СКВЕРНЫЕ ДЕВОЧКИ (на конкурс)
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Пролог(2014й).
День1-й. Май 1989-го. Знакомство.
День2-й. Смуглянка.
День3-й. Люба-Носорог.
День 4-й. Винни.
День 5-й. Панама.
День 6-й. Анидаг.
День 7-й. Айва.
День 8-й. Оля-Клофелин.
День 9-й. Шкет.
День 10-й. Юля-Волына.
День 11-й. Алиса.
День 12-й. Белоснежка.
День 13-й. Сеня.
День 14-й. Финал и эпилог.
***
Пусть этот мир будет добр к нам.
ПРОЛОГ.
Снег, снег, снег.
То леса, то поля. Белое безмолвие. Только не гнетущее, а умиротворяющее. Страна Суоми — Финляндия — встретила вселенским снегопадом и приятным немноголюдьем. По обе стороны трассы ослепительная снежная красота. Изредка попадаются домики, расцвеченные рождественскими гирляндами. И сыплет, сыплет снег.
Что может быть лучше двухнедельного новогоднего безделья, когда все каникулы ещё впереди. Город с его заботами где-то далеко, и все мысли только об отдыхе — в уединении, в простенькой лесной избушке. Правда, простенькой по финским меркам. Деловитые чухонцы умеют создать комфорт в самой дикой и безлюдной тайге.
Проехали по трассе от границы уже километров сто. Ориентир — дорога на Йоэнсуу, а дальше путаница поворотов по лесным дорогам.
Странное название: Йоэн — суу. Если переводить буквально, какая-то нелепица: рот реки. А на самом деле, устье реки. В каждом языке есть свои каламбуры и трудности перевода.
Иногда ворочаются вялые мысли о работе, но тут же их отгоняю. Всё равно, мобильник отключен, роуминга нет, так что клиенты побоку.
Считайте, что на две недели я провалился в берлогу. Проснусь в январе.
Расслабляться в дороге, знаете ли, приятнейшее занятие. Разумеется, когда не сам за рулём. Стыдно признаться, благоверная управляется с этим делом увереннее меня, даже получает от этого удовольствие. Поскольку мне в путешествии больше нравится роль пассажира и бездельника, надеюсь, удовольствие взаимное.
Блаженство: то дремлешь, то любуешься пейзажем за окном.
Однако снегопад разыгрался не на шутку. Пока плутали по навигатору (поверните налево, поверните направо, вы ушли с маршрута), всю округу занесло. И тут наш говорящий автопилот, как по заказу, заглючил, последний раз чихнул, и сдох.
Остались мы без навигатора. Впрочем, очистительной техники стало попадаться на пути больше, чем встречных машин. Цивилизация. Сейчас расчистят дороги, у финнов это быстро. Да и мы непременно выйдем на правильный путь. Поплутаем немного, и выйдем. Адвокат — он в десяти заповедях тринадцать лазеек найдёт, а правильную дорогу и подавно...
Вот впереди светится разноцветными огоньками придорожное кафе. Самое время сделать привал, кофе-паузу.
Паркуемся. Поднимаемся на крыльцо, заходим в тепло, топая у порога ногами и стряхивая снег. Внутри мило и уютно, для такого кафе очень даже. Из посетителей только мы, и парочка за столиком в углу, тихо и нежно воркующая друг с другом.
За стойкой бара крупная финка лет сорока, в облике которой что-то уловимо знакомое. Но вот что именно — убей Бог, не вспомнить. Наверное, просто напоминает кого-то.
Благоверная располагается за столиком, намекнув, что пришла пора и мне немного потрудиться, поухаживать за дамой: вроде немного лопочешь по-фински, так пойди закажи кофе.
Подойдя к стойке, вяло пытаюсь что-то сформулировать (тот ещё чухонец).
Барменша с интересом смотрит, и вдруг насмешливо говорит на чистом почти русском:
— Да не напрягайтесь, Виктор Николаевич. Чайку-кофейку? Тере — здравствуйте, гражданин начальник, не узнаёте?
Хотел бы я видеть со стороны своё лицо в этот момент. Лихорадочно работает «вспоминалка».
