ГОД СОБАКИ. ПОВЕСТЬ. (на конкурс)

Трофим никогда не был ни шумным, ни общительным. Сколько его помнили в поселке от первоклашки и до женитьбы, всегда тихий и смирный, он любил уединение и спокойное течение времени. То стоит где-нибудь от шумной компании в сторонке и наблюдает за течением жизни вокруг; то, как часовой механизм, многократно повторяя одни и те же движения, молча, делает нудную работу, совсем не отвлекаясь ни на разговоры, ни на созерцание; то затихает в уголке и думает-думает, будто спит. Какой-то весь чистый, как из другого мира. Другого уже давно бы затюкали[1] и затерли своими острыми и обидными подковырками и насмешками односельцы, но Трофима не трогали, побаивались. Пробовали, правда, некоторые по молодости, но обожглись.

Нет, нет! Не было ни драк, ни запугиваний, ни криков. Во всех этих случаях Трофим некоторое время терпел, молчал и не реагировал. Потом, когда эти приставания и насмешки становились невмоготу, подходил к обидчику, брал его за руки, прижимал их ладонями к туловищу и долго, молча, смотрел в глаза смельчаку. И не было еще ни одного, кто бы вырвался или продолжил после этой процедуры свое дурное домогание. Кое-кто делился потом впечатлениями: «И откуда у него такая силища?! Чем больше сопротивляешься и напрягаешься, тем крепче он сжимает. Будто тиски закручивает…».

Почти незаметно Трофим окончил школу, отслужил в армии, вернулся в колхоз и работал на тракторе. Также тихо и спокойно, молча, отмахивался от похвалы и наград. На удивление всего поселка, отдельно от родителей, возвел себе дом, обустроил усадьбу и неожиданно, без принятых в этих краях обычаев и прелюдий, женился. Да и женился по-особому…

Была в их поселке такая-себе немножко не своя, Дарья-уборщица: одинокая, серенькая и запуганная, бегала и убирала в школе, сельсовете и конторе. Жалели Дарью все сельчане. Она, кроме своей странности, еще и воспитывала единственную дочь Глашу… Так вот беда этой семьи была в том, что Глаша была полностью незрячей. Милое, светловолосое создание совсем не видело мира, а только всегда мягко и грустно улыбалось навстречу его окружению.

Рассказывали, что в молодости Дарья была первой красавицей, только и успевала женихов от своего двора отваживать, как появилась в их таежных краях бригада геологов из Москвы и один из них, балагур и баянист, увидел Дарью. Короткой вспышкой пронеслась горячая любовь, забурлил и одобрительной, и завистливой молвой поселок, что к осени уедет Дарья в саму Москву, как одним оглушительным и страшно горьким хлопком все сломалось − погиб Мишка-геолог, так звали баяниста, вытаскивая двоих своих из страшной прорвы. Вытащил, а сам не удержался…

Черным мгновением пронеслась по поселку эта жуткая весть, побила, побила человеческие чувства и унеслась, оставив Дарью уже другой − горестной и надломленной. Через время она родила крепкую, здоровую на вид девочку. Только тот безжалостный удар судьбы не только Дарью надломил, а достал и маленькое зернышко внутри нее, еще там опалив два прекрасных серых окошка в жизнь.

Никто и никогда не видел Дарью плачущей. Она, будто заведенная, работала, ухаживала за дочкой и снова без перерывов и усталости работала. Кто-то даже проговорился, что тянется бедная и вкладывается только в одно − собрать деньги и отвезти дитя к докторам в Москву, вылечить. Но время шло, с деньгами не складывалось, а Глаша, так звали слепую, росла, улыбалась миру и надеялась.

Вот, когда Глаше исполнилось шестнадцать, в их доме и появился Трофим. Молча, согнулся и, остерегаясь зацепить головой за низкий потолок, прошел к столу, сел на лавку. Окинул взглядом крохотный объем старой избы, остановился и засветился лицом, глядя в бледную улыбку слепой, взглянул в испуганные глазницы Дарьи.

