но, как назло, все жались, не дали ничего. Он остановил лифт, направлявшийся на 16 этаж, вышел на седьмом, прошел через общий балкон на лестницу, сел на ступенях (в левом боку ощутимо кольнуло — приятель Дины зарядил ему с ноги еще на прошлой неделе), снял короб со спины и достал из него пакет. Пакет был ненадежно, совершенно символически залеплен продолговатой фиговиной. Он аккуратно подцепил ее ногтем и без происшествий отклеил. В пакете обнаружились две большие коробки с сетами, три маленьких с отдельными видами роллов и одна с сушами. Маленькие он сразу отложил, сосредоточился на больших. В принципе, можно незаметно съесть по две штучки из каждого вида. Их тут по раз, два, три... восемь. Будет по шесть. Незаметно. Так иногда режут.

Он также медленно отклеил магическую печать с черного гробика, откинул прозрачную крышку и поцеловал спящую красавицу прямо в ролл «Калифорния». Ясное дело, надо было есть медленно и получше жевать, чтобы надежнее наесться, но одно дело знать, как правильно, а другое — остановить голодного распаленного принца. Он очнулся только тогда, когда вдруг понял, что роллы немного сдвинулись от его движения, и он нечаянно залез в запретное — одного вида осталось пять штук. Он чуть не расстроился, но тут вспомнил, что иногда в некоторых сетах бывает по полвида. Так что он мог оставить по четыре или даже по три ролла из двух видов. Он решил не мелочиться и оставил по три, соединив три и три, чтобы они смотрелись целостно. В гробике поскучнело. Второй гробик своей наполненностью теперь компрометировал первый. Пришлось разобраться и с ним.

Захотелось пить. Он согрелся наконец, даже чуть-чуть вспотел. Только ступни еще были холодные. Наладив все, как было, и засунув в короб, он снова вернулся в лифт и доехал до 16 этажа. В домофон он не звонил, потому что какие-то молодцы заносили в подъезд мешки с цементом и дверь была распахнута. Перерыва на обед в связи с этим никто не заметил. Он сверил с смс номер квартиры и позвонил. В квартире долго шаркали и возились с замком, когда же дверь открылась на пороге оказалась пожилая полноватая женщина в черном тянущемся платье с люрексом и печальным лицом. 

— Ой, — женщина всплеснула руками, — хорошо, что вы пришли. Заходите. — И отправилась куда-то в глубину квартиры.

Он достал уже к тому времени пакет с заказом, но не успел ей вручить и мялся на пороге. Вообще-то заходить к клиентам возбранялось.

— Можете не разуваться, — донеслось из недр.

Он потоптался еще снаружи и перешагнул порог крошечной прихожей, обклеенной пластиковыми панельками, имитирующими кирпич. В прихожей было темновато, свет проникал сюда в основном из кухни. Он снял, придерживая другой ногой задник, кроссовки, пододвинул их в уголок, спрятал дырку в носке между пальцами и пошел на свет.

Хозяйка наклонилось над столом, досерверовывая фаршированные яйца. Маленький стол был густо уставлен розеточками с разнообразными салатами, судя по тарелкам, все угощение было рассчитано на четырех человек. На плите дымилась только что сваренная картошка, а рядом пригрелась мисочка, доверху наполненная аппетитными румяными котлетами. 

— А, садись, садись сюда, — сказала она ему приветливо, как старому знакомому, принимая из его рук пакет и отставляя на микроволновку. — Дверь запер?

— Н-н-нет, кажется, — он оглянулся на прихожую.

— Сиди-сиди, я все сделаю. А ты вино пока открой. Понимаешь, — она удалилась, чтобы исправить его оплошность, — гости не смогли прийти, а я и вино-то сама не открою, суставы болять. — Она так и сказала «болять».

Он нашел глазами бутылку с красным сухим, рядом с ней штопор и занялся делом.

— Меня Марьиванна зовут, — пригласительно представилась женщина.

— Андрей, — он пыхтел над бутылкой и не сразу понял, что произошло. Марьиванна издала тоненький звук, а потом мерно как будто бы застучала. Когда он справился с пробкой и протянул ей побежденную бутылку, увидел, что она плачет, закусив рукав своего черного платья.

— И сыночка моего Андрюшей звали, — она схватила со стола салфетку, решительно вытерла глаза и громко высморкалась. — Это все поминки по ему. Не пришел никто... не смог. Ну и ладно, ну и ничего, мы с тобой его помянем. Сейчас... давай-ка вон тарелочку. Сорок дней сегодня.

Марьиванна положила ему столько, что пока тарелка плыла в его руки с нее дважды с разных сторон что-то упало. 

— А водочка есть, — она затормозила над его бокалом бутылку с вином и посмотрела со значением, — мне нельзя, я вино только, — поскольку Андрей с набитым ртом промычал что-то невразумительное, она налила ему вино, — но, если что, ты говори.

Марьиванна взяла в руку свой бокал, как будто собиралась сказать тост, и замолчала, задумалась. Потом втряхнулась и отпила глоток.

— Он ведь знаешь каким был, Андрюшенька мой? Он добрый был, очень добрый. Как-то я его на коляске везла, не ходил он у меня, болели ножки, так его и возила до смерти... Тогда ему тринадцать лет было, да. И вот везу его, а под колеса кошка бездомная — облезлая, худющая. Я ей «куда под колеса» и отпихнула так, небольно. А Андрюша мой так расстроился, кричал на меня, даже ударить пытался, я увернулась. Кошку так ему жалко стало.