Вспомнил таки: из далёкого восемьдесят девятого на меня смотрит бывшая подопечная — воспитанница Мещерской колонии для малолеток Пилле Ыунапуу, статья 88 УК, срок два года.
***
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. МАЙ 1989-го.
ЗНАКОМСТВО.
- Левой, бандерлоги, чётче левой!! — режет слух звонкий девичий вопль, и как эхо, в плац впечатываются десятка полтора марширующих пар ног...
За спиной лязгает зарешёченная дверь, и в сопровождении хмурой женщины-майора я оказываюсь на месте будущей воспитательской стажировки — в карантине Мещерской колонии для преступниц-малолеток.
Карантин — помещение для новеньких. Приземистый одноэтажный кирпичный барак рядом с КПП. Вмещает узкий коридор, несколько камер, сдвоенную комнату ПВР (воспитательскую с телевизионкой), медкабинет. Примыкает отдельный блок ДИЗО (штрафные камеры) и прогулочный дворик- тесный, как загон для зверей.
Из окна воспитательской видна зона. Что внутри что снаружи — напоминает по форме пенал. По площади — провинциальный заводик. Но чистенько. Контингент — четыре отряда, четыреста несовершеннолетних «осУжденных женского пола», или, как официально именует их закон, воспитанниц. Неофициально — «маленькие бандитки» — так ласково называет их персонал. Как эти узницы умудряются отбывать отмеренные приговорами годы на такой территории — загадка.
По пути от КПП к карантину — плакат с крупными буквами: «Воспитанница, помни: твоё пребывание здесь должно быть последним!»
— Юридический факультет университета? Надо же, какого серьёзного кадра нам прислали. Ты работать-то у нас будешь? Или так, перекантоваться на пару месяцев? — недоверчиво смотрит на меня майор Светлана, держа в руках диплом. — Без обид, конечно, но ваши выпускники тут особо не задерживаются. Работа непрестижная, неохотно к нам идут...
Сам-то откуда?- смягчается она.
— Из Ленинграда.
— Ясно, город на Неве. Питерцы — они культурные, сплошь либералы...
Мой наставник Светлана Карповна (во отчество!) полушутя-полусерьёзно вводит в курс дела, объясняет местные порядки. Из окна воспитательской хороший обзор на плац. Туда-сюда строем топчутся-маршируют человек двадцать маленьких зэчек в одинаковых платьях в сине-белый ромбик. До нас доносится хоровое, несколько заунывное «светит незнакомая звезда».
— Четче левой! — командует старшая (выше почти на голову всех остальных). Казенные платьишки смотрятся на сером фоне неожиданно ярко. Чуть поодаль в стороне юная узница, отбросив веник и забив на подметание, играет веточкой с котенком(детский сад, ей богу). Нежная зелень немногочисленных деревьев приятно оживляет вид. Солнышко упрямо лезет через оконную решётку. Несмотря ни на что, весна однако...
— Твоё рабочее место- карантин, тут пока и находись — возвращает к реальности голос Светланы. Новенькие размещены в трёх камерах. Здесь им за две недели объяснят порядки в колонии, что такое хорошо, что плохо, и что принудительный труд на пользу общества облагораживает человека. Слушай и запоминай, что делают и говорят сотрудники. Вникай. Учреждение режимное. Всю эту ораву надо держать в повиновении. Это с виду пионерлагерь. На самом деле здесь преступницы. Даже убийцы есть.
Поэтому за пределы карантина без сопровождающих ни ногой. Человек ты новый, вот и работай пока с новенькими. Здесь относительно спокойно. А в зоне их четыреста засиженных, есть взрослые, оставленные до двадцати одного года. Считай твои ровесницы, гормон играет. Зажмут в тёмном углу — забудешь как звали. Что усмехаешься? Каждый новый человек в зоне — событие. Мужчина особенно. Персонал преимущественно женский, вашего брата по пальцам пересчитать.
В недозволенные связи с контингентом не лезь, неприятностей потом не оберёшься. Кадрить будут по полной, тем более, одет по гражданке, вроде как вольный, да ещё молодой.
Сколько, говоришь, годков? Двадцать пять? Самый тот возраст. Женат? Нет? Ну дела... Срочную-то хоть отслужил?
— Да.