− Вот что, Дарья Андреевна, забираю я вас обеих к себе в новый дом. И вам будет легче, и моей душе спокойнее будет.

− Так это ты что, Трофим, сватаешься, или как? − Нашлась с вопросом хозяйка. − Так зачем тебе сразу две обузы: старая и никчемная, и молодая, слепая?

− Как хотите, так и понимайте. Только я готов жениться на Глафире, когда она прозреет, увидит все и даст согласие. А сейчас собирайтесь и пошли, я и так много сказал.

В тот же день Трофим перевез мать с дочерью в свой дом, отдал им две самые лучшие комнаты, так же упорно продолжал трудиться, а на вопросы соседей и знакомых о женитьбе только односложно и утвердительно отвечал: «Да, женился…».

В действительности же они продолжали жить отдельно, только у Дарьи с дочерью появился некоторый достаток и деньги, которые им до копейки отдавал Трофим. Молчаливый уговор утверждал: это на операцию!

Со временем и дома, и на людях слепая со своей неизменной улыбкой называла Трофима: «Тронь!», а он отзывался на это краснеющим лицом, потеплевшими глазами и протянутой навстречу для поддержки рукой. Но не больше. В целом же это было как между братом и сестрой, что не раз отмечали для себя и со стороны, в подтверждение чего выбрасывая главный аргумент: «Вот почти два года они вместе, а детей нет».

И это было правдой. Трофим работал, Дарья − тоже, вели хозяйство вместе. Но только один Трофим иногда сам себе отмечал, как прекрасна его юная слепая, как ему просто хочется ее видеть и слышать, какое это счастье чувствовать ее присутствие в доме.

Все может быть и состоялось бы, но беда достала уже не только их семью, а всю страну − развалился Союз, оказался никому не нужным их колхоз и затух, а о людях и говорить было нечего. Вот тут-то и Трофим чуть было не надломился. Да еще и Дарья с дочкой почти каждый день: «Из-за нас тебе плохо, парень. Верни нас в наш дом, развяжи себе руки!».

Молчал. Думал. Тянул хозяйство, снова молчал и думал. И вдруг, будто его подстегнули. Круглыми сутками стаскивал сушняк, пилил, колол дрова. По погоде уходил в тайгу, выкашивал траву на полянах и сушил. К осени ко всему этому добавил еще и сбор лесных ягод и грибов. К первому снегу в огороде стояли три огромных, аккуратно укрытых копны сена, а сарай в четыре слоя окружала поленница под самую крышу.

На несколько дней уехал в далекий город. Вернулся с торбой охотничьего снаряжения и каким-то инструментом.

Потом сходил к соседу, бывшему колхозному бригадиру, а когда вернулся, зашел к Дарье с дочкой, которые в большой комнате перебирали готовую сушку.

− Может не нужно, Тронь? − вдруг дрожащим голосом спросила слепая.

− Чего не нужно, Глаш? − удивленно отозвался Трофим.

− Уходить не нужно. − Со своей мягкой улыбкой ответила девушка и ее губы задрожали.

Трофим, было, аж растерялся от такой догадливости слепой, но потом справился с собой и коротко бросил: «Прослышал я, что в сопках, за березовой пустошью, золото водится. Пойду, посмотрю…».

− Так это же далеко. Больше двух недель только идти надо. − Испуганно и тихо проговорила Дарья.

− Ничего. Запасов у вас более чем на год. Если что, к бригадиру. А я пройдусь по тайге. Она поможет. Для всех − я на заработки в город.

Уходил Трофим через село, не оглядываясь. И только уже у опушки молодой рощи, где дорога разделялась на короткую ветку к тракту и две узких тропинки к темнеющей стене тайги, обвернулся. На крыльце своего дома увидел бледное пятно сарафана Глаши.

− Еще простудиться глупая, вышла в такую холодрыгу[2] раздетая, − успел подумать и, будто та могла увидеть, резко махнул рукой, жестом приказывая уйти в дом. Пятно исчезло.