Андрей слушал, опустив глаза в тарелку, изредка кивая.

— У всех своя доброта, — неожиданно даже для себя произнес он.

— Да-да, — обрадовалась Марьиванна, — я же тоже не со зла тогда, а чтоб под колеса, чтоб не повредилась она, кошечка. Мы потом ее искать ходили, запаслись кормом, но так и не нашли, другим котам отдали. Ты кушай, кушай. Я тут болтаю, отвлекаю тебя. А твои родные где?

— Мать и три младших брата. В области.

— Навещаешь их?

Андрей вспомнил, как в последний его приезд очередной сожитель матери на глазах у мелких дал ей леща за подгоревшую кашу, и когда Андрей попытался за нее вступиться, она набросилась на него с кулаками и отборным матом.

— Неа, — он наколол котлету целиком и отправил в рот.

— А мы тоже с Андрюшенькой без отца. Он когда узнал, что Андрюшенька инвалидом будет всю жизнь, собрал вещи свои и уехал. И больше — все, не видели мы его. А два года назад сестра его позвонила и сказала, что умер. Сердце не выдержало. Переживал, видать. Конечно, своего сына оставить. Это ж как тяжело. Тоже был хороший. Веселый, ласковый. Цветы дарил. Давай — за упокой его души, — она требовательно приподняла и приблизила бокал к бокалу Андрея. — Упокой, Господи, душу раба твоего Алексия, прости ему пригрешения вольные и невольные и даруй ему Царствие Небесное.

Андрей выпил вина. В целом, он уже основательно наелся. И вообще-то, по-хорошему надо было возвращаться к работе, но он уютно устроился на этой маленькой кухне, пригрелся и никуда больше не хотел уходить.

— Андрюша, он рисовал красиво, драконов, девушек. Я покажу тебе потом, — сказала она доверительно. — И стихи писал. Сложные очень. Как-то даже в журнале специальном опубликовали. Я читала, грешным делом, ничего не поняла. Талант у него был. Ты ешь, ешь. Давай я тебе еще котлеток подложу, — она потянулась за его тарелкой.

— Нет-нет, спасибо, я уже наелся, — Андрей прикрыл рукой тарелку от посягательств. — Очень вкусно.

— Тогда давай за упокой души Андрюшеньки моего, сыночка моего, — Марьиванна наполнила бокалы. — Пусть ему там будет хорошо, тепло, сухо, спокойно, пусть будет лучше, чем здесь, — она снова судорожно заплакала, сожмурившись с такой силой, что больно было смотреть. — Пусть там лучше будет, раз тут ему так плохо было, что не захотел он остаться со мной. Маленький мой Андрюша, сыночек мой. — И она выпила весь бокал большими глотками, как воду или как лекарство. — Так люблю его, так люблю, сил нет, боль какая.

Андрей смотрел на нее и внутри поднималось странное чувство, природу которого он затруднялся определить. Ему вдруг страшно, как никогда раньше, захотелось, чтобы его тоже любили. Вот так сильно, до боли, до слез. Но никто в его жизни не любил его, никому он не был нужен. Ни матери, ни дуре Динке, никому на свете. И так ему стало грустно, а, может быть, он уже немного опьянел, что он тоже заплакал. Марьиванна поднялась со своего места и, не глядя (как только она поняла, что он заплакал? почувствовала как-то), обняла его. И так сидели они бесконечность. А потом как-то отпустило. Даже неловко стало. А потом они еще выпили, вспомнили о роллах, закусили и ими.

— Поздно уже как, — воскликнула Марьиванна, взглянув на микроволновочные часы.

— Да-да, пора мне, — засобирался Андрей.

— Что ты, куда там он пойдет. Час ночи. Никуда нельзя, сейчас я тебе постелю.

Марьиванна принесла Андрею банное полотенце зеленого цвета и домашнюю одежду — трикотажные черные брюки и майку с надписью «Поэзия или смерть».

— Вот это все чистое, не бойся, одевай.

Андрей взял и нетвердой походкой отправился в ванную.

Заснул он практически моментально. Давно уже он не лежал на чистом вкусно пахнущем белье, и так ему было хорошо, так хорошо...

Андрей проснулся. Солнце светило в комнату сквозь пыльно-бежевые занавески. Вошла Марьиванна с подносом, на котором стоял стакан с чаем в подстаканнике и тосты с сыром.

— Чай с лимончиком, как ты любишь, Андрюшенька, — проворковала Марьиванна и поспешно вышла.

Андрей привычным движением откинул одеяло и на руках перенес свое тело в рядом стоящее инвалидное кресло. Подъехал к компьютеру, включил его, пальцы сами бегло набрали пароль. Он отпил горячий сладкий чай из стакана и с удовольствием захрустел тостом. На тумбочке звякнул сообщением телефон. Андрей подъехал, взял телефон, просмотрел. Арслан писал ему про какой-то ключ. Не так. Какой-то Арслан писал ему про какой-то ключ. Надо было умыться. Андрей легко выехал из своей комнаты, проехал по коридору мимо желтого короба, криво нагнувшегося влево, и закрылся в ванной, чтобы приступить к утреннему туалету.