— Ну вот и отлично, значит, быстро освоишься. Служба тут организована почти по-военному. Официально заправляют воспитатели, учреждение воспитательное. Так что гордись: работаешь на главном участке, в доблестной политчасти. Есть ещё режим и оперчасть. Режим их строит, считает и охраняет. Оперчасть — местная контрразведка, измену выявляет и предотвращает.
Наша задача их исправить и перевоспитать, вернуть обществу полезными гражданами. Знаешь, как называется такой процесс по-научному? Формирование позитивных установок на правопослушное поведение. Сильно звучит? То-то. Вот тут в карантине и начнем формировать негативное отношение к содеянному. Прямо сегодня. Вопросы есть?
— Что такое актив?
— Уже наслышан? Считай, главный инструмент перевоспитания. Наши помощники из заключённых. Боремся с преступным миром его же руками. Воспитание через коллектив — система Макаренко в действии. Пример ты наблюдал из окна: виновата одна — маршируют все. Под руководством актива. Для залётных любимое занятие — строевая на плацу. До провинившихся быстро доходит, как тут надо жить и работать. Нормальные товарки, оставшись из-за одной дуры без кино, объяснят ей всё в популярной форме.
Светлане где-то под сорок, в теле, светловолосая, простое веснушчатое лицо. Ни добрая, ни злая. Но поразительно меняется в зависимости от ситуации. То спокойная, юморная, расслабленная. То вдруг энергичная, стремительная, собранная, жёсткая.
Умная. Доходчиво и понятно разъясняет все тонкости ремесла. Профессионал, одним словом...
— Да, вот ещё что. Дети они только с виду. Есть коварные и хитрые. Маленькие женщины.
Сейчас начнут проверять тебя на прочность, не ведись. Сурового начальника из себя не строй, но и на голову влезть не позволяй. Мой совет: относись к ним избирательно, будут уважать.
Заходит оперативница-капитан, бросает на стол увесистую пачку личных дел:
— Привет, Светлана. Принимайте пополнение. Дюжина. Три отрицалы, шесть пацанок, две кандидатки в машки, одна шкура.
— Склонницы есть?
— Трое: к самоубийству, членовредительству, дезорганизации.
— А враждующие?
— Двое — Числова и Арапова. Перегрызлись в Столыпине. Сейчас по разным камерам.
Слегка ошарашенный, тупо пытаюсь осмыслить услышанное.
— Ну что, всё понял, студент? — смеется Светлана — Да ладно, расслабься, сейчас переведу. Тюремная субкультура. Эти премудрости в универе не преподают. Для того и проходишь здесь стажировку. Это только внешне они безликая масса. На самом деле тут своя иерархия. Отрицалы — это блатные, не признаЮт режим. В основном ранее судимые — главные проблемы от них. Здесь они в третьей камере — малолетние рецидивистки, одна раньше у нас уже сидела, залетела по новой, наш воспитательский брак.
Пацанки — это нейтральные. Нормальные девчонки, не путаются с блатными, в актив тоже особо не рвутся, но держатся с достоинством, отбывают без нарушений. Таких большинство.
Машки — трусихи, дурочки и неряхи. Платья мешком, за собой не следят.
— А шкуры кто такие?
— Отверженные, низшая каста: «крысы», пойманные на воровстве у своих, детоубийцы, грязнули, венерички по сто пятнадцатой статье.
— А что за Столыпин?
— Конвойный вагон так на жаргоне называется, две новенькие там поцапались, пока сюда их везли.
— А склонницы — это кто?
— Профилактический учёт оперчасти. Те кто чудить любят: как сбежать, либо мастырку себе сделать — от работы отлынить, в медчасти поваляться. Видишь красную полосу на деле? Означает склонница. Склонна к побегу, например. А мастырка — это членовредительство, — упреждает мой вопрос Светлана. И добавляет:
— Ты вопросами не сыпь, как почемучка, больше молчи, слушай и запоминай, многое и сам поймёшь, без подсказок.
Оперативница, невысокая моложавая брюнетка, этакая женщина-вамп с ярко накрашенными губами, снисходительно усмехаясь, с интересом слушает наш диалог. Потом представляется:
— Жанна Олеговна.
— Виктор Николаевич.
— Очприятно. Куришь, нет? На «ты» можно?