Никогда до этого Трофим, то ли от своей жесткой внутри натуры, то ли от боязни, что его мысли могут услышать, не позволял себе даже думать о Глаше, всегда только убеждая себя в том, что он здоровый и крепкий обязан просто помочь этой крошке, а тут, как в предчувствии долгого отрыва, его просто пробило. Несколько часов, автоматом переставляя ноги, ничуть не сбавляя темпа, он шел и видел перед глазами лицо слепой, прекрасное, мягкое, с грустной улыбкой и ему все больше и больше казалось, что такие глубокие, серые кусочки неба на нем все же должны видеть. Да. Ему этого хотелось. Где-то еще в школе он впервые увидел маленькую Глашу, долго в мыслях сокрушался доставшейся той несправедливости и дал себе слово помочь девочке. Но, казалось, хоть и трудный, но, все же, простой путь к этому оборвался. И вот теперь…

Размышления пробил едва слышимый и неестественный в этих краях звук. Трофим остановился, осмотрелся. Обступившая тайга казалась какой-то продрогшей и замершей, будто пытающейся в своей всепоглощающей серости хоть на короткое время укрыться от несущейся на нее зимы. За день первый мороз немного отступил, оттаявшая поверхность веток и стволов поблескивала влагой, движения воздуха не было, голоса природы стали редкими и глухими. А тут… Трофим прислушался. Потом еще. Тоненький писк еще звучал, но казалось, он вот-вот затихнет, оборвется. Развернулся в сторону звука и, раздвигая заросли руками, согнув голову, чтобы ветки не лезли в лицо, тараном пробивал кусты. В какой-то момент, едва успел ухватиться ладонями за ветки, как под ногами раскрылась прорва. Так ему показалось в первое время. Но через секунды, оглядевшись, он уже понял, что это провал. Такие явления в тайге были редкостью и обычно колодцы осевшего грунта прикрывались сплетением веток и корней деревьев, а тут черная, огромная дыра со щетиной корней по стенам и глубиной метров пять. Со дна этой дыры достаточно явно и доносился это писк. Да еще вонь. Отступил. Скинул тяжелый рюкзак, ружье, отвязал кольцо каната. Со знанием дела закрепил конец каната на ближайшей осине, попробовал на крепость, другой конец сбросил в прорву. В кружеве корней спустился вниз. На самом дне гнилостная вонь просто забивала дыхание. Присветил фонариком и был поражен увиденным: возле противоположной стены провала лежало раздувшееся туловище огромной волчицы, а у ее ног еле-еле ползал маленький, серый комочек. Правда, он уже не ползал, а только слегка шевелился с каждым выбрасываемым наружу писком. Несколько движений фонариком и примерная картина произошедшего тут дней пять-шесть назад стала понятна.

Видимо, беременную волчицу настиг в тайге охотник. Успел вогнать в ее тело два жакана[3], но она влетела в чащу и исчезла. Обходной маневр следов подранка не нашел и охотник, не желая пробиваться в заросли, ушел ни с чем. А в это время на дне прорвы волчицу вместе с кровью оставляла жизнь, но природа все же дала ей шанс и почти на последних вдохах она успела родить одного…

Дышать было тяжело, и Трофим не стал дальше размышлять. Сунул серенький, невесомый комок за отворот полушубка и, подтягиваясь на канате на руках, а ногами упираясь на ступени корней в стене, покарабкался наверх.

Выбрался. Отдышался в стороне. Подумал. До ночи он не собирался останавливаться, а тут такая неожиданность. Уже по темному пришлось завернуть в ближайшую охотничью избу и сделать привал. Прошел всего лишь километров тридцать и, растапливая печь в избе, начал было подумывать о возвращении домой − не выбрасывать же волчонка просто так. А тот, уже в тепле, снова начал шевелиться и издавать свой писк, который Трофиму казался уже не жалобным, а требовательным.