Жанна затягивается, артистично пускает дымок, и изучающе смотрит. Под её пронзительным взглядом становится как-то неловко:
— Откуда ж к нам такого симпатичного дяденьку занесло, как бы не склонили тебя, Виктор Николаевич, к неслужебным связям наши простигосподи. Да шучу-шучу... Ты теперь наш коллега, а честные коллеги вне подозрений. Надолго к нам?
— Как понравится.
— Понравится, этап прибыл ещё тот, соскучиться не дадут. Порадуют тебя душевным стриптизом. Им дай волю — и настоящим бы порадовали...
Мудрая Светлана меняет тему:
— Модное каре, у кого стриглась, Олеговна?
— У Ермолаевой со второго отряда, она классно стрижёт.
— Ну вот, докатились: неслужебный контакт оперчасти со спецконтингентом. Да ещё в каком отряде — сплошные залётные.
— Ой не говори, Карповна, спалила ты меня, что подумает обо мне Виктор Николаевич, как мне теперь с этим жить...
Вот так, шутками-прибаутками, постепенно налаживается контакт . Определённо нравятся мне наставницы.
Светлана плавно переходит к служебным делам:
— В целом-то что за контингент прибыл? Толковые есть?
— Кандидатуры в актив подбираешь? Человекообразных только две — Пономарёва и Лисовская. Ну ещё эстонка эта с жуткой фамилией- тоже вроде ничего, вменяемая, хоть и разговаривает забавно. С отрицалами всё ясно. Остальные мутные, либо никакие. Изучать надо.
— Вот и изучим с Виктором Николаевичем за полмесяца. Согласись, Жанна Олеговна, в каждом человеке можно найти хорошее, правда?
— Можно, если как следует обыскать...
— Ну что, стажер, совершим обход, познакомимся с новым пополнением? — приглашает Светлана.
Нас сопровождает старшина-постовая Эмма — дородная крашеная блондинка лет сорока с тяжёлым взглядом, гордой поступью и уверенными, неторопливыми движениями.
— А это дневальная карантина, Нина Кострова, взрослая — указывает в коридоре Светлана на мрачноватую осанистую девицу в казенном платье. Бытовые вопросы решай через неё.
Открываем первую камеру.
Выстраиваются забавного вида коротышки: две в сине-белых лагерных платьях, третья, взъерошенная, в трусах и майке — этакий Гаврош. Лица детские, испуганные.
— Гражданка воспитатель, в камере содержатся три воспитанницы, жалоб, заявлений нет — пищит смазливая дежурная, похожая на карликовую Мерилин Монро — Докладывает дежурная по камере Белова.
— Молодец, не зря в СИЗО была, научилась рапортовать. Сколько годков, откуда? — обращается Светлана к дежурной.
— Шестнадцать, из Смоленска.
— За что сидишь?
— Сто сорок пятая.
— Такая маленькая, и грабёж?... А ты за что? — Светлана обращается к смуглой приземистой девице.
— Убийство... — полушёпотом отвечает смуглая, и порывается что-то добавить к сказанному.
— Ладно, позже выведу, пообщаемся — прерывает Светлана. Обращается к Гаврошу:
— Сколько лет, как звать?
— Четырнадцать. Сеня.
— Как-как? Ну-ка по форме доложи.
— Воспитанница Сенчукова.
— Другое дело. Тебя-то за что?
— По сто сорок четвертой.
— Групповая кража, наверное?
Сеня робко кивает.
— А чего без платья-то, дочка? — насмешливо интересуется Светлана.
— Можно на ушко?- косится на меня Сеня.
— Ну давай посекретничаем.
Выслушав малявку, оборачивается к Эмме:
— Распорядись, чтобы дневальная дала в камеру вату... Мыло есть, постиралась?- снова обращается наставница к голоногой.
— Да.
-Завтра чтоб по форме была, ясно?
— Ясно.
Светлана объявляет:
— На время карантина наряду со мной вашим воспитателем будет Виктор Николаевич Соломин. Вопросы есть, нет? Чудненько, идём к следующим.
На выходе из камеры тихо спрашиваю Светлану:
— А чего она шептала?
— Женщина у тебя есть, мужчина?- смотрит как на дурака.
— Ну да.
— Провода. Про девочкины дни в курсе?
— Про какие дни??
— Про месячные, стажёр, какого чёрта вопросы глупые задаешь — И сразу переводит разговор в нужное русло — Смуглую запомнил? Ребёнка своего убила, состояние угнетенное, склонница, как бы не порешила себя, глаз за ней нужен. Сокамерницы дуры малахольные, не предотвратят в случае чего. Кого-то из нормальных перевести к ним надо...
Заходим в двойку.
Вскакивают, суетятся, второпях натягивают платья. Толкаясь, выстраиваются по росту. Эти явно взрослее, смотрят осмысленно. Самая маленькая напоминает недомерков из предыдущей камеры. Но только ростом. У этой взгляд весёлый, озорной, с хитринкой. Никакого испуга.
«Пацанки» — мелькает в голове.
Старшая, породистая, с бледным лицом, большеглазая девушка, докладывает:
— Гражданка майор, в камере содержатся шесть воспитанниц — довольно уверенно перечисляет фамилии, статьи, сроки — докладывает дежурная по камере Лисовская.
— Второходка?- интересуется Светлана.
— Нет, первоходка, несколько месяцев отбыла в Шаховской ВТК, а потом её расформировали.
— Ах да, есть в личном деле.
Наше внимание привлекает неприязненно взирающая рослая девица с крупным носом и синим фингалом под глазом. Судя по всему, на что-то налетела.
— Откуда синяк?- интересуется Светлана.
— Упала в Столыпине, ударилась — хмуро отвечает девица.
— Как фамилия?
— Арапова.
— Статья?
— В деле всё есть, начальница — огрызается хамоватая зэчка.
— Ладно, разберемся — решает не обострять Светлана — Представьтесь- обращается к следующей — крупной белобрысой девчонке с косичками.
— Воспитанница Пилле Ыунапуу из Нарвы, статья 88-я, срок 2 года! — звонко с акцентом рапортует белобрысая, выделяя И в своём необычном имени.
— Ого, валюта, госпреступление, у нас это редкость. Да и фамилия у тебя интересная, назови-ка ещё раз по буквам.
Эстонка повторяет. В камере сдержанные смешки. Дежурная шикает, все замолкают.
— Запомню — улыбается Светлана. — Тебя за что, как фамилия? — обращается к неприметной хрупкой девушке, стоящей рядом с эстонкой.
— Ильюшина, разбой, соучастие в убийстве трёх человек — спокойно отвечает хрупкая.
В камере повисает тишина.
— Да, однако этап прибыл — вздыхает Светлана — Жалобы, заявления есть?
— А в телевизионку когда выведут?- спрашивает русоволосая девушка с лицом актрисы Купченко.
— Представьтесь — прерывает Светлана.
— Извините. Воспитанница Пономарева, статья 102-я, срок восемь лет.
— Убийство, у тебя??- удивляется Светлана.
— Так получилось.
— У всех так получилось, потому и оказались здесь — замечает моя наставница — Ладно, за две недели с каждой индивидуально познакомимся. На время карантина вашим воспитателем наряду со мной будет Виктор Николаевич Соломин — представляет меня.
— Вик-Ник-Сол- прорезается чей-то шкодливый голосок.
— Это кто там такая умная — усмехается Светлана в адрес коротышки — как звать, дочка?
— Воспитанница Шакелина.
— Думаешь, в сказку попала?
— А то, новые знакомства, новые связи.
По камере прокатывается смешок. Но дежурная прикрикивает:
— Шкет, придержи язык!
— Вопрос можно, Светлана Карповна?- разряжает обстановку приятная Пономарева.
— Можно.
— А откуда Виктор Николаевич?
— Из Ленинграда — отвечаю за себя.
— Я тоже, только из области — обрадованно говорит Пономарёва.
— А откуда именно?- интересуюсь.
— Из Тосно, слыхали?
— Слыхал.
— Ладно, — закругляет Светлана — девушки занимаются по распорядку, всем прочесть и выучить правила ИТУ на стене, в телевизионку вечером выведем — И неожиданно обращается к Пономарёвой — собирайся с вещами, переведем тебя в единицу.
— Наставницей к машкам — раздается голосок неугомонного Шкета.
— Ну как впечатление? — интересуется Светлана в коридоре.
— Детский сад какой-то.