С благодарностью подумал о Дарье, которая почти насильно впихнула ему в рюкзак две банки сгущенки. Достал одну, пробил дырку и выдавил в чайную ложку густой, сладкой молочной смеси. Разбавил кипятком, вкинул ломтик хлебного мякиша. Получившуюся кашицу ложил ложкой в ладошку и тыкал туда волчонка мордочкой. Когда на третий или четвертый раз мордочка раскрылась и с хлопками начала поглощать эту пищу, хоть еще и не умело, но с таким страшным голодом, подумал: «Сам понимает, что жить нужно…».

Проснулся от яркого света в окне избы, подумал, что проспал и уже день. Глянул на часы, увидел, что только четыре, а свет − яркое отражение луны от первого снега. Разогрел вчерашнюю кашу, позавтракал. Потыкал волчонка в остатки теплой молочной жижи и тот снова жадно съел ее.

К пяти вышел в дорогу. Решил не возвращаться.

Не смотря на снег и небольшой мороз, темпов не сбавлял. Комок маленького тельца за отворотом полушубка никак о себе не заявлял, только белой ворсой инея покрылась овчина в месте небольшой щели, откуда торчал темный бугорок его носа. До следующей зимовки добрался к ночи. Протопил. Поужинал. Как и до этого, покормил волчонка. Упал на хорошо покрытые душистым сеном доски деревянной кровати и провалился в сон.

В прошедшей части жизни Трофим крайне редко видел сны. Рациональный организм, выработав суточный ресурс, берег силы, и Трофим всегда спал крепко и ровно, не прерываясь ни на какие-то там причуды и видения. Так было и на этот раз. Но уже к утру ему пригрезилась не виданная до этого Москва и они с Глашей вдвоем возле красивого серого здания, а Глаша, смеющаяся и зрячая, стоит перед ним в ярком летнем платье, что-то говорит, брызжет из своих серых окошек искрами смеха и нежно гладит его по лицу теплой ладошкой. Это было так радостно, трепетно и одновременно неловко, что он просто отпрянул…

В одно мгновение сошел сон, открывшиеся глаза поймали серую таежную ночь, заглядывающую в небольшое окошко избы, сброшенный полушубок пустил к телу волну холодного воздуха, а сознание тут же вычислило причину прекрасного видения: маленький серый комок тыкался носом ему в щеку и едва слышно просительно повизгивал.

− Оживаешь, проголодался, зверюга? − ласково произнес, легонько прошелся ладонью по шерсти щенка и тут же подскочил. Изба прилично остыла, а на улице брал крепкий мороз.

Быстро растопил печь, снова разогрел вечернюю кашу с салом, а волчонку приготовил его молочную смесь. На этот раз тот уже бодро бегал по сену кровати, тыкался мордочкой в ладони и пытался задрать свою лобастую башку с белыми глазницами и удивительными белыми зрачками, чтобы увидеть свою «мать» во всей ее высоте и тут же заваливал на бок. На десяток минут выскочил из избы, чтобы собрать сушняка, взамен сожженному, и был поражен, когда входя в избу, чуть не наступил на волчонка, который слез с лежака, добрался до двери и тоже пытался выйти…

Уходили так же, как и вчера. Только теперь лобастая мордочка лежала в прорехе полушубка, наполовину высунувшись и осознанно наблюдая мир.

Первая неделя путешествия застала далеко за середину пути. Трофим торопился. В этих краях он был дважды с отцом летом, на каникулах, когда самой пустоши как таковой не было, а была тайга, больше березовая, чем кедровая. Потом был страшный пожар и после него остался огромный черный пустырь со щетиной обуглившихся пней, который и назвали березовой пустошью.

Вот в те их походы отец и рассказал сыну, что за пустошью есть огромное болото, которое защитной полосой охватывает богатый на кедровник и лесное зверье остров, что добраться на остров можно только среди зимы, когда болото замерзает.

Видел Трофим и это болото, с трудом просматриваемое даже в ясный летний день, и вершины кажущихся маревом скальных наслоений на той стороне, и подымающийся местами пар над болотной поймой, где были горячие родники, что и было причиной того, что болото долго не замерзало.