— Ну это всё были девочки-цветочки. А теперь ягодки. Держись, стажер. Идём к судимым.
Заходим в тройку. Полный контраст с предыдущими. Четко по ранжиру выстраиваются три девицы, ну никак не похожие на малолеток, встреть на улице — принял бы за ровесниц. Рослые, форменные платья сидят как влитые. Все трое раскованы, взирают смело, со смешинкой, дерзко, по-взрослому. Прям не девочки, но женщины. Бабы.
Старшая, русоволосая, грузноватая в бёдрах девица, рапортует:
— Гражданка воспитатель, в камере содержатся три воспитанницы — Архипова Ирина, Числова Юлия, Айвазян Маргарита — затем бойко перечисляет статьи, сроки, прежние судимости свои и товарок — докладывает дежурная по камере Архипова.
— Ну здравствуй, старая знакомая, полгода как откинулась, и опять к нам?
— А куда ж мне, как не к вам?
— Ну в Оскол, например.
— Чур меня, Светлана Карповна, в «Оскале» до освобождения не доживу, не мой лагерь.
Светлана поворачивается к высокой шатенке спортивного сложения:
— Как звать?
— Числова. Юлия.
— Статья?
-146-я, разбой.
— Что произошло в Столыпине между тобой и Араповой, Юля?
— Не при делах, она сама упала — отвечает на голубом глазу Числова.
— Глазом на кулак?
— Да нет, случайное падение, все видели — отвечает не моргнув.
— Ладушки, разберёмся. На время карантина вашим воспитателем наряду со мной будет Виктор Николаевич Соломин — объявляет Светлана.
Раздаётся дружно-протяжное «Ооо!!»
— Бабы, держите меня семеро — куражится зеленоглазая брюнетка (судя по всему, Айвазян) — с таким воспитателем первая встану на путь исправления.
— Вот и чудненько, закрепим тебя индивидуально за Виктором Николаевичем, откроешь ему душу.
— Непременно, Светлана Карповна, у меня такой запас нерастраченной нежности...
— Свою нежность для вольных побереги. Виктор Николаевич мужчина строгий. Но справедливый. С ним только по делу, никаких ля-ля. Ладно, пошутили, хватит. Жалобы-заявления есть?
— Нет — отвечает за всех Архипова.
— Так уж и нет?
— А мы все вопросы через Эмму Петровну порешаем.
— Ну-ну.
— Что за «Оскал»?- тихо спрашиваю Светлану на выходе.
— Показательная малолетка в Новом Осколе, всю нашу отрицаловку этой зоной пугаем — И тихо добавляет — задержись, послушай, как Эмма с ними разговаривает. Грубовато, но есть чему поучиться.
Как только удаляется Светлана, блатная троица дружно повисает на ушах у Эммы.
Архипова, придерживая закрывающуюся дверь, ноет:
— Эммочка Петровна, не закрывайте, пожалуйста. Сигаретку бы, а? Одну на всех, будьте человеком. Последнюю швабру скурили.
Эмма непробиваема:
— Запрещено режимом, сама знаешь, не первый раз замужем. Что ещё?
— Иголку, зашиться — шустро просит Числова.
Эмма неторопливо снимает берет, вытаскивает иглу:
— Держи, вернёшь.
— Таблеточек от головы, а? — снова заискивающе скулит Архипова.
Эмма усмехается, достает из кармана пластинку, отламывает таблетку, протягивает :
— На.
— А чего так мало?
— Прокурор добавит. Что ещё?
— В телевизионку когда? — уныло интересуется настырная попрошайка с таблеткой во рту.
— По распорядку, воспитатель велит — выведу.
Неожиданно встревает Айвазян:
— Журнальчик у Вас на посту красивый с картинками — почитать можа? Мы вернём, честно-честно.
Эмма одаряет нахалку тяжёлым взглядом, ставит жирную точку:
— А мужика вам не надо?- И толкает дверь ногой. Сквозь лязганье проворачивающегося ключа, из камеры блатных грохает задорный, помноженный на три, гогот.
Да уж, есть чему поучиться...
За разговорами о тонкостях тюремной педагогики, засиделись с наставницей в воспитательской допоздна. Из окна наблюдаем интересную картинку: по плацу идёт-колышется многочисленный строй сине-белых платьиц в клуб — смотреть кино. Навстречу табуном маршируют лишённые культурного досуга любительницы строевых занятий. Вдруг унылое пение " Надежды" прерывается злым воплем какой-то залётной:
— Второй отряд, всеобщее презрение первому отряду! — И сразу хором раздаётся завистливое, протяжное и звонкое
— УУУ, ССУКИ!!
ДЕНЬ ВТОРОЙ.
СМУГЛЯНКА.
Клава Березовская из Воронежа. 17 лет. Коренастая запуганная полуцыганка. Даже не верится, что фактически уже была матерью. Приговорена к 5 годам за детоубийство.
Из приговора:
«Находясь в квартире по месту жительства, родила жизнеспособную доношенную девочку... Самостоятельно перерезав пуповину, выбросила ребенка с 12 этажа... Смерть новорождённой последовала от множественных переломов, повреждений внутренних органов, не совместимых с жизнью...
На момент преступления, могла отдавать отчет своим действиям и руководить ими. Аффекта не усматривается. Аффективная суженность сознания исключает запоминание в деталях последовательности происшедшего. Однако, испытуемая дала на следствии подробные показания... Вменяема. Но психолого-психиатрической экспертизой отмечено отставание в умственном развитии...»
Характеристика из СИЗО: «тихая, депрессивная, замкнутая, подвергалась притеснениям со стороны сокамерниц, в связи с чем была переведена в камеру к взрослым. Угнетена содеянным. Склонна к самоубийству».
Робкая, забитая, переминаясь с ноги на ногу и глупо улыбаясь, стоит перед нами в воспитательской.
— Ты чего лыбишься с твоей-то статьей, дебилка, что ли? — наезжает на новенькую оперативница Жанна.
— Да ладно, — смягчает ситуацию Светлана — вроде экспертизой не признана, хотя с психикой проблемы есть — Обращается к Березовской — Ты зачем это сделала?
— Кормить нечем, мужу она не нужна. Боялась, что муж бросит.
— А муж что, не в состоянии прокормить?
— У него тоже работы нет.
— Ясно: муж объелся груш. Просьбы есть?
— Когда в зону выйдем, можно меня к спокойным девочкам, которые не злые?
— Тут все злые, это малолетка. Здесь не СИЗО, со взрослыми тебя держать не имеем права.
— Я боюсь в зону, Светлана Карповна. Мне одна девочка во взрослой камере сказала, что я тут буду жить унИженкой...
— Да не хнычь, Березовская, — снова вклинивается Жанна — никто тебя не тронет. Я проведу работу. Но и в семью нормальные девчонки с твоей статьёй не примут, сама должна понимать. Надеюсь, избавилась от мысли руки на себя наложить? Нам здесь ЧП не нужны. Ну-ну, не реви. Ступай в камеру. Держись Пономарёвой, она в обиду не даст.
Остаёмся втроём в тягостном молчании. Паузу прерывает Светлана:
— Сколько детоубийц тут было, всё равно привыкнуть не могу.
Жанна о своём:
— За забором пусть хоть сразу удавится, а здесь нужна живой. Хотя сама б её удавила.
— На пару с муженьком-уродом — уточняет Светлана — Малышку жаль, не вернёшь...
Смотрю телевизор в воспитательской:
— «Главное нАчать, и процесс пойдёт...» — убеждает с телеэкрана вождь с географическим пятном на лысине.
Входит Светлана с большой пачкой писем в руках:
— Исправительный кодекс хорошо знаешь, юрист? Что там про переписку осуждённых сказано?
— Что подвергается цензуре.
— Молодец, вот и подвергни, займись делом. Что лишнее — зачирикай авторучкой. Чего морщишься, не нравится читать чужие письма?
— А кому нравится?
— Это не девочки-ромашки, преступницы, объясняла уже. С вольным уголовным миром почти все связаны. Поэтому даже в письмах может быть информация запретного характера: это перепрячь, этого запугай, этому наваляй. Бывает, это пишут не напрямую, а завуалированно. Такие письма отдавай Жанне, она разберётся.
Хотя, если честно, криминальная информация в легальной переписке редко встречается. Важнее другое. Бывает такая бытовуха, что хуже криминала. Из-за одного такого письма девчонку едва успели из петли вытащить.
— Это как?