Гнало туда Трофима и кажущееся почти реальным убеждение, что там действительно есть золотоносная жила, найдя которую он сможет помочь Глаше. И это убеждение говорило не о желании обогатиться, его Трофим отвергал напрочь, твердым и неистребимым было одно стремление помочь слепой, чего бы это ни стоило.

Десять дней пути показали, что цель уже близко. В охотничьей избе, за сутки пути до пустоши, снова остановились. Волчонок не мог нарадоваться полученной свободе, резво носился по маленькому помещению, ударялся о стены и другие препятствия, смешно приседал при этом на задние лапы и, помотав головой, переворачивался и бежал обратно. Потом он стал, и белые огоньки взглянули в лицо Трофиму.

− У, обжора, всю сгущенку выел, и крупы на пару раз осталось, − засмеялся Трофим и ласково потрепал щенка по ушам, а тот отскочил и попытался легонько цапнуть Трофима за палец, ввязываясь в игру.

Почти сутки находились в заимке. Трофим сварил суп. Поел сам, дал щенку. Тот отворачивался, и все время обиженно поднимал свои белые зенки в лицо кормильцу.

− Понимаю, понимаю, не твое. Потерпи, Найда, будет и твое. Среди дня запер избу и ушел в тайгу. Щенка он окрестил Найдой, совсем не задумываясь, а просто оттолкнувшись от того факта, что он был найден.

Совсем скоро, в нетронутой человеком лесной глуши подстрелил огромного глухаря и по своим же следам в снегу пошел обратно.

Только открыл дверь в избу, как сразу же натолкнулся на сидящего у порога волчонка, который, насторожив уголки ушей и приподняв мордочку, внимательно смотрел на входящего. Видимо, подчиняясь вековому инстинкту, щенок учуял добычу, в его белых глазницах запрыгали радостные искорки, он подпрыгнул на месте и, выписывая дуги острым, похожим на шило хвостом, запрыгал вокруг охотника.

− Ну, нет уж, Найда, ты не волк, а собака и будешь есть то, что и хозяин. Отвыкай. − Бросил Трофим и принялся разделывать птицу. Он еще что-то поучительное высказывал волчонку, но тот, словно понял с первого раза − отошел к лежаку, положил свою лобастую голову на передние лапы и почти нерушимо и молча, лежал. Только белые зрачки исподлобья[4] наблюдали за движениями хозяина, а Трофим, наверное, впервые в жизни, длинно и подробно говорил о том, какова собачья роль и чего не следует делать собаке.

Мясо глухаря было жестковатым, но вкусным. Оба наслаждались и наедались от пуза. Только если по Трофиму это не было заметным, то у волчонка барабаном округлился живот, он с трудом добрался до своего лежака в углу и завалился в сон.

Еще почти сутки перехода и они вышли к пустоши. Ожидаемого голого пространства с занесенными снегами обгорелыми пнями не оказалось. На его месте раскинулось широченное поле молодого, почти в человеческий рост кустарника − оживали корни и семена березового леса, лишь изредка пробивали из-под снега изумрудом пирамидки молоденького кедра. По высокому, сухому шесту с куском тряпки на конце нашли землянку, Трофим разгреб снег над наклонной дверью входа под холмик и с трудом поднял тяжелый деревянный щит, подперев его палкой. По ступенькам пологого входа, пригибаясь, опустились вниз. Присветил. На удивление вошедший в землю сруб был сухим, а само помещение землянки просторным и тоже сухим. Печь, полати со слоем сена, запасы дров и другие принадлежности были на месте. Зажег свечку на столе, еще раз осмотрелся. В потолке, возле дымохода обнаружил небольшую дыру, прикрытую изнутри кусками металлической решетки, прибитой к потолку, а рядом, на полу, выгнутую пластину оргстекла, видимо часть окна вертолета. Занес свои вещи, выпустил на пол Найду и, прихватив лист оргстекла, выбрался на улицу. На макушке холма очистил от снега каменную трубу дымохода, поднял широкую доску прикрывающую дыру окна и приваленную каменной глыбой. На ее место положил лист оргстекла, придавив угол теми же доской и камнем. Теперь в землянке хоть какой-то, но день...

Пламя гуготело[5] в печи, шкварчал[6] на конфорке казанок с тающим снегом, землянка быстро наполнялась теплом. Пока Найда осторожно обходил и обнюхивал новое жилище, раскладывал свои пожитки, готовил еду, размышлял. Получалось, что только дождавшись крепких морозов, можно было надеяться на то, что болото замерзнет и будет возможность пройти на остров. Решил сначала обойти пустошь по периметру болота с юга и присмотреться. Но планы сорвала неожиданно начавшаяся метель. Хорошо, что успел запастись дровами, да закопал под снег у двери две замерзшие заячьи тушки. Почти семь суток единственное, что успевал сделать, так это пару раз на день с трудом отдавливал изнутри дверь землянки, очищал от снега и снова закрывал.

Пурга просто зверствовала. Она огромными вихрями поднимала массы снега, перебрасывала их из пустоты в тайгу, закидывала пространство новым и снова перебрасывала. Несокрушимая энергия природы, будто забавляясь, вкладывалась в эту затею и никак не иссякала.

Трофим за эти дни просто отоспался и в томительном ожидании вдруг начал разговаривать со щенком. Это выглядело немного странно. Но если бы кто видел?

Разбросав ноги и руки по сену полатей, молодой мужик лежал на спине в сумерках, озаряемых только пламенем печи, на его груди, положив морду на вытянутые лапы, лежал красиво и изящно сформировавшийся маленький зверь и острые концы его ушей едва вибрировали каждому Трофимовому слову, а два белых окошка глаз бледно отсвечивали.

В рассказах Трофима была его небольшая жизнь, ее события, но почти все они заканчивались бедой маленькой Глаши, восхищением от этого создания и страшной жаждой помочь ей.

Провожая Трофима, слепая незаметно сунула ему в карман рюкзака свою любимую вещичку − маленькую плюшевую собачку − и теперь эта собачка всегда лежала между Трофимом и Найдой и каждый раз, когда рука хозяина легонько гладила эту игрушку, Найда наклонялся к ней, обнюхивал, будто запоминая, и снова ложил голову на лапы…

По всем расчетам заканчивался декабрь, когда молодой охотник выбрался из плена и начал обследовать пустошь. Почти три недели многокилометровых выходов и возвращений положительного результата не дали. Не помогали даже короткие, широкие лыжи, найденные в землянке под стопой дров. Болото жило, дышало и бурлило, только местами, на широких кочках возвышаясь снежными шапками. О переходе по этим шапкам не стоило и думать, так как расстояния между ними как раз посередине широкой поймы увеличивалось до сотни метров. Оставалось ждать крещения с его морозами. Да и уставали в этих походах Трофим с Найдой прилично. Зато почти каждый день была свежая дичь, и они не голодали.

Щенок подрос, был крепким, игривым, много бегал. В продолжавшихся, если можно так сказать, беседах он вслушивался в каждое слово, и Трофиму казалось, что он начинает понимать сказанное. Чего только в одиночестве не бывает!

Трофим часто вспоминал дом, переживал как там обходятся без него оставленные женщины, снова и снова рассказывал о них Найде, который как-то будто заинтересованно наклонял свою лобастую башку в бок и белыми зрачками следил говорящего, будто читая его слова.

Еще две недели ожиданий и пошли такие морозы, что даже толстый земляной купол землянки по ночам ухал близкими разрывами замерзающей тверди.

Вышли в разведку и, убедившись, что болото прихватило, торопливо собрались. Только-только начало сереть началом следующего дня, оставили землянку.

Мороз держал так надежно, что яркое, ослепительное солнце даже в полном безветрии не давало тепла, а Найда то и дело пытался вжаться в углубления под нависшими снежными холмами, иногда поскуливал, поджимал лапы и просился на руки.

− Терпи, друг, это твоя стихия, да и тяжеловат ты уже, − смеялся Трофим, останавливался, очищал лапы животного от ледяных сосулек, растирал, давал кусочек замерзшего вареного мяса.

Подошли к болоту к середине дня, несколько времени шли берегом. Памятуя советы отца, Трофим выбирал дорогу, отыскивая следы зверья туда или оттуда. Их было много, но все мелкие и гарантии не давали. Только когда обнаружил глубокие вмятины от круглых копыт оленя, решился.

У берега проблем не возникало, но уже через километр, где вязкая болотная жижа выглядела гладкой и железно-ржавой, пошло незначительное прогибание и потрескивание. Надел лыжи и почувствовал себя надежней.

Почти к сумеркам, войдя в полосу векового кедровника, понял, что они уже на острове.

Снова, ориентируясь на рассказы отца, повернул на север и еще полчаса пробирались к отблескивающим в последних лучах закатного солнца нагромождениям скал. Где-то тут должна была быть пещера, в которой крайне редкие гости этих мест останавливались. Как говорил отец, вход к ней от ветров прикрывали два огромных валуна, какой-то неведомой силой сложенные друг на друга, как две подушки, а на узкой щели самого входа лежала тяжелая деревянная ляда[7] из ровных дубовых кольев, крест-накрест сшитых между собой двумя металлическими полосками. Там, в начале века проживал убежавший от мира отшельник. Но потом болото по кольцу многократно захватило тайгу, превратилось в непроходимую, зыбкую, всепоглощающую кашу, проходы на остров стали редкостью, а отшельник исчез, как сгинул.

На две каменных подушки Трофим натолкнулся почти сразу. Обошел, оглянул толстый слой нетронутого снега. Его хлопья облепили стену скалы высоко вверх, и Трофим концом деревянного шеста сбивал эту снежную накипь до тех пор, пока удары о стену не отдали приглушенным гулом.

Скинул рюкзак, концом широкой лыжи начал откапывать снег. Найда радостно суетился, повизгивал и тоже пытался отгребать комки снега лапами.

Внутреннее пространство небольшого помещения пещеры в пламени свечи проявилось низким склепом с двумя полками под дальней стеной под стол и лежак, глубокой нишей рядом с входом, с черными от сажи стенками и потолком, и толстой, железной перекладиной над предполагаемым кострищем. Немного выше перекладины в стене была почти круглая дыра, плотно закрытая изнутри тяжелым камнем, а снаружи забитая снегом. Возле кострища лежал перевернутый вверх дном казанок и еще какие-то железяки.

− Жилище достаточно уютное. Давай, брат Найда, обустраиваться на ночь. Остальным займемся завтра. − Трофим оставил вещи, прихватил топорик, и радостный щенок тут же шмыгнул следом за ним в обжигающий мороз наружу.

Сушняка для костра хватало. Не было проблем и с кедровыми лапами для постели.

К ночи потрескивал прогорающий костер, блаженное тепло заполняло пещеру. Трофим засыпал, прикрыв полушубком спину. Сыто сопел, уткнув морду ему под левую мышку, волчонок. Казалось, что почти половина задуманного плана выполнена и оставалось дождаться тепла, а потом и следующей зимы, чтобы тронуться в обратный путь.

Проснулся от достающего со всех сторон холода. Только правому боку, где во всю длину вытянулся щенок, было тепло. Подскочил, на едва окрашенные искорки затухшего костра набросал куски сухой коры и веток, дождался пламени и, зябко ежась, грелся, пока костер разгорался.

Найда подскочил с лежака, подбежал, сел рядом. Треугольнички его ушей ждали, а светлые зрачки глаз вопрошали: «Ну, говори, говори!».

− А что говорить? − будто в ответ отозвался Трофим. − Вырос ты, друг, уже в приличную дворнягу. Природа принимает тебя. Решай.

Белые зрачки заискрились, будто понимая, щенок подскочил, потерся мордой о ладонь хозяина.

− Ну, ну. − Улыбнулся Трофим. − Твое дело. Я от друзей не отказываюсь никогда. Только под тебя ли это?

На следующий день заготавливали дрова, обходили остров. По границам кедровника и местами черных обвалов берега определили размеры острова. Получалось, что сравнивая с тем, что говорил отец, остров уменьшился почти в полтора раза: его длина была километра три, а ширина − примерно до километра. Только взгорки скал, за которые казалось и держалась крохотная суша, никак не изменили своего очертания в сравнении с описанными отцом.

Потом охотились, многократно выходили на замерзшее болото. Но даже в эти жуткие морозы оно было полностью проходимым только в трех местах. А так, почти по всей округе булькало и парило серое болотное месиво. Все три прохода на ту сторону на снежном покрывале отмечались следами мелкого зверья, а в одном месте и несколькими следами оленей и двумя широкими − лосей.

Ровно неделя ежедневных походов ничего, кроме знания территории, не дала. Единственное, на что обратил внимание Трофим в последний день, так это то, что новых следов на остров и с него нигде не было. Окно перехода закрылось до следующих морозов ровно через год.

Дни текли монотонно и однообразно: обход острова, заготовка дров, охота. Иногда гоняли с Найдой наперегонки. Трофим со свистом несся по склону на лыжах, а волчонок стремительными прыжками то догонял его, то зигзагами петлял сзади, то вдруг обогнав, разворачивался и прыгал прямо на спину, пытаясь сбить с ног. Когда это ему удавалось, клубком катались в снегу под хохот Трофима и незлобное рычание зверя. Вечерами же долго и обо всем разговаривали. Только Трофим говорил, будто прорвало его за долгие годы, а Найда вращал лобастой башкой, слушал, сбрасывая на того из белых зрачков любопытные искорки.

Как-то у них получалось само: охотник просил поднести то пару полен[8], то топорик, а то и замерзшую тушку убитого зайца, а волчонок шел, цапал зубами именно то, что требовал хозяин, и послушно подносил.

Когда же бывало у Трофима что-то не получалось, и он сердился и грубил, зверь смотрел на него обижено, опускал свою башку, поджимал хвост, уходил в угол и молча там сидел, не глядя в сторону хозяина.

− Ладно, ладно, прости, брат, − через время произносил хозяин, и серый комок мышц в мгновение срывался с места, подбегал к тому и уже весело и преданно смотрел ему в глаза.

Таежная весна еще только осторожно вступала в холодное зимнее царство, а на крохотном, окруженном теплым болотом острове уже сходил снег и черные проталины обозначались мелкими и робкими зелеными росточками. Зато, когда пришел май, этот процесс стал почти стремительным: в одну ночь комочками почек зазеленели деревья, в несколько дней зацвели мелким цветом прогретые солнцем поляны и плеши, звонко и радостно засвистел, затрещал, защелкал окружающий мир. Берега острова в своих обвалах, пожухлой прошлогодней поросли и торчащих наискосок и почти параллельно упавших стволах деревьев открыли рядом с этой красотой жизни и жуткую правду, болото медленно поедало сушу.

День за днем Трофим с Найдой тщательно обследовали остров. Сотни гнезд и лежек[9] непуганых птиц и зверя, а следов разработки золотоносной жилы не было.

− Откуда же эти сказки у народа? − все чаще задавал себе вопрос Трофим. − Неужели его мечта помочь слепой окажется несбыточной?

Еще месяц тщательных обследований и остался только клочок скальных нагромождений. Даже Найда, наблюдая поиски хозяина, начал обнюхивать местность и заглядывать в ее скрытые уголки.

К сентябрю облазили и скалы. Ни малейшего намека.

− Стреляем мы вхолостую, брат Найда, − грустно бросил Трофим, когда они вернулись с очередных поисков, − пустыми будем возвращаться домой. А так не хотелось… Наверное, болото проглотило нашу надежду…

Трофим сел на каменный лежак и задумался, просчитывая, где же еще необходимо поискать еще раз.

Волчонок несколько времени сидел у входа в пещеру, наблюдал за поведением хозяина и слушал его грустные слова. Вдруг он стал, повел башкой по сторонам, смешно свел треугольники ушей вершинами и, уткнув нос в пол пещеры у стены, медленно