— А вот так. Представь, получает наша сиделица от мамы родной письмо: мол, какого чёрта ты, сука, мне пишешь. Не пиши и не скули. 15 лет своей жизни я на тебя, тварь неблагодарную, потратила, растила, кормила, воспитывала, а ты в тюрьму попала. Загнись ты там и удавись, можешь вообще оттуда не выходить, чтоб я тебя не видела. Считай, матери у тебя нет.
Усвоил всю важность цензуры? Работай.
— «Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома... На месте стой, раз-два!» — слышится с плаца. Выглядываю в окно. Строй пигалиц в казённых платьях перед каким-то усатым офицером с красной повязкой на рукаве.
— Гражданин капитан, второе отделение второго отряда проходит занятия по строевой подготовке — тонким голоском рапортует старшая.
— Здравствуйте воспитанницы! —бодро приветствует усатый.
— Здравия желаем!
— Хорошо здороваетесь!
— Твердо стоим на пути исправления!
— Это они ДПНКа приветствуют — проясняет ситуацию Светлана.
-А кто такой ДПНКа?
— Дежурный по колонии, режимник.
Приятный тёплый вечер, и чарующий запах сирени из окна. На столе изрядно потрёпанная пачка писем.
— Что грустишь, стажёр, о чём задумался?- Светлана смотрит изучающе.
— Зачем все эти пацанки-машки, вся эта их блатная иерархия, какой в этом смысл?
— Такой же как в армейской дедовщине. Они так выживают — более сильные за счёт более слабых. Самоорганизация. Естественный отбор. Закон любого изолированного однополого социума. Бабье царство общего режима. Правда, у взрослых зэчек такой иерархии нет, только у малолеток.
— Почему?
— Потому что здесь собраны незрелые особи, в большинстве не знавшие ни материнства, ни замужества, ни нормальной родительской любви. Нет позитивного жизненного опыта — нет иммунитета к жестокости. Каждая вторая — психопатка с дурной наследственностью. Их никто по-человечески не любил, не жалел, вот и они никого не жалеют, кошмарят друг друга, вымещают.
— Лично мне большинство жалко.
— Не спеши с выводами. Они и в самом деле разные, но много ли ты их видел. А потерпевших не жалко? Четыре убийцы в карантине, забыл? Завтра сделаем тебе прививку от гуманизма.
— Какую?
— Увидишь.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ.
ЛЮБА- НОСОРОГ (прививка от гуманизма).
Арапова Любовь из Москвы. Через месяц исполнится 18. Статья 102 пункт Б уголовного кодекса. Приговорена к 10 годам за убийство из хулиганских побуждений. Крепко сбитая, телесно развитая, темноволосая. Портит крупный нос.
Матери нет. Отец в ЛТП (профилакторий для лиц, страдающих алкоголизмом).
Из приговора: «Убила девочку 7-ми лет из хулиганских побуждений. Находясь в состоянии опьянения, употребив большое количество спиртного (водка, пиво), отправляла естественные надобности рядом с детской площадкой. На замечание ребенка «нехорошая тетя» отреагировала неадекватно: повалила девочку на землю, била ногами в голову, прыгала на грудной клетке... причинив открытую черепно-мозговую травму... множественные переломы ребер, двусторонний пневмоторакс, разрывы внутренних органов... Пострадавшая, не приходя в сознание, скончалась в реанимации...
Экспертизой подсудимая признана вменяемой, но выявлены психопатические черты личности...
Вину не признала, ущерб не возместила, извинения матери погибшей не принесла.
На предварительном следствии и в суде вела себя вызывающе. В период нахождения под стражей в СИЗО постоянно нарушала режим, за что водворялась в карцер. Учитывая личность, поведение, отсутствие раскаяния, наличие условной судимости, суд полагает необходимым назначить максимальный для несовершеннолетней срок — 10 лет лишения свободы».
Характеристика из СИЗО: «Склонна к агрессии, шантажному членовредительству. Неоднократно избивала сокамерниц. Водворялась в карцер за избиение взрослой заключенной-наставницы. Ранее судима условно по 206-й статье (хулиганство)» — зачитывает вслух страницы личного дела Светлана.
Носорог, стоя перед нами, выслушивает всё с отсутствующим видом. Сонно